до сердца и глубже

он обычный человек, который плескается в речке как ребёнок, резко останавливается и смотрит на рябь, медленно расходящуюся от него, напрягаясь от накатившего вороха мылей. - ты чего? – чуть хмуриться муравьёв, подставляя под горячее солнце остывшие щёки. бестужев тупит взгляд о практически прозрачную воду, отчаянно пытаясь ухватиться за любимый голос. получается из рук вон плохо, потому что продолжает стоять и медитативно проводить ладонью по зеркальной глади, пока не подходит серёжа – стоит также по пояс и мягко касается плеч, напоминая о своём присутствии. миша обмякает от мимолётных прикосновений, очарованно ведёт головой в сторону и чуть выгибается в пояснице, но тут же заплёскивает водой белоснежную кожу, накидывая на себя слегка небрежную улыбку. апостол знает её, от этого тревожится ещё больше и чувствует неприятные покалывания на кончиках пальцев. - мишель. – бегая взглядом по парню, обращается темноволосый. рюмин тут же останавливается, а ухмылка разбивается о спокойные волны в родных глазах, такие непохожие на те, что создал он из речной воды. бестужев, словно не видя ничего перед собой, выходит на берег и ложится на мягкую, слегка щекочущую тело траву. хочется сбежать, укрыться от собственных мыслей, но сеять беспокойство в до безумия любимой душе не хочется совершенно. - что с тобой? – терпеливо повторяет муравьёв, опускаясь рядом и запуская ладонь в светлые прядки. миша привычно тянется за теплом как ребёнок (которым он, безусловно, ещё был) и серёже кажется, что он сейчас замурлычет от прикосновений, от чего только шире улыбается. - я же обычный. – апостол слышит, как в чужой голове закипает чайник. – я просто мальчишка. – апостол слышит, с какой досадой его солнце говорит о разнице в возрасте. рюмин ничего больше не говорит, но апостол слышит, как что-то внутри него надламывается и видит, как карие глаза наливаются покалывающей жидкостью. серёжа наклоняется и оставляет нежные поцелуи на кончике носа, румяных веснушчатых щеках, лбу, переносице, подбородке; ласково проходится по округлым плечам, чувствуя, как резко вздымается грудь из-за выступивших слёз. - ты самый необыкновенный человек, которого я когда-либо знал, мишель. – шепчет прямо на ухо серёжа, бережно поглаживая предплечья. и миша слышит эти слова громче самых разъярённых криков, от чего поднимается, смотрит на мужчину несколько долгих секунд и обнимает, кажется, до хруста костей, потому что сейчас это самое важное, что только есть во всём мире. он всё ещё не понимает, как такой человек как он может изменить судьбу целой страны. он же просто миша, который слишком сильно любит подсолнухи и раскидистые поля, чтобы безучастно смотреть на обрабатывающих их людей и мириться с их непосильно тяжёлой и изматывающей работой. миша не пьёт на собрании и игнорирует ящик шампанского подле себя; прожигает стол глазами и кажется, что он и впрямь сейчас вспыхнет ярким пламенем. серёжа говорит воодушевлённо и уверенно, но краем глаза поглядывает на уныние в бесцельном взгляде рядом. он неоднократно слушал усмешки пестеля, который так удивлялся тому, сколько пьёт этот паренёк, а муравьёв серьёзно уверял того в том, что это лишь пустые слухи. хотя то, что бестужев не выпил и бокала явно было к беде. апостол вытащил рюмина на приятный вечерний воздух как только смог, долго не решаясь отпустить рукав его рубахи, от чего казался ещё более беспокойным, но в глазах миши лишь до безумия очаровательным в своих переживаниях. от этих мыслей он быстро отмахнулся, с силой покачав головой. - что случилось? – только и смог выдавить муравьёв, видя опущенный взгляд. природа успокаивала беспокойное сердце мишеля – сверчки помогали сконцентрироваться, прохладный ветер возвращал к серёже, темнота вокруг позволила нескольким едва успевшим скопиться слезам обессиленно упасть, выпуская эмоции. - что я вообще здесь делаю? – выдыхает он, опуская голову на острое плечо и в ответ получая заботливые поглаживания по спине и лёгкие, почти невесомые объятия. - а что тебя смущает? – шепчет серёжа так ласково, как только может. - я же простой парнишка. – он чуть приподнимает уголки губ, когда вспоминает, как последнее слово звучит из уст пестеля. – как я могу что-то изменить? апостол молчит несколько мгновений и, не прекращая утешать любимого, становится с ним практически вплотную. - ты важен для меня, миш. – ласково лепечет муравьёв. – каким бы ты ни был. – мягко добавляет он, заключая в объятия. а бестужеву больше ничего и не надо – ни семьи, которая его не любит, ни службы, на которую он сам так рвался, ни этих собраний с романтичными планами, что так поэтично озвучивает рылеев в петербурге. только объятия, крепкие-крепкие, и запах мяты такой родной-родной, и слова такие ласковые-ласковые, что он обмякает в серёжиных руках полностью, чуть не падая, потому что ноги совершенно отказываются держать на месте, от чего ночная тишь разрезается едва слышными смешками и освещается тёплыми улыбками. но сережа говорит, что он уже изменил его судьбу и этим действительно стоит гордиться.