Maskenspiel.

«Я не знаю, где кончаешься ты и начинаюсь я. Я — это ты. Я чувствую твою кровь своей кровью, твоё тело — моим телом». — Из письма Андрея Платонова к жене

      Едко. Кира — девственница в отношении табака: она не умеет курить красиво, затягивается слишком резко и кашляет в кулак — о, Ганс Ланда наверняка оценил бы комизм этого жеста.       Она своровала сигареты у Макса — но ей не до него. Её раздражало, что она не знает марки табака, которую курит полковник. Она даже не видела его курящим, просто интуитивно догадалась. Или не интуитивно, нет, не совсем. Он дал ей зацепку — запах мяты в салоне кабриолета. Ментол перебивает никотин. Маскирует.       Низкокачественный табак драл горло — Гольдман и вправду курит эту дрянь? Смирнова тряхнула головой, отмахиваясь от мыслей про что-либо помимо штандартенфюрера. Её это не должно волновать. Касаться.       Ветер обдавал лицо холодом и развевал каре, точно колосья в поле. В чёрном небе — ни звезды, только зарево над центром города, блёклое, оранжевое, как приглушённый пожар. Улица внизу пуста. Город казался вымершим, придавленным маскировочным режимом, и лишь редкие отсветы фар скользили по стенам домов, как поисковые лучи.       Сигарета истлела до фильтра. Кира оставила окурок на перилах — он мог упасть в любой момент, но пока держался, точно фунамбулист на канате. Улица и балкон. Баланс между «его» и «её».       Фольга из алюминиевой бумаги напоминала лезвие. Кира извлекла ментоловую сласть из неё, не поранившись. Конфета прямоугольная, с острыми краями. Переливается мягким градиентом: аквамарин, бирюзовый, лагуна. Мама Киры, Наталья Смирнова, любила украшения с камнями; разноцветные, завораживающие. Кира брала в свои маленькие ручки серьги-капли — они казались такими большими и волшебными — и гладила бирюзу: гладкая и холодная на ощупь. Он такой же.       Она купила их три дня назад — мятные леденцы в бумажном пакетике, — и продавец в бакалее слишком долго смотрел на неё, прежде чем отрезать купон.       Месячная норма по имперской карточке — двести граммов сладкого. Из них пятьдесят она потратила на мяту. Ради него. Или себя. Впрочем, неважно. Он любит переходить с темы на тему с помощью этого вводного слова.       Производство «Vivil». Vivus на латыни — живой. Civil на испанском, английском и французском — гражданский, вежливый. Vigil на латыни и английском — бдительный, бодрствующий; ночное дежурство. Про него и не совсем.       Vi-vil. Слова нужно пробовать, смаковать и вкушать, чтобы понять их суть. Она ловила себя на том, что интонирует текст его манерой: с этими мхатовскими паузами и вежливой, душащей иронией. Чтение Цвейга стало невыносимым.       Кира закинула конфету в рот так, как принимают таблетку, надеясь на моментальный результат. И он был, правда, ментол не освежал, а обжигал, будто жидкий азот. Смирнова держала конфету не на языке, а за щекой, как делают дети, чтобы растянуть удовольствие. Или как делают курильщики с табаком за губой.       Вкус табака не исчез до конца. Горький подклад под сладким верхом. Дискомфортно, но так, слегка. Вкус его присутствия. Возбуждающий в своей неправильности.       Кира случайно прикусила конфету зубами, и та треснула, раздробилась на осколки, что впились в десну. Как стекло. Кира не стала выплёвывать. Это и стало кульминацией — нота из сладкой стала ледяной — потому-то их и называют «леденцы» — почти обжигающей. Смирнова зажмурилась, ведь это было слишком похоже на его прикосновение. Холод, который жжёт. Прожжёг насквозь.       Голова кружилась в лёгком танце (это вальс или пляс?), тремор распространялся вниз вибрацией, а к горлу подступила тошнота — та самая, томная. Никотин делал тело чужим и потому — удобным.       Заражение передаётся через множество путей: воздушно-капельный, алиментарный, трансмиссивный и контактный. Этот случай — ментальный вкупе с контактным.       Паразитарная инвазия. Ей хотелось быть нулевым пациентом, который, вдобавок, отказался от лечения. Нон-комплаенс. Она саботирует своё выздоровление так же, как саботировала герметичность подполья.       Симптомы: виртуозная ложь без подготовки, повышенная наблюдательность и театральность, тотальный самоконтроль, анализ прежде речи, привычка задавать вопросы, ответ на которые известен заранее.       «Sie verstehen doch, worauf das hinausläuft?»       Это не лечится, но с этим можно жить. Стойкая клиническая ремиссия — статус-кво.       А какое название диагноза? Ландизм? На русском звучит сипло. Der Landismus? На немецком — сухо и стерильно, как латинский диагноз в папке главврача. Le landisme? На французском — слишком жеманно.       Впрочем, название не имеет значения. У этой болезни есть язык куда древнее любого человеческого наречия — язык тела. Самый сложный в изучении, но тем не менее, наиболее распространённый. В нём каждая судорога — это буква, а каждый вздох — знак препинания. Ланда в нём — вежливый оскал.       Если у него ледяные пальцы, может, она их согреет?       Пальцы у губ. Ей нравится, как большой гладит нижнюю губу, затем верхнюю, втискивается между так, что она кусает ногтевую пластину двумя передними зубами и лижет подушечку языком. Но этого мало, это — прелюдия.       «Interessant…»       Указательный исследует полость рта, задевает ногтём внутреннюю сторону щеки — поцарапал; к нему подключается средний. Они заходят глубже, настолько, что рвотный рефлекс чуть не срабатывает. Она держится молодцом, хоть и дрожит — точно ли это эффект никотина, или чего-то другого? Она обгладывает кости, как голодная собака. Дистальная, средняя, проксимальная фаланга — до ладони. И в обратном порядке: сперва выходит проксимальная, затем средняя и, наконец, дистальная. Два пальца смочены слюной. Налёт.       Кира покинула балкон, зашла в спальню, не зажигая света. Она подошла к тумбочке, чтобы взять кожаную перчатку, и нечаянно глянула на себя в зеркало в полумраке — не узнала. Это не её выражение лица. Такой мимики у неё попросту нет. Отвернулась.       Перчатки — это маски, только для рук. Они скрывают рубцы, родинки и, самое главное, отпечатки. У каждого человека индивидуальный рисунок. Интересно, а у них есть схожие спирали, развилки? Нужно будет когда-нибудь снять оттиск. Замараться дактилоскопической мастикой — ничего страшного, она уже испачкана пылью, а он — по локти в крови.       Эта кровать всегда была слишком большой для одного человека, но сейчас тут появилась фантомная тень второго.       Пальцы скользили по внутренней стороне бедра с той же грацией, с какой Ланда ведёт машину — плавно, уверенно, не допуская ни одного лишнего движения. Вивисекция без скальпеля. Кира знала, где кожа тоньше, где видны вены, где пульс бьётся быстрее — он научил её замечать эти зазоры в человеческой броне. Она мимикрировала под его хватку, под его ритм. Ритм, кстати, был медленным — Ганс Ланда никогда не суетится. Зачем торопиться, если можно растягивать удовольствие? Или пытку. Иногда это одно и то же.       «So ist das also. So weit sind wir also gekommen.»       Где заканчивается она и начинается он? Это петля? Зацикленность? Уроборос, пожирающий собственный хвост в стремлении достичь совершенства?       Её тяжёлое дыхание и прерывистые стоны заполняли комнату, отражаясь от стен. Нужно быть тише. В нынешнее время все ведут себя тихо. Доносы стали обыденной вещью, абсолютно естественной и даже почитаемой в некоторых кругах. Любопытно, а стонать имя офицера СС в собственной спальне — это преступление или высшая форма лояльности? Поднимает ли это боевой дух нации? Засчитывается ли за патриотизм — или за излишнее, подозрительное рвение?       Впрочем, имя — это слишком мелко. Слишком интимно. Имена принадлежат людям, а в государстве, стремящемся к абсолютному Гляйхшальтунгу , индивидуальность — это дефект, зазубрина на гладкой поверхности системы. Возможно, выкрикивать его чин куда правильнее? Это звучит весомо, официально, почти как рапорт. Сразу понятно, какой уровень иерархии вожделеет дама.       «Ne soyez pas si modeste...»       Кира развела бёдра шире, в губы проникли те же пальцы — указательный и средний. Дистальная, средняя, проксимальная фаланга. Она выгнулась дугой, закусив губу до крови.       «Exactement.»       Перчатка облегала идеально — будто вторая кожа. Кира выдала себя. Всю. Изнутри. Глубже, чем позволяет её связь с антинацистским подпольем и его карьера в СС.       Она пыталась вспомнить, как касалась себя раньше, — и не смогла.       Пальцы резко вышли, чтобы сбросить ставшую тесной «шкуру». Кожаная перчатка упала на пол. Распласталась, точно ковёр из туши убитого, выпотрошенного зверя.       Ей больше не требовалось представлять его руки.       Её собственной уже было достаточно.       Он — она. Она — он.       Мы.