Лицом к лицу

Игры быстро заставляют его поверить в собственную легенду. Ён Иль становится не просто глупой выдумкой для отвода глаз — эта роль садится на него до безобразия хорошо. Теперь он чувствует его: страх за жену и ребёнка, ярость к системе, даже странную, болезненную привязанность к тем, кто оказался с ним в одной ловушке. Ён Иль заводит друзей и борется за свою жизнь, пока где-то далеко фронтмен руководит играми насмерть. Его товарищи по несчастью открываются ему, некоторые с пониманием выслушивают откровения друг друга, а сам он с удовольствием невпопад шутит. Ён Иль искренен в своих словах, мотивах и чувствах, и так хочется как можно дольше не думать о том, что не всем из его команды суждено реализовать свои мечты. — Кажется, вы заигрались, Ён Иль, — хрипит могильный голос где-то на периферии сознания. Тело оказывается слишком ленивым, слишком тяжелым и немощным, чтобы среагировать на возможную опасность. Впрочем, чужого присутствия он совсем не ощущает, инстинкты не бьют тревогу, Туман в голове и спутанные мысли… Неудивительно, учитывая, сколько стресса несли в себе последние пару дней. Сон — или воспоминание — разваливается по краям. Пространство вокруг медленно дрожит. Ён Иль пробует двинуть рукой — безуспешно. Он чувствует себя, как под сильным снотворным или после очередной ночи в пьяном беспамятстве. Он лежит в кресле, в том самом кресле. Кожаная обивка липнет к телу. Экран перед ним мерцает: на нём — лица погибших, давно мёртвых и смутно знакомых людей. Это игроки, выбывшие ещё несколько лет назад. Но стоит всмотреться, и их черты теряются, будто кто-то стёр их старым дешёвым ластиком, не оставив ничего кроме разводов. Фронтмен появляется из-за спины беззвучно. Его тень падает на экран, и тот тухнет. Ён Иль не успевает сказать ни слова, когда грубые пальцы в перчатке хватают его за челюсть и с силой сжимают. Губы раздвигаются, и в рот проникает палец. Вяжущий вкус искусственной кожи, пыль, копоть. Ён Иль мотает головой, но не может вырваться. — Вы даже не представляете, как хорошо играете себя, — говорит Фронтмен, в одно мгновение оказываясь прямо перед ним. Невидимые путы на запястьях стягиваются сами — как будто откликаются на страх. Он хочет закричать, но язык придавлен, глотка сжата. Мрачная фигура раздвигает его ноги и прижимается пахом. Всё кажется до ужаса настоящим. — Такой молчаливый, — шепчет Фронтмен. — Разве не этого вы хотели? Слюна скапливается, стекает по подбородку. Ён Иль бьется в панике, но… тело предаёт. На грани стыда он чувствует, как возбуждение и правда предательски сжимает низ живота. Чистая физиология, с которой невозможно бороться. Он не хотел… или хотел? Кто вообще этот человек? Осознание прошибает, будто током, воспоминания ярко врезаются в мозг и пульсируют в висках, будто мигрень — это его роль, он должен быть на этом месте, это его маска и вечно пахнущие страданиями перчатки. Ён Иль вновь дёргается. — Смирно, — приказывает Фронтмен. Он бьёт его по лицу, а следом прижимает мокрую от слюны перчатку к горлу и вдавливает тело Ён Иля глубже в кресло. — Я не разрешал двигаться, — монотонно продолжает он, наклоняясь ближе. Модификатор не скрывает смешок, стоит Ён Илю свести брови — Поняли наконец? Воздух перекрыт, но кислородное голодание не наступает, почему-то ему иррационально не хочется вырываться. “Кто?..” — не успевает закончить мысль Ён Иль, как ему отвечают вслух. — Я — Ин Хо. Лучше спросите себя, кто вы. Ён Иль игнорирует бессмысленный вопрос, собирает все силы, что может найти. Пытается подняться, но ему вновь это не удаётся. Руки не связаны — но будто не принадлежат ему. Только когда он резко дёргается, будто из ниоткуда появляются верёвки. На этот раз их становится отчётливо видно, и грубое волокно болезненно врезается в кожу. Его колени сильнее расползаются в стороны, когда Фронтмен наваливается сверху, тяжёлый и неумолимый. Давление между ног усиливается — сначала просто плотное прикосновение через ткань, потом настойчивое и неотступное скольжение. Ён Иль дёргается, судорожно втягивает воздух, но не может отвести взгляда. Веки не закрываются. Он видит всё: как чёрная перчатка отводит его бедро в сторону, как вторая сжимает талию, будто закрепляет его на месте. — Не двигаться. Штаны стягивают с него рывком. Футболка рвётся — грубо, без церемоний, как будто он не человек, а дешевая кукла, которую хотят разобрать по частям. — Вот так, — говорит Фронтмен, проводя пальцами по внутренней стороне бедра. — И даже не сопротивляетесь. Вам нравится так, да? Его дыхание сбивается, сердце колотится, живот сводит от страха. Это слишком быстро, слишком близко. Он не хотел, совершенно точно не хотел ничего подобного. — Какой вы мокрый, — тихо раздаётся над ухом, бесцеремонное прикосновение ко входу, и он… действительно мокрый. Это невозможно, это не должно так работать. — Вы же этого хотели. Вместо ответа — только судорожный вдох. Ён Иль каждой клеточкой ощущает стыд, расползающийся по позвоночнику липким туманом. Он реагирует на всё это. Его член твердеет на глазах. Он пытается отвернуться, но даже голова не слушается, только глаза бегают по пустым рамам на стенах, где должны быть картины. Там теперь — либо гротескные гримасы, либо просто зияющая пустота. Ин Хо входит в него медленно. Сначала тупое, плотное давление, а потом — резкая вспышка, отдающая в копчик. Его растягивают, он захлёбывается воздухом, рвёт связки на беззвучном крике. Даже не знает, чувствует ли боль или только идею боли, идею того, что должно быть больно. Ин Хо двигается в нём на удивление свободно и плавно, как будто так и должно быть. Он задыхается от чужого вторжения, сдавленного ужаса. Его тело дрожит, спина выгибается. Всё, что он может — это чувствовать. Чувствовать, как его берут, по-животному, уперевшись в него бёдрами. Давя, прижимая, фиксируя жёсткой хваткой. — Ваше тело, похоже, не против, — его голос вибрирует не рядом, а прямо внутри Ён Иля. И это — самое страшное. Потому что он не уверен, протестует ли тело. Он хочет, чтобы всё остановилось — и в то же время не может перестать дрожать от пульсации внутри себя. Когда Ин Хо входит глубже, заполняя всё, захватывая дыхание, Ён Иль внезапно ловит себя на мысли, что начинает сдаваться, словно его подменили, и он сам выбрал оказаться здесь, вежливо попросив, чтобы его взяли. Тело покорно, оно впускает и даже тянется навстречу. Ин Хо двигается методично, без спешки, будто наказывает. Ён Иль хватает ртом воздух, но крик не выходит. Рот опять затыкают пальцы, перчатка душит его запахом пороха, страха и крепкого алкоголя. Он тонет. Сначала медленно, сопротивляясь, напрягая каждый мускул, сжав зубы до скрежета. Но тело его не слушается. Оно не рвётся больше прочь, не протестует, послушно впитывает движения Ин Хо, запоминает ритм, отвечает на толчки всё более плавно, почти преданно. Страх сжимается в узел где-то под рёбрами и растворяется, на его месте остаётся только жар: сладкий, липкий, расползающийся по животу, по бёдрам, между ног. Толчки уже не пугают — они распаляют. Ён Иль всё ещё дрожит, но теперь иначе. Его охватывает лихорадка, всё тело чувствительное, как оголённый нерв. Каждый сантиметр под кожей знает: его берут, жестко и нарочно медленно. Ин Хо снова зажимает ему горло. Не сильно — просто фиксирует, держит, как будто говорит: «Твоя воля здесь больше не имеет значения». И Ён Иль не спорит, он хрипло выдыхает и сам толкается навстречу. Реальность теряет форму: стены будто танцуют, пульсируют, текут. Мир дрожит, пространство рассыпается и снова собирается в единое целое. Это похоже на сумасшествие, Ён Иль чувствует, что должен бы испугаться — но не может. Он… наслаждается. Наконец, он решает: если это сон — он хочет остаться. Хочет остаться в этом жаре, в этом унижении, в этом странном роде нежности, в котором он растворяется до костей. Хочет узнать, как он выглядит со стороны. Как его трахают, как он стонет, как стыд и удовольствие стирают границы между страхом и желанием. Ин Хо не говорит ни слова. Только дышит рядом — медленно и тяжело. Он чувствует, как бёдра дрожат, как пальцы почти не двигаются, руки сползают вниз по плечам фронтмена, не сумев зацепиться. Тело ватное и неуклюжее, оно всё ещё не принадлежит ему, двигается рывками, как марионетка. Но реагирует. Реагирует на каждый толчок, на каждую ласку, на каждое «хороший» — так, как будто это и есть цель его существования. Жар течёт по позвоночнику, жжёт промежность, скручивает в животе узел из стыда и возбуждения. Он слышит себя: хриплые, хлюпающие всхлипы, грязные, ненасытные. Он хочет сдаться целиком. Ён Иль больше не играет человека — он выпал из роли. Просто отверстие, просто голос, стонущий и принимающий. Его язык высовывается сам по себе, губы приоткрываются. Он кается, он смиряется и наслаждается тем, что жалок. Ин Хо толкается с новой силой, и в нём слышится раздражение — будто Ён Иль слишком быстро сдался. Будто должен был сопротивляться дольше. — Наслаждаетесь тем, что вас используют как вещь? — сипит он в ухо роботизированным голосом. — Жалкое, мокрое животное. И Ён Иль не в силах возразить. Он стонет в ответ так, что в голосе слышится почти благодарность. Тело изгибается, выгибается, пытается принять, но ещё не умеет. Слишком слабое и сломанное. Но послушное. Только одна мысль остаётся цепким якорем: он должен увидеть лицо. Настоящее. Он должен доказать себе, что это сон. Он сосредотачивает остатки воли. Собирает всё для одного рывка. Руки дрожат, пальцы почти не слушаются, но всё же хватаются за края маски. Ён Иль Срывает её одним движением — неловко, почти слепо, будто проваливается в собственное движение. Пальцы сами находят то, что нужно, тянут, царапают, и маска исчезает, растворяясь в пространстве, как будто никогда не была частью реальности. Под ней — ничего. Ни лица, ни кожи, ни следов человека. Просто зияющая чёрная пустота, как отсутствие сигнала в старом телевизоре, как если бы материя, из которой состоит весь мир, случайно дала брешь. И Ён Иль не пугается, наоборот — что-то внутри него, давно дрожащее и цепляющееся за остатки реальности, внезапно отступает. Он смотрит в эту черноту — и глаза закатываются, не от ужаса, а от странного, сладкого осознания. Будто он всегда чувствовал эту пустоту за маской, и теперь она просто вышла наружу. И это не враг, не угроза. Это — он сам. Его резко и грубо разворачивают. член не выходит из его тела, продолжает растягивать и жарко пульсировать. Кресло преобразуется. Без звука, без жеста, без объяснений. Его спинка опадает, обвисает, как будто была иллюзией. Подлокотники сползают вниз, утекают в стороны, растворяются в пространстве, и поверхность под ним выгибается, выпрямляется. Это уже не кресло, это ложе, не имеющее конкретной формы или названия. Стол. Кровать. Что-то плоское, твёрдое и неподвижное. Его утыкают лицом в эту поверхность. Колени разъехались, бёдра приподняты, ягодицы — оголены, раскрыты. Это, должно быть, идеальное приглашающее зрелище. Он чувствует, как руки тянут его за талию, насаживая глубже на член. Ин Хо наваливается сверху. Давит животом на поясницу, грудью на лопатки. Скользит в нём так правильно, приятно и свободно, что голова идет кругом. Ин Хо резко перехватывает его запястья, отводит назад. Руки скрещивают за спиной на уровне поясницы почти до боли. Пальцы впиваются в кожу, будто кандалы. Ён Иль дёргается, но напрасно: хватка от этого становится только крепче и настойчивее. Его фиксируют, разворачивают полностью — будто запирают в неудобной позе. Дальше всё становится только быстрее и жёстче. В него входят до основания, с оттяжкой. Он теряется, всё внутри натянуто до предела. Ин Хо двигается в нём яростно, будто вырывает обратно то, что когда-то отдал. Он держит его мёртвой хваткой, нависает, пустота хрипло дышит в затылок. Ён Иль вывернут, до дрожи уязвим. Всё, что он может — это брать от момента всё и позволять брать себя. Он близко. Стоит Ин Хо изменить угол — и позвоночник сам выгибается, дыхание сбивается, внутренности сводит в раскалённый узел, глаза стекленеют. И когда член внутри резко дёргается, глубоко, он срывается. Молится, чтобы ему позволили кончить, но пальцы Ин Хо скользят вниз, сжимаются у самого основания его члена. Ён Иль всхлипывает, выгибается. Он не может кончить, не может даже пошевелиться. Всё тело дрожит от изматывающего напряжения. — Скажи, кто ты, — требует Ин Хо, оставив позади формальности. — Я… я… — он захлёбывается, не в силах выдавить из себя ничего, кроме хрипов и воздуха. Он будто парализован. Возбуждение бьёт током, а ноги не слушаются. И Ин Хо снова берёт его. — Ты должен был управлять... как так вышло, — говорит он, двигаясь быстрее. — что сейчас не ты держишь вожжи? С каждым толчком он будто вбивает эту мысль в него. Ён Иль не сопротивляется ей. Не потому что не может, а потому что больше не хочет. Ин Хо движется в нём размеренно, будто смакует момент между «ещё» и «слишком». Руки в перчатках обхватывают его член плотнее. Ён Иль срывается с последнего остатка самообладания, дергается — и тут же чувствует: сжатие. Резкое. Почти жестокое. Боль вспыхивает, мгновенная, жгучая и сладостная. Он не успевает вскрикнуть — хлопок. Раскрытая ладонь хлещет по бедру. Он стонет от сладкой боли хрипло и беспомощно. И открывает глаза. Резко садится на койке, сбрасывая с груди одеяло, задыхаясь, будто только что вынырнул из воды. Горло пересохло, шея влажная, а всё тело дрожит. Он оглядывается по сторонам и понимает — он в комнате для игроков. Здесь лишь тусклый свет, шум чужого дыхания, шорох простыней и редкие всхлипы с соседних коек. Здесь нет кого-то, кто нависает над ним и вторгается глубоко в тело. Он всё ещё твёрд, ткань спортивных штанов позорно натянута. Сердце колотится — слишком громко, как сирена тревоги, пока в голове пульсирует имя. Ин Хо. Он прикрывает лицо ладонями. Воздух вокруг холодный, но лицо — в огне. — Ён Иль? — шёпотом зовут из темноты. Он вздрагивает. Поднимает голову и замечает Ки Хуна, что обеспокоенно смотрит на него — Вам тоже снятся кошмары? Его голос тихий и мягкий, хрипловатый от сна, но сквозит тревогой. Ён Иль не находит, что ответить. Ки Хун осторожно присаживается на соседнюю койку, чуть подогнув ноги. Он склоняется ближе, осторожно касается потного лба тыльной стороной ладони, от него веет, пыльной тканью и чем-то невинным, бытовым. Контраст со сном оглушает. Ён Иль кивает — резко, почти нервно. Сердце всё ещё бешено колотится. Возбуждение никак не утихает. Он молчит. — Простите, — шепчет он, — может, это из-за того, что я рассказал, — Ки Хун отводит взгляд в сторону. — Подъём совсем скоро. Вам стоит умыться, у меня осталось немного воды с вечера. Ён Иль поворачивает к нему голову, подтягивает ноги поближе к себе, и дотягивается до кофты, висящей в ногах его койки. — Не стоит, я справлюсь — хрипло отвечает он. — Спасибо, господин Ки Хун. Он встаёт, ловко и непринуждённо прикрывшись. Завязывает рукава кофты на поясе и медленно, почти с вызовом, не оборачиваясь, уходит прочь. Негнущиеся ноги напоминают ему о ярких картинках из сна. Он с трудом держит себя в руках, пока не закрывается в тусклой, ободранной кабинке. Ладони дрожат. Он опирается о стену и, едва коснувшись себя, снова видит его лицо — маску, перчатки, слышит дыхание и слова. "Смирно." "Какой вы мокрый." “Скажи, кто ты.” Он стонет в руку. И больше уже не сдерживается. Быть Фронтменом — его роль, и ему больше не стоит забываться в сладкой иллюзии отсутствия контроля над ситуацией. Пора прекратить этот цирк, и вернуться к своим обязанностям. Он — Ин Хо. Не Ён Иль.