вот же блять.

      Когда Костина ментовская машина скрипит шинами, резко тормозя, толпа подростков уже кидается врассыпную - кто куда. Несколько других полицейских, подъехавших сразу после Хенкина, бросаются за ними. Лишь несколько, чуть сильнее побитых в драке мальчишек корчатся на земле от боли, размазывая по асфальту кровь. Сам же Костя остается, чтобы оценить масштаб беды и вызвать скорую, если кто-то уже совсем при смерти. Но только завидев приближающегося полицейского, наконец более-менее очухавшись, подростки довольно прытко подскакивают с земли, и, хромая, тоже стараются убежать куда подальше. На асфальте остается лежать лишь один. Он лежит на спине, положив руку на грудь и тяжело дышит, смотря в ночное небо, почти не моргая.       Подойдя ближе Хенкин узнает в мальчишке друга своего сына - Кислова. Киса. Увидев нависшего над ним полицейского тот лишь стонет, закрывая глаза. Вид у парня - так себе: разбитая губа, ссадина на лбу, кое-где порванная одежда. Костя вздыхает - ну куда этот неугомонный придурок опять лезет? Так трудно хотя бы день посидеть дома, пожалеть свою несчастную мать?       - Вань, ну ты совсем долбоеб? - вздыхает мужчина.       - Отъебитесь, пожалуйста, - Кислов отворачивает голову.       - Нет, Вань, не отъебусь. И не думай, что из-за тебя. Маму твою жалко, тяжело наверное растить такого пришибленного.       С этими словами Хенкин наклоняется, чтобы помочь юноше встать и отвести его к машине, но только опустившись ниже нос различает легкий, едва уловимый запах. Омежий запах. Запах ебаной течной омеги.       - Боже, блять, - только и может прошипеть мужчина.       - Да ладно вам. Киньте меня тут, отлежусь, сам потом до дома доползу, - Кислов поджимает губы - ему самому несладко в присутствии взрослого альфы.       - Нет, Кислов, - Константин подхватывает его под руку и потихоньку ведет к машине, - кину я тебя здесь, а потом на «пусть говорят» будешь выяснять, кто заделал тебе ребенка. Тебе оно надо?       - Не надо, - бурчит Киса, про себя соглашаясь с выводом мента.       Хенкин сам открывает заднюю дверь и роняет Кислова на сиденье. На переднее его сажать - себе же хуже. Костя, конечно, был стойким мужчиной, ему не трудно член в штанах удержать, но запах Вани все сильнее дурманил мозг.       - Отвезу домой тебя, мать уже наверное заждалась.       Киса вдруг издает громкий стон огорчения.       - Не надо домой, ну пожалуйста, - словно маленький, начинает канючить он, - куда угодно, но не домой.       - Ага, как же. Не хватало еще чтоб мама твоя завтра к нам в участок прибежала в розыск подавать, - мужчина медленно сдает назад, выезжая, - не вой мне тут, домой едешь и точка.       - Ну пожалуйста, дядя-полицейский, - Киса уже начинает переходить границы, - лучше уж в участке ночь отсижу, в порядок себя приведу, а потом домой. Она знает что я у пацанов на ночь остаться могу.       Хенкин потер переносицу, размышляя. Привези он мальчишку домой сейчас, у матери сердце не выдержит. Шестнадцатилетнего пацана, в ночи, так еще и побитого, вдобавок с течкой, возвращает домой полицейская машина. Да уж, не надо бедной женщине такого счастья.       - Ладно, в участке у меня посидишь. Только ты ей сейчас позвони, скажи что живой, - Костя дает по газам, и машина устремляется к участку.

***

      В кабинете Хенкина, куда тот его любезно привел и усадил на диван, тепло и спокойно. Хоть раньше Киса всей душой презирал находиться в этом здании, теперь он благодарен, что ему дали переночевать здесь, наградив кружкой горячего чая со старыми, слегка подсохшими конфетами, которыми здесь промышляет женская половина сотрудников. Все же лучше, чем сидеть голодным и холодным в парке, прислушиваясь к каждому шороху и готовясь бежать при виде очередной пьяной компании альф, которые не побрезгуют разложить течного подростка прямо на лавочке в свете фонарей.       Тут внутренности Кисы предательски сводит, и он прижимает друг к другу колени, утыкаясь лбом в сложенные на них руки. Блядская течка. Блядские таблетки, которые он, как на зло, с собой не взял. Там, на окраине парка, терпеть еще было можно - течка лишь только начиналась, давая о себе знать едва уловимым запахом. Но теперь по заднице начинает сочиться смазка, и Ваня молится, чтобы в ментовской аптечке остались блокираторы.       Как назло в этот самый момент дверь отворяется, и на пороге застывает Константин. Чувствует, наверняка. Этот сладкий, шлейфовый запах наполняет всю комнату.       - Константин Анатольич, - в голосе Кисы слышится обреченность, - посмотрите, пожалуйста, в аптечке таблетки, прошу. Я ночь так не выдержу, сами видите, гормоны, все такое.       - Хорошо, Вань, - Косте все труднее игнорировать течку мальчишки, но он решительно открывает скрипучую дверцу шкафа, и начинает рыться в пластиковой коробке, служащей аптечкой.       Анальгин, корвалол, активированный уголь, бинты… ебаный блять. Все, что душе угодно, кроме таблеток. Он раздосадованно хлопает дверцей. Перспектива всю ночь вдыхать омежий запах его абсолютно не радовала.       - Прости, нет их. Я бы сам с радостью тебе за ними в аптеку сходил, но тут круглосуточных нет, - вздохнул мужчина.       Живот Кисы сводит очередным спазмом и он едва слышно стонет, тут же закрывая себе рот рукой. Присутствие взрослого альфы ощущается все сильнее, а держать себя в руках - труднее. Это была его вторая течка, подростковые гормоны крышу срывали - будь здоров. Трусы становятся мокрыми от смазки, и от этого было еще хуже.       - Если хочешь, я уйду. У Витьки в кабинете посижу, все равно у него выходной, - начинает Хенкин, но Ваня протестующе мотает головой.       - Не уходите, пожалуйста, - умоляет Киса, и мужчина видит, как того начинает ломать, - посидите со мной, Константин Анатольич.       Костя уже знает, к чему это может привести. Он хочет развернуться, закрыть дверь снаружи на ключ, оставив Кислова метаться на диване, зато в безопасности от него самого. Но несчастный вид подростка вышибает к чертям все пробки, равно как и остатки здравого смысла. Кинуть шестнадцатилетку одного без блокираторов один на один с течкой - было бы крайне жестоко. Но и трогать его категорически нельзя - взрослый семьянин, полицейский, втрое старше, да еще и отец его лучшего друга - худший кандидат для утоления омежьей похоти. Он будет проклинать себя, если хоть пальцем к Кислову притронется.       - Сядьте… пожалуйста, - хнычет Ваня, перебивая поток мыслей мужчины.       А Костя стоит столбом, не понимая, что ему делать. Мальчишка жмурится, почти стонет, притягивая ноги к груди. Запах сводит с ума, равно как и присутствие альфы рядом сводит с ума самого Кису. Будто под гипнозом, не отдавая отчет своим действиям, Хенкин все же садится на диван рядом. Ох, как же зря.       Ваня тут же тянет к мужчине руки, к его шее, подбородку, игнорирует все протесты и «так нельзя», «ты пожалеешь». Опускается к ремню и ширинке, нетерпеливо дергает звонкую пряжку, хнычет, пробует снова, пока не получается расстегнуть.       - Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, - повторяет он, - трахните меня уже, а.       Параллельно стягивает с себя джинсы с трусами, откидывает наверх свитер, обнажая бледный, впалый живот. Костя держится. Он уже почти не может сопротивляться инстинкту, вид готовой омеги под ним не дает адекватно мыслить. Но мужчина держится из последних сил.       - Да вставьте мне уже, - почти плачет Ваня, - ну чего вам стоит?       - У меня семья, жена, дети… сын - друг твой… - Хенкин вновь трет пальцами переносицу, - я мент, в конце концов, я таких сажать должен.       Но Кислову плевать - он раздвигает ноги, проводит пальцами, размазывая смазку, и Константин теряет голову. Мужчина тут же, почти срывая с креплений, открывает ящик и вытаскивает пачку, зубами пленку рвет, затем фольгу, натягивает презерватив, и все это под аккомпанемент восхитительных и нетерпеливых Ваниных стонов.       Прежде чем войти, он все же проталкивает внутрь пару пальцев, и они проскальзывают слишком легко. Мужчина озадаченно смотрит на Кису.       - Да первый вы, никто меня еще не трахал, - сквозь зубы шипит Кислов, - это я сам себя так. Терпеть невозможно.       Киса изгибается в спине, зажимает себе рот рукой, чтобы не закричать, когда крупная головка входит внутрь. Да, да, да. Мальчишка сам насаживается глубже, притягивая Хенкина к себе. Тот начинает рвано двигаться внутри, выбивая из Вани высокие пошлые стоны. Как хорошо, что в участке почти никого нет, и Кислов может орать хоть во всю глотку. Мужчине в голову лезут мерзкие мысли, укрепляющие стояк еще сильнее. Что этот нарик, оказывается, целка, и девственность свою теряет именно с ним.       Появляется то самое чувство, которое люди вроде Кости пытаются задвинуть куда поглубже и полностью растворить, заставить исчезнуть - желание взять что-то новое, искрящееся-чистое, только для того, чтобы собственноручно использовать, испортить, разломать и наблюдать за тем, как эта чистота превращается в ничто и навсегда исчезает, оставив только пыль и грязь. Здесь не было любви и высоких чувств: Ваня отдается, на каждом толчке царапая короткими ногтями плечи, его разум одурманен гормонами в силу возраста. А Хенкин наконец то обладает, берет невинность, упиваясь этим чувством - быть тем самым, первым.       Кислов точно будет позже об этом жалеть - отдаться первый раз человеку, которому совсем недавно искренне хотелось свернуть шею, когда тот, в очередной раз приехав накрывать наркотусу, выволакивал брыкающегося подростка чуть ли не за капюшон. Но пока он стонет, стонет не наигранно, а с полной отдачей, прижимает мента к себе, скрестив ноги у него за спиной, зарываясь пальцами в короткие жесткие волосы, вдыхая терпкий запах, на каждом толчке почти что орет «да, да, да». Собственный член давно стоит, и Ваня дрожащей рукой обхватывает его, начиная остервенело двигать вверх-вниз.       - Какая же ты шлюха, Вань, - вдруг слышится сверху приглушенный голос, - так ахуенно драть тебя первым, боже.       В этот момент голос кисы срывается на слишком громкий и уже не такой наслажденный звук - мент впивается зубами между шеей и плечом, оставляя метку. Гребаный штамп, что теперь Ванечка - его сраная собственность.       - Вы… вы что, этого, - растерянно, с пробивающимися все сильнее нотами страха мямлит он.        Все наслаждение практически в момент улетучивается, когда Кислов осознает, что это нихера не след от женской помады и под душем его не смыть. В голове тут же возникает образ Бори - он смотрит отрешенно, разочарованно, с отвращением. Его лучший друг трахал его отца. Наоборот, конечно, но плевать - Хенкину-младшему будет не до разбирательств, кто там кого ебал. И друг, и батя - сразу минус два. Боря точно узнает запах своего отца, которым мальчишка сейчас был пропитан до самых костей. От этих мыслей стало невыносимо тошно, к глазам подступили слезы.       Хенкин его не слышал - он сорвался. Окончательно предался своей дикой, животной сущности, втрахивая теперь уже не так рьяно откликающегося подростка в обивку пыльного советского дивана. У Кисы же сил на сопротивление не остается вовсе - он не отталкивает мента, но уже и не подается навстречу, как прежде. Просто обмякает куклой-марионеткой, у которой перерезали нити. Лишь возбужденный член предательски шлепает по животу на каждом толчке.       Ваня уже не особо реагирует, когда его переворачивают, утыкая мордой в ткань. Воет инстинктивно, пока плоть трется об обивку, а сзади тело трется о задницу. Ваня сам был в полной заднице. Издает лишь протяжный, сорвавшийся к концу стон, когда изливается - следом, слава богу, в презерватив, изливается и Костя, но не выходит - держит мальчишку, будто ястреб жертву острыми когтями. Внутри становится слишком тесно, и Кислов понимает, что это узел. Ну класс. Заебись, просто, блять. Теперь оттолкнуть мента не выйдет, и приходится лежать, почти не шевелясь, чтобы не спровоцировать на какие-либо действия и касания. Ваня, наверное, притворился мертвым - как те животные из старых книжек. Чтобы хищник потерял к ним всякий интерес. Минуты тянутся мучительно долго.       Наконец, Константин медленно выходит из замершего под ним тела и оглядывает мальчика. На его глазах поблескивают слезы, плечи слегка трясутся, кудри растрепались и прилипли к вспотевшему красному лицу, на впадине между шеей и плечом - алеющий след. Вот же блять.       - Вот же блять, - озвучивает свои мысли Хенкин.