Раскрашенные чайки

– Ты! Ты это сделал! Ты ты ты, ублюдок.

***

Томми очнулся в холодном поту, жадно глотая ртом воздух и судорожно выдыхая сквозь зубы. "Сон, сон, это просто блядский сон" – говорил он себе, вытирая катящиеся по щекам слёзы. Просто блядский сон преследовал его уже несколько дней, он приходил медленно, расставляя картинку как фигуры на шахматной доске. Чёрно-белое доска с тридцатью двумя фигурами. Чёрное поле с чёрными и красными фигурами, а в руки играющим больно впиваются высокие верхушки сосен, окружающие доску. "Слёзы пруда продолжают свой путь, разбросанные, разбросанные по каплям" Вот к ним идут красные фигуры, перемешиваясь с толпой позади, но их радостные возгласы утонули с пульсацией в висках, болезненной, тянущей, нестерпимой. Томас поднёс руки с ледяной водой к себе и резко плеснул её на лицо, безразлично рассматривая в зеркале как холодные капли перемешиваются с обжигающими слезами, медленно побеждая подступившее отчаяние, заморозив собой каждую мышцу, отвечающую за какую-либо эмоцию. Грязные, мерзкие, нежеланные слёзы опаляли щёки и у него не было возможности спрятать их куда-либо, как и не было возможности спрятаться самому. Спрятать себя, спрятать белобрысого голландца. Спрятаться от всего мира и никогда больше не напоминать о своём существовании этой утонувшей в крови Земле. Пальцы аккуратно коснулись зашитой раны на плече, и тут же сжали кожу вокруг, болезненно оттягивая затвердевшую бордовую корку. Но даже это не помогло ощутить ни малейшего чувства: боли, грусти, сожаления, печали. Всё это застыло в склизком коллагеновом бульоне из пережитых когда-то эмоций, не желая больше вырываться наружу. Он как в тумане побрёл обратно к койке, но ложится не стал, просто застыв в сидячем положении и глядя в окно, где колючая ветвь сосны больно скреблась о холодное стекло, оставляя на нём невидимые царапины. И с каждым дуновением ветра и раскачиванием этой ветви невидимые царапины открывались и в сердце Томми. Орган будто перестал переносить кровь по венам и артериям, застыв как ненужный хозяину хлам, как и весь организм Томми, который ощущался как бесполезный набор мышц и тканей, поминутно ломающийся от ненадобности. Чужие руки каждое утро умывали серую кожу на исхудавшем лице. Чужие ноги волочили тяжёлый суп набор по холодному кафелю больничных помещений. Чужие вены медленно переносили по сосудистой системе прозрачные пузырящиеся на ложке жидкости. И весь этот цикл изо дня в день мотал чужое тело по мёртвой реке Стикс из древнегреческой мифологии. Уставшие глаза поднялись чтобы посмотреть на севшего на карниз воробья, который быстро перепрыгивая, выковыривал что-то из деревянных палок. – Я так устал, – промямлили пересохшие губы сидящей за окном птице, – что ты сделала со мной... Казалось комочек перьев высунул коротенькую шею, нагибая голову вбок и всматриваясь большим чёрным глазом в силуэт за окном. – Это всё ты, ты ты ты – кричал Пуришич, уже доставая пистолет из кобуры. Часть немцев уже начала подбегать к нему, пытаясь отцепить мужчину от распластавшегося по земле тела. К Томми подбежал Ильич, выхватывая остывший пистолет и что-то начал кричать ему, но тот не слышал, не смея оторвать взгляд от измазанной в крови светлой головы. Может он и не ясно видел всю картину, но чувствовал что руки Марко измазанные в крови, как и его. Он опустил взгляд на них, когда его уже начали встряхивать. К Ильичу подбежал Руслан и тоже принялся приводить товарища в чувства. Пуришичу наконец удалось вырваться из хватки солдат и он быстро ринулся по полю в сторону красных, сжимая в руке свой вальтер. Сметённые ситуацией ряды солдат по началу не заметили его резкого передвижения, а когда уже принялись расчехлять оружие было поздно. – Твою мать, – проорал Ильич, когда обернулся на крики своих ребят. Марко остановился в шагах двадцати от троицы и тут же направил на них пистолет, спустив предохранитель. Всё произошло за считанные секунды, которые растянулись в бесконечно длинную цепь событий. Птица опустила голову, снова заинтересовавшись чем-то в раме, и отвлекла погрузившегося в воспоминания офицера. Сердце болезненно заныло от всплывающих картин, но он снова на секунду ощутил себя живым, просто в прошлом. Томас всё таки лёг на кровать, поджав под себя ноги, и болезненно зажмурился предвкушая печаль от вновь пронзающей его голову боли, шевелящейся как червь в сгнившем яблоке. Вот он стоит, чуть закрытый Ильичом и в следующий же момент тело товарища сильно содрогается, а потом снова и снова. Плечо Томаса пронизывает разрывающая боль и он машинально хватается за него, чувствуя на пальцах хлынувшую из раны кровь. Илья падает на колени, к нему подбегает Руслан, обхватывая того руками. На мундире лейтенанта начали расползаться багровые разводы. Вот Руслан что-то крича, выхватывает из рук Ильича пистолет Томаса и направляет его в сторону Марко, разряжая шесть пуль в осталбеневшее тело Пуришича. Тот покрывается рваными ранами, медленно окрашиваясь в красный. Их больше чем было пуль в пистолете Томми, намного. Пулевые ранения от ружей и пистолетов с разных сторон изрешетили его, и он упал на землю мелко дёргаясь и захлёбываясь в собственной крови. А дальше всё поплыло. Томас склонился к телу Ильи, пытаясь поднять его, пытался обнять, сделать что-нибудь, но сам упал рядом, измазавшись в грязной земле и крови. Боль от плеча растекалась по всему телу, а обугленные края мундира прилипли к коже. Кто-то кричал, может быть он сам, разобрать уже было невозможно. Томас больно зажмурился, чувствуя как обжигающая жидкость впивалась в кожу на руках, разливаясь по кровеносной системе. Артерии не справлялись с переносом раскалённой до невозможных температур крови, кислород, вступая в реакцию сильным теплом начинал взрываться прямо в обессилевшим теле. Любые звуки застревали в горле, утопая и захлёбываясь в раскалённой жиже. – Ты! Ты это сделал! Ты ты ты, ублюдок! – закричал Руслан. Томми очнулся в холодном поту, жадно глотая ртом воздух и судорожно выдыхая сквозь зубы. Томас поднёс руки с ледяной водой к себе и резко плеснул её на лицо. Пальцы аккуратно коснулись зашитой раны на плече, и тут же сжали кожу вокруг, болезненно оттягивая затвердевшую бордовую корку. Он как в тумане побрёл обратно к койке. Чужие руки каждое утро умывали серую кожу на исхудавшем лице. Чужие ноги волочили тяжёлый суп набор по холодному кафелю больничных помещений. Чужие вены медленно переносили по сосудистой системе прозрачные пузырящиеся на ложке жидкости. И весь этот цикл изо дня в день мотал чужое тело по мёртвой реке Стикс из древнегреческой мифологии. И весь этот цикл изо дня в день мотал чужое тело по мёртвой реке Стикс. И весь этот цикл изо дня в день мотал чужое тело. И весь этот цикл изо дня в день. И весь этот цикл. И этот цикл.

***

Однажды проснувшись Томми прищурился от заглядывающего в окно солнце. Он как всегда поднялся, отряхивая промокшую от пота постель. Он сделал все утренние процедуры, добрёл до перевязочных кабинетов, где ему сменили пропитанные гноем бинты. Отправился к стойке регистрации, осматривая лежавших по стенам коридора раненых, на автомате расписался на разрешении о получении лекарств и вернулся в свою палату. Солнце всё ярче светило сквозь пыльное стекло, разбиваясь на скачущих по комнате солнечных зайчиков. Томас всё ещё неотрывно смотрел на ветки сосны, царапающие стекло и на вчерашнего гостя, который всё также что-то ковырял в карнизе. Тревожная тошнота отошла на второй план, чему свидетельством были кровавые точки на сгибах локтя. Казалось комочек перьев высунул коротенькую шею, нагибая голову вбок и всматриваясь большим чёрным глазом в такие же чёрные зрачки Томаса. Томми сорвался с места, подходя к прикроватной тумбочке. Чёрный глаз птицы, как дуло пистолета смотрел прямо в лоб Томми. Он сжал пальцы на тёмном металле, подошёл обратно к кровати и сел, только теперь спиной к окну. Долго он всматривался в чёрную дыру, направленную на него. Мысли проносились в голове, долгие, тягучие, не обременённые страхом, так как его эндокринная система, как и все остальные, не работала на него, отказавшись выделять любые гормоны, в том числе и адреналин, так мешавший ему всю его жизнь. Всю жизнь он от чего-то убегал. Убежал из дома, скитаясь по улицам Талина, сбежал из Эстонии, присоединившись к красным. Сбежал от груза ответственности за жизнь любимого человека... за жизнь без него, Томаса. А теперь, Томми усмехнулся, он сбегает от жизни, обременённой вечными истязаниями за отнятые в боях души, за отнятые по его вине души близких. Он хоть и знал что его не ждут там не белые облака с радугами и беззаботная бестелесная вечная жизнь, не Йост..., но всё же это было лучше донашивания пустой оболочки ещё каких-то добрых шестьдесят лет. Он просто знал что уже давно лишний, ещё с самого детства и до сегодняшнего дня. Он просто устал. Не оставляя себе больше времени на раздумья, он широко раскрыл глаза, и плотно приставил к вспотевшему лбу ствол. "Главное управление офицеру Тому" Вдох "Главное управление офицеру Тому " Выдох "Примите свои таблетки и наденьте шлем" Вдох (Десять) "Главное управление офицеру Тому " (Девять) Выдох (Восемь) "Начало обратного отсчёта, всё включено" (Семь) Вдох (Шесть) "Проверьте предохранитель" (Пять) Выдох (Четыре) "И Бог вам в помощь" (Три, два, один) Раздался щелчок заклинившего предохранителя. "Это главное управление офицеру Тому. Вы сделали это"

***

Это офицер Том для наземного управления! Я прохожу через эту дверь И плыву самым необычным образом, И звёзды сегодня выглядят совсем иначе, Ведь я здесь — парю в пернатом теле высоко над миром. И планета Земля раскрашена в красный, и я ничего не могу с этим поделать.

***