Новый рассвет "Кино"

Из магнитолы Виктора Цоя доносился надрывный голос Роберта Смита. The Cure заливали салон старенького «Москвича» своей меланхолией. Сам Цой, погруженный в собственные мысли, рассеянно крутил баранку. Солнце слепило, и он чуть прищурился. Вдруг, прямо перед роковым поворотом, в голове Виктора отчётливо прозвучал голос Каспаряна: «Витя, будь осторожен там… не гони!». Голос был странно тревожным, почти пророческим, и Цою показалось, что Юрик будто что-то предвидел. Музыкант нахмурился, мотнул головой, отгоняя наваждение. Что за чертовщина? Каспарян вроде ничего такого не говорил, когда он собирался. Или говорил? Память услужливо подкинула обрывки их недавнего разговора – о новом материале, о студии, о какой-то мелочи, которая могла пойти не так. Предостережения? Бред. Из-за поворота вылетел огромный «Икарус». Виктор, завидев надвигающуюся махину, в ужасе заорал: — Ёб твою мать! — и инстинктивно вывернул руль, вдавливая педаль газа в пол. Машина резко завибрировала, заскользила по гравию, уходя в дикий дрифт. Лицо Цоя исказилось от напряжения, а потом, когда автобус пронёсся мимо в считанных сантиметрах, он выдохнул, вспоминая голос Каспаряна: — Ни хера себе повезло! Юрик же предупреждал! Когда пыль осела, Виктор сидел, тяжело дыша, сжимая руль побелевшими костяшками пальцев. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Пронесло. Чёрт возьми, как же пронесло...

***

Когда Цой добрался до дома Натальи Разлоговой, та уже ждала, встревоженная задержкой Виктора. Увидев его бледное лицо и растрёпанные волосы, она тут же бросилась навстречу. — Витя! Что случилось? Ты какой-то бледный, как смерть. Как рыбалка-то хоть? — с порога спросила Разлогова. Цой отмахнулся, но на его лице играла странная, нервная улыбка. — Не, Наташ, ну её в жопу, такую рыбалку! Ни хера не поймал, зато чуть не убился! — Он рассмеялся, и смех этот был немного истеричным. — Еду, значит, а тут на повороте такой лохматый автобус вылетает! Икарус-250. Чуть не припечатал меня к чёртовой матери. Еле вырулил. Думал, всё, конец тебе, Цой! Прикинь, разбился бы, и всё, и не было бы ни песен, ни группы. Виктор провел рукой по волосам, все еще дрожащими пальцами. Наталья обняла его, прижимая к себе. — Слава Богу, что ты цел! Я уж подумала... Из комнаты выбежал маленький Саша, потирая глаза. — Папа! Ты как? Цой присел на корточки, обнял сына. — Повезло тебе, что ты не видел, что со мной было, Саш! Травма бы осталась на всю жизнь! Он потрепал Сашу по голове, чувствуя, как внутри разливается тепло – живой, целый, рядом со своими близкими. Не успели Цой и Разлогова толком прийти в себя, как в дверь позвонили. На пороге стояли Каспарян, Тихомиров и Гурьянов. Их лица выражали беспокойство. — Витя! Ты где пропал? Мы уже Наташе и твоим родителям звонили, волновались! – первым заговорил Каспарян. Его взгляд был острым, пронзительным, словно он что-то знал. Цой махнул рукой. — Да так, Юрик, фигня... Приключение было. Потом расскажу. Главное, что живой. Есть новости? — Есть. Насчёт студии. — ответил Тихомиров. — Есть свободное время. Готов ехать? — Конечно, готов! – Цой почувствовал прилив сил. — Игорёк, ты за рулём. Я после сегодняшнего боюсь. Вся четвёрка села в машину и отправилась на студию. Каково же было их удивление, когда у входа они столкнулись с Алексеем Вишней. Тот, увидев их, расплылся в елейной улыбке. — О, пацаны! А я тут мимо проходил, думаю, дай загляну, может, чем помочь смогу? Знаю, вы сейчас на студии плотно работаете. Может, я чего подскажу, сведу, аранжировочки подкину? Вишня суетился, потирал руки, явно пытаясь примазаться. — Лёш, тебе припомнить, как ты с «Группой крови» поступил, когда тебе сказали, что не надо без Витиного ведома выпускать? – ледяным тоном произнес Каспарян, делая шаг вперед. — Или как ты драм-машину в «Это не любовь» запрограммировал? Мы потом намучались всё это выравнивать! Говна какого-то настряпал и рад! Вишня замялся, его улыбка сползла. — Ну, это... Было дело. Но это ж давно! А сейчас чего вы начали-то? Нормально же работали, общались! — Работали? Общались? — в голосе Гурьянова прозвучало откровенное презрение. — Пошел на хер отсюда, нахлебник ебучий! — Густав, бесполезно с ним говорить. — спокойно заметил Каспарян. — Тут только силой надо. Каспарян подошёл к Вишне вплотную, взял за грудки и буквально вытолкал его за дверь: — Вали отсюда! И чтобы духу твоего тут не было! Дверь захлопнулась. За ней послышалось недовольное бормотание Вишни, но на него уже никто не обращал внимания. В студии воцарилась рабочая атмосфера. Парни были сосредоточены, заряжены на создание чего-то нового. Цой взял в руки гитару. — Вить, давай в «Кончится лето», когда сводить будем, клик уберём? – предложил Каспарян. — Это ж не демка, мы и звук нормальный вроде сделали. — Да, Юр, хорошая мысль. – кивнул Цой. Он повернулся к Тихомирову: — Игорёк, бас чуть прибери. А то он слишком выпирает. Затем снова к Каспаряну: — Юр, какой там темп был? 145? — 145, Вить. Точно. Работа закипела. Звуки гитар, баса, синтезатора и драм-машины сливались в единое целое, рождая то, что позже станет бессмертной классикой.

***

Алексей Вишня, вышвырнутый из студии, был вне себя от ярости. Он не мог понять, почему так произошло. И почему Цой, которого он уже почти похоронил в своих мыслях, вдруг оказался живым? Эта мысль почему-то злила его больше всего. Он чувствовал себя обманутым, лишённым какой-то своей «доли» в чужой трагедии. Раздосадованный и обиженный, он тут же набрал номер Андрея Тропилло. — Андрей! Прикинь, эти козлы, «киношники», меня из студии выперли! И Цой этот... Он живой! Он не погиб! Я думал, он там, в аварии... На другом конце провода повисла тяжелая тишина. Затем голос Тропилло прозвучал резко и бескомпромиссно. — Лёш, отъебись. И от меня, и от ребят. У них сейчас самое главное – музыка. А твои обидки и вся эта желчь... Пойми, Цой – это феномен. А ты... Ты просто мелкая сошка, которая пытается примазаться к чужой славе. Иди своей дорогой и не мешай им создавать то, что останется на века. Понял? Гудок. Тропилло повесил трубку. Вишня стоял посреди комнаты, сжимая трубку телефона в руке, чувствуя себя еще более ничтожным и униженным. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона, но для Алексея Вишни этот закат был лишь началом очень долгой и темной ночи.