Melancholic Reunions (And Sorrowful Farewells)

Когда Казуха встречает Скарамуччу в первый раз, с неба лениво капают одинокие слезинки хмурого, надвигающегося дождя, а море особенно сильно негодует, предчувствуя скорую бурю. Обстановка внутри страны накаляется, и погода, словно чувствуя это, бушует с неистовой силой, переодически переворачивая лодки рыбаков, которые любезно помогают Казухе в перемещении по островам Инадзумы. В тот день Каэдэхара решает задержаться на Каннадзуке чуть дольше обычного: капризная погода отпугивает многих смельчаков, которые в обычное время преспокойно провозят ронина на своих лодках до нужного острова, но выходить в море при надвигающейся буре никто не решается - слишком уж велик риск. Будучи вынужденным оставаться на острове какое-то время, а то и ночевать под кроной какого-нибудь клёна, мечник одиноко скитается по местности, с головой погружаясь в штормовую погоду, когда воздух вокруг тебя разряжен, свежий запах озона до боли наполняет лёгкие, а всё вокруг, кажется, так и искрит электричеством, готовым лопнуть в любой момент. Ронин ценит любую погоду, уважая и превознося каждое из проявлений природы, но именно сейчас, у неистового пляжа Каннадзуки, когда мутнеющее серое небо вспыхивает редкими лиловыми пятнами, он чувствует себя как никогда живо, свободно. Как только взгляд багровых глаз Казухи падает на одинокую, ссутулившуюся фигуру, по колено стоящую в мутной воде, поэт незамедлительно осознает - это «Предвестник Бури». Гордый, но такой потерянный юноша смотрит своими пустыми глазами-стекляшками на плотные серые тучи, и явно не замечает, как лёгкие волны колышутся у его лодыжек, капризно заливая низ его одежд солёной морской водой, яростной пеной вспыхивают близь фарфоровой кожи. Незнакомец выглядит пустым, словно он - не более чем оболочка человека, его лицо искривлено тягостным выражением, в то время как руки покоятся мёртвым грузом по бокам, слегка покачиваясь в такт ветру. Со стороны он выглядит как фарфоровая кукла: бледный, маленький и такой...чужой? Да, именно - чужой. Чужой среди посеревшей глади воды, среди шелестящих на ветру листьев и среди всего этого острова в целом. Словно он очень хочет быть таким же по-человечески схожим с окружающими его вещами, но всё равно выделяется, будто разбитое зеркало среди миллиона таких же цельных. Но даже так, есть в нём отчётливая болезненная гордость, как в сосуде самой стихии - смертоносной и божественной. Каэдэхара беззвучно подходит ближе, становясь чуть поодаль и чувствует, как пальцев его ног игриво касается расползающаяся по берегу вода, которая с каждой новой волной пытается дотянуться все ближе до ронина, утащить его с собой, смести своей сыростью, но тщетно, ведь, слегка коснувшись юноши, стихия отступает, будто бы пятится, и отплывает назад, дабы потом вновь предпринять безуспешную попытку притянуть странника к себе, вновь и вновь. Чужак даже не оборачивается, только косит взгляд своих пустых, словно опустевшая банка от фиалковых дынь, лиловых глаз, еле видимо выдыхает раскалённый электричеством воздух и отрывает от ронина взор глубоких очей, продолжая ими же провожать хаотично плещущиеся вдалеке волны. Казуха вновь обводит незнакомца задумчивым взглядом, позволяя себе отметить худощавое телосложение, небрежно отстриженный затылок и острые коленки, словно пытается впитать в себя внешность этого чудаковатого юноши, глупо надеясь, что это хоть как-то поможет ему разгадать загадку этого чужака, после чего, ни говоря ни слова, встаёт рядом, позволяя наконец лёгким полностью втянуть в себя влажный воздух побережья, вместе с горьковатым запахом фиалковых дынь и травы наку, исходящий от чужака. Шёпот ветра тихо отдаётся в голове, в который раз заставляя задуматься о том, насколько поэтичен и прекрасен этот момент, этот пейзаж, это место и этот человек. А человек ли? Слишком уж худощав он, слишком сломлен и горделив одновременно, слишком притягательно нечеловечен этот незнакомец. На одну больную секунду Казуха ощущает себя просителем близь сошедшего божества. Каэдэхара не хочет нарушать эту странную тишину, уютно устилающую побережье и пространство между ними, но, отчего-то, лишь мысль о том, что он так и уйдёт, никогда не узнав хоть что-то об этом юноше, тяготит душу и давит на сердце. И потому Казуха говорит: - Ты любишь фиалковые дыни? - а незнакомец, только растерянно моргнув, кивает, после чего лёгкая улыбка невольно озаряет лицо беловласого. - Я тоже их люблю, ты пахнешь ими,- легко выпаливает ронин, лишь слегка смущаясь полобной бестактности. И кажется, возможно, просто кажется, но губы чужака невольно дёргаются вверх, хотя тот и пытается придать лицу тусклый отстранённый вид. А ведь улыбка, наверное, невероятно ему идёт. - Меня зовут Казуха, - легко произносит он, совсем не надеясь на ответную фразу, но когда со стороны юноши слышится красивый, противоречиво бархатный и одновременно легко глуховатый голос, какой же у него всё таки он завораживающий, ронин только удивлённо выдыхает, ловя губами имя незнакомца, не давая ему растаять в мареве побережья: - Скарамучча. С того дня проходят три месяца, три месяца и один день, в ходе каждого из которых Казуха неизменно приходит на побережье у гор Каннадзуки, где рядом с одиноко стоящим у воды деревом его всегда ждёт он - Скарамучча. Они не планировали вот так каждый день встречаться, просто в тот день, кто-то из них, должно быть Казуха, обронил ленивое «до встречи», а потом они встретились там вновь, уже на следующий день. Так и продолжалась изо дня в день: побережье-дерево-вода-лениво ждущий его на песке Скараммуча и неловкая улыбка Каэдэхары, невольно всплывающая, стоит ему только взглянуть на юношу у воды - все такого же таинственного и нескладного, как и в первый день их встречи. Сначала они больше молчали. Скарамучча отвечал скомкано, уклончиво и сухо, словно неохотно, однако заинтересованный блеск глаз - оказывается, когда они обращены не в пустоту, их глубина достигает самых больших впадин морей Инадзумы - выдаёт то, насколько жадно и внимательно слушает юноша поэта. А Казуха говорит, хоть сам и любит молчать, говорит потому, что видит, как легко оказывается расслабляется Скарамучча, стоит Каэдээхаре углубится в какие-либо рассуждения, убаюкивая странника своим шершавым голосом. Тембр голоса у его таинственного знакомого словно бархат: бывает сухим, словно кора дерева, или тягучим, как сок из цветка сахарка, в то время как голос Казухи словно плед - мягкий, слегка шершавый, но все такой же тёплый и простой, незамысловатый, всегда стремящийся окутать слушателя, если тот ему приятен. Когда начинает говорить Скарамучча, ронин весь подбирается и впитывает мелодию его слов как губка, упиваясь спокойствием, что вызывает в нем этот, явно магический, тембр. Сама мелодия голоса юноши столь сладостна, что редкость слов отнюдь не вызывают у поэта горечи, лишь тлеющие угли желания, почти мольбы. Любые глубинные потоки прозы и хокки не смогли бы вместить в себя всю ту энергию, что таит в себе один лишь лик Скарамуччи. Кожа у Скарамуччи неестественно бледная, глаза острые, словно клинок, наподобие того, что мирно покоится в ножнах на боку у Каэдэхары, а одежда настолько роскошна и детально проработана, что в голове всё чаще и чаще всплывает вопрос: кто же он, этот загадочный чужак у побережья? Казуха не видит нигде у него глаза бога, но всё его естество ярко ощущает электрические разряды вокруг тощей фигуры, словно этот юноша - и есть сама стихия Электро, будто бы этот элемент искрится в его венах и создаёт отчётливую ауру вокруг фигуры своего обладателя, избирает его своим весселем наподобие Архонта. Казуха не понаслышке знает, какими чудаковатыми могут быть обладатели Электро стихии. Взять, допустим, его хорошего друга: он мил, но озорной блеск в его глазах вводит в ступор окружающих, что пытаются, как и со всеми, прочесть ответ в зеркале души - очах. На то он и обладатель Электро силы - он не как все, изумруд среди алмазов. И хоть ронин не видит Дара Богов где-либо у Скарамуччи, но весь его вид так и кричит - не как все. Позже, спустя парочку встреч, Казуха осознает очень важную вещь: глаза у его знакомого всё таки не пустые, просто под толщей безразличия не было дано узреть их истинную суть - они сверкают, будто чистейший аметист и при этом в их радужке плещется целый океан - такой же необъятный, неизведанный и глубокий, как и вся сущность Скарамуччи. Пена его волн - редкий солнечный блеск у зрачка, мелководье - сверкающий молниями ободок у самой кромки радужки, а дно - все те тайны и чувства, что яростно текут по самому центру, манят шансом разгадки, обманывают тишиной и прельщают ответами. Поначалу вести двустороннюю беседу с юношей оказывается тяжело - Каэдэхара упивается лишь грошами информации, что таит в себе эта личность, но даже так, когда лишь спокойный и мягкий голос поэта разливается по окрестностям побережья Каннадзуки, неестественный уют и спокойствие наполняет его лёгкие с каждым новым вдохом, каждым новым произнесённым словом и, судя по расслабленному выражению очаровательного лица собеседника, Казуха не один такой - кому их встречи приносят покой. Это почти пугает, то, насколько естественно ему находиться рядом со Скарамуччей, как невиданный ранее покой охватывает всё его тело и душу, проникает в глубины сознания, шепчет тембром Скарамуччи слова умиротворения. Привязанность потрескивает искрами на кончиках их пальцев, подслащает мёдом душу, умиротворяет теплом сознание. Однажды странник предлагает сыграть на листке: мечнику хорошо знаком этот навык, он часто наигрывает мелодии в тишине, и Скарамучча соглашается, смотрит своими большими глазами-аметистами и вслушивается в тихую мелодию, лёгким свистом исходящую от листка, что ронин придерживает между своих губ и тонких пальцев, держащих своеобразный инструмент за края столь бережно, будто это хрусталь. Когда мелодия стихает, Скарамучча позволяет полуулыбке расплыться на своём фарфоровом лице, юноша хвалит Казуху и говорит, что никогда не слышал ничего красивее, в глазах у него - благодарность и искренность, а у Каэдэхары - нежность и щенячья радость, безграничная любовь, вспыхивающая с каждым днём как всполохи молний где-то внутри. Кажется, будто свет солнца направлен лишь на них двоих. После этого случая мечник ещё ни раз будет играть лёгкие мелодии, каждая из которых вызывает искреннюю улыбку у собеседника, а впоследствии всё более и более развёрнутые и доверительные слова, ответы. После одной из таких игр Казуха лениво задирает голову вверх, подставляя своё довольное, словно у наевшегося кота, лицо и белоснежные локоны морскому бризу, а Скарамучча некоторое время просто сидит, тихо разглядывая юношу рядом, после чего на выдохе произносит: - На самом деле меня зовут Куникудзуси, но после мне было дано иное имя. Поэт открывает свои кленовые глаза и, слегка щурясь, смотрит на визави внимательным, заботливым взглядом, от которого юноша слегка тушуется, опуская взор своих загадочных глаз к песку, однако Казуха лишь тихо выдыхает и легко произносит. - Если хочешь, я могу звать тебя так, но не во имя прошлого, а ради настоящего и славного будущего, что ждёт тебя. Куникудзуси удивлённо моргает, кидая на ронина быстрый взгляд, после чего расслабляется и фыркает, пожимая плечами: - Я не против, но только если ты сможешь дать этому имени такое значение. И Каэдхара соглашается, потому что робкая улыбка, трогающая тонкую линию губ Скара...Куникудзуси невероятно прекрасна. В последующие разы, когда он вновь и вновь трепетно произносит это имя - Куникудзуси, ронин самовольно сцеловывает трогательную улыбку со столь пленяющего лица, будто самолично касается Солнца. После, когда грозовые тучи нависают над Инадзумой, устрашая её жителей и простых путешественников своим зловещим роком, Казухе уже известна значительная часть истории Куникудзуси: от бессмысленных странствий до вступления в Фатуи и его должности среди них, о боли прошлого, о гноящихся ранах настоящего. Скарамучча мнётся, отводит взгляд и тягостно молчит, пока пытается поведать Каэдэхаре о своей «работе» и «коллегах», словно боится, что прямо сейчас ронин встанет и бросит холодное «Я с такими не вожусь», уходя прочь от побережья и жизни юноши, но поэт не уходит, не осуждает, просто пожимает плечами и говорит, успокаивая: - Это твой выбор и твоя жизнь, Куни. Моя позиция по отношению к Фатуи никак не повлияет на наши встречи, я верю, что ты сам можешь принимать решения, а я могу лишь находиться рядом, чтобы всегда поддержать тебя. Стоит ли говорить, что слова путника, вкупе с его мягким тембром голоса, позволяют собеседнику расслабленно выдохнуть и благодарно улыбнуться, словно именно это он так отчаянно и желал услышать, ощутить, наконец, тепло принятия? А ещё теперь ронину известен ответ на его вопрос: «Почему Предвестник кажется таким неестественным, словно стоящим далеко от рамок, слепленным из бледного неба и разящих молний?» Потому что он не человек, легко отзывается голос в голове, и Каэдэхара принимает это как само собой разумеющееся. Потому что ему не важно, из чего сделана оболочка Куникудзуси, ему нет дела до происхождения силы, что вызывает вокруг еле видимые Электро частицы, ему безразлично отсутствие «сердца» у его возлюбленного. Всё, что имеет значение так это то, что в глазах у Скарамуччи слишком много эмоций для нечеловека, что тепло его ладоней слишком осязаемое, и что эмоции, затаившиеся где-то под слоями сомнений и злобы на мир, слишком человеческие, чтобы быть нереальными. Мир не раз вонзал свои когти в саму суть Куникудзуси, но он всё также оставался сильным, его внутренний стержень был оцарапан и покрыт мелкими трещинами, но он держался - а вместе с ним держалась и независимость, сила, воля столь чудного существа как Сказитель. Казуха справедливо рассуждает, что Куникудзуси - самый человечный из всех, кого поэт знает, потому что он не мог, банально не смог бы, полюбить пустую оболочку. Ведь имитация человека никогда не смогла бы вызвать в нем эту бурю чувств и мыслей, этот водоворот эмоций и желаний, самое громкое и большое из всего этого значится как простое «люблю», еще слишком волнующее и трепетное на языке. В своё оправдание Казуха также размышляет, что никто не смог бы устоять перед редкой, но такой искренней улыбкой, мягко и мимолётно скользящей по прекрасному, белоснежному лицу, никто не смог бы противиться бархатистому смеху, изредка срывающемуся с губ Куникудзуси, когда Каэдэхара в очередной раз очаровательно дуется или слишком увлечённо рассуждает, и ни один смертный, да и бессмертный, пожалуй, тоже, не допустил бы возможности не утонуть в омуте глубоких, как впадина неподалёку от Рито, синеватых глаз, с озорным блеском аметиста вокруг радужки, который то и дело появляется, стоит только юноше заприметить странника неподалёку. Однажды Казуха спрашивает, тихо и неуверенно, смотря куда-то на руки Скарамуччи, но не в его глаза, потому что как бы ронину ни было неловко это признать - он сметён, и в его голове слишком много вопросов, молчаливо ждущих ответа. -Скажи мне, Куникудзуси, почему ты решил довериться мне? Почему поведал свою историю? - а названный молчит, задумчиво вглядываясь в беспокойные очертания лица ронина, словно старается распробовать его эмоции на взгляд, после чего, выдохнув, произносит. - Когда я увидел тебя в тот день, на берегу, ты выглядел спокойным и уверенным... Сначала я так и подумал, а потом...меня словно осенило - ты был потерян, блуждал словно призрак и смотрел с такой надеждой, таил под собой жажду чуткого внимания и правильных слов, желание обрести место, куда стоит возвращаться. Твоё смятение произрастало не из странствий, но из отвержения. На секунду мне показалось, словно я взглянул в своё отражение и ужаснулся: неужто я так плохо скрываю эти мысли? А потом я понял, что всё это время смотрел в твои глаза. Я плох в доверии и общении, Казу, но ты - ты поистине удивителен, а я и забыл, что когда-то мог быть столь открытым и искренним, что мог любить. И, ладно, возможно, Каэдэхара соврёт, если не скажет, что пара одиноких слезинок скатилась по его лицу, обрамленному искренней и, возможно, слегка чудаковатой улыбкой. Это было неважно, ведь Куникудзуси всё равно понял, а большего поэту и не надо. Этот миг, такой хрупкий и тёплый, полный принятия и признания, казался вечным. Невзирая на приближающийся шторм и обострившиеся последствия катастрофы, произошедшей в недрах Татарасуны, двое путешественников продолжали день ото дня приходить к одинокому клёну, стоящему у побережья неспокойной глади океана, каждый раз вновь и вновь наслаждаясь обществом друг друга, ленивыми беседами и умиротворением, что словно купол накрывало их, стоило им присесть на песок у разбивающихся рядом волн. Казуха рассуждает об указе Сукаку, недавно вступившему в силу, а Скарамучча тоскливо молчит, угрюмо вглядываясь в серое полотно неба над их головами. Они оба ощущают напряжение, распространяющееся по стране будто страшная эпидемия, предчувствие беды клокочет в душах жителей, а липкий страх и параноидальная тревога сопутствуют не только обладателям Глаз Бога, но и простым гражданам, тщетно пытающимся понять, куда заведёт их это безумие, разрастающееся по некогда тихим и спокойным улицам страны Электро Архонта, сжирающим все изнутри. При упоминании последней Каэдэхара видит, как сжимается челюсть у Куникудзуси, как взгляд его холодеет и, кажется, готов покрыть толщей льда всё вокруг себя. Ронин понимает, он знает и осознает, как рвётся изнутри Скарамучча, как воет его истерзанное предательством сердце. Поэт видит, как его возлюбленный всё чаще опаздывает и красноречиво молчит, ведь Казуха и сам знает - Фатуи не дремлют. И как бы Сказитель ни хотел уйти от них, сбежать на край света, позволяя себе не принадлежать никому кроме себя самого, его план ещё не притворен в действие - а потому все, что ему остаётся - это играть роль пешки в политическом сражении Царицы и раз за разом приходить на встречу к Каэдэхаре, позволяя его спокойному и миролюбивому голосу обволакивать себя, утешать и высасывать всю горечь сомнений и ненависти, копящихся в его пустой душе. Они словно слепые сидят в центре бури, в лоб не замечая шторма, что вот-вот утащит их с собой, закрутит вихрем в себе и поглотит, не давая и шанса уйти. И шторм приходит, как неминуемый факт, спасения от которого нет. Когда Томо - тот самый чудаковатый друг Казухи с искренней привязанностью к кошкам и путешествиям - бросает вызов Райден Сёгун, на миг у Каэдэхары внутри всё холодеет, а потом он бросается за ним, ведь он не готов терять столь близкого человека, не сейчас, не так, не здесь. Он уже вернулся с Канадзуки, на улице всё ещё горят не все фонари, но сумерки вот-вот готовы накрыть страну вслед за закатом, скрывая под собой окутанную безумием Инадзуму. Впереди, на самой главной площади, мелькают вспышки фиолетовых искр, заполняя всю округу звукам свистящих клинков и пурпурных разрядов, а выброс элементальной энергии буквально сшибает Казуху с ног, заставляя того ошеломленно остановиться у ступеней, в замедленной съёмке наблюдая ужасную картину: рассекающий пространство клинок, словно мазок на полотне, расчерчивает всё вокруг себя, соприкасаясь с поверженным юношей, упавшим от бессилия на колени. Вот взмывает вверх потухающий и тускнеющий на глазах Дар Электро Архонта, вот искрящиеся аметистовые разряды затихают, вот умерщвлённое тело валится вниз, и Каэдэхара, даже не успев осмыслить эту страшную картину и мысль, набатом бьющую в голове - «он мертв», делает рывок и протягивает руку к сереющему на глазах Глазу Бога, вытягивая правую ладонь и хватая его, мгновенно сжимая память о погибшем секундой ранее Томо в руке, а в следующий миг ронин уже вихрем бежит прочь от площади, от самураев Сёгуна, от прохожих, ошалевшими глазами смотрящими на него, прочь от рассечённого ударом меча Баал друга, от смутно знакомых пустых аметистовых глаз Архонта, от крика толпы, прочь, прочь, прочь. Глаз Бога разгорается огнём в плотно сжатой ладони, вызывая волны пульсирующей по всему телу боли, оставляет после себя уродливые ожоги, разъедающие мягкую кожу, но Казуха даже не замечает этого, он просто несётся вперёд, не обращая внимания ни на отчетливо узнаваемое множество шагов преследователей, несущихся за ним, ни на мрачные тучи, скапливающиеся над головами жителей, грозящие вот-вот разрыдаться неустанным ливнем, ни даже на собственное бешеное дыхание, из-за которого легкие жжёт огнем. Все, что ронин сейчас может - это бежать. Ведь он только что сделал из себя преступника, изгоя и ренегата, теперь его жизнь разделилась на до и после, сейчас он - опасное лицо, которое немедленно нужно доставить Сёгуну, желательно живым, желательно с Глазом Бога, даже с двумя. Несясь, словно беспокойный лист клёна по стремительному ветру, Казуха выскакивает на пристань, чувствуя, как горят легкие, а вместе с ними и обожжённая мертвым Глазом Бога ладонь. Взгляд алых глаз беспокойно мечется в поисках выхода, кровь стучит в ушах, но адреналин, бурлящий в теле мечника, не даёт юноше остановиться и ужаснуться от происходящего, не позволяет руке содрогнуться и отпустить Дар Богов, схватиться за голову в истошном крике отчаяния. Вместо этого он дурманит мысли и подгоняет вперёд, не давая и шанса обернуться. Одинокая лодка с немолодым мужчиной в ней колышется на волнах, подгоняемых молниями и дождливым ветром надвигающегося шторма. Лодочник смотрит на Каэдэхару и зовёт его, а Казуха идёт, потому что лодка - единственная вещь, которая может спасти его из клетки в виде острова прямо сейчас. Слова мужчины о спонсоре и оговорка о комиссии Ясиро откладываются на размышления до лучших времён, ведь сейчас парень слишком взбудоражен происходящим, чтобы оглянуться и представить всезнающее выражение лица главы клана Камисато, сейчас единственное, о чем можно думать - это то, как волны уносят их все дальше и дальше от кошмара, произошедшего у врат Сёгуната. Лодка беспокойно мечется по бушующему морю, пока пурпурные пятна на небе заполоняют собой всё пространство, взывая к ночи. Лодочник высаживает ронина на острове Рито, и Каэдэхара вынужден после небольшого отдыха вновь пуститься в бег, ведь молва о нём - преступнике с глазом бога Анемо, прошла, должно быть, уже все острова и глубоко осела в головах стражников, а ведь те вряд ли будут столь великодушны к нему, как тот лодочник. Впрочем, тому мужчине лишь заплатили хорошую сумму. Казуха не питает надежд о поддержке того мужчина без отсутствия моры. Парень бежит так долго, что и не замечает вовсе, как страну молний и «вечности» полностью поглощают сумерки, а где-то далеко, над головами жителей погрязнувшей в смуте страны, бухтит гром, опасливо сверкают молнии. Раньше они со Скаром очень любили вместе сидеть под звёздным небом, вглядываясь в своеобразные силуэты и фигуры, пока ронин медленно напевал мотивы из песен, которым его научил дедушка или же всё также сидеть, укрываясь под роскошной листвой клёна от столпа дождя, градом бьющего и отскакивающего от упругих листьев дерева. Сейчас звезды - свидетели его отчаяния и боли, молчаливые зрители, следящие, как Каэдэхара юркает среди деревьев, примечая одинокую тропинку, ведущую к причалу. В его руке - погасший Дар Электро Архонта, в мыслях каша, клубок из суматошных выводов и чувств, а на душе камень - потому что сейчас он бежит к морю, оставляя позади себя листовки с ним, как с разыскиваемым преступником, тело мёртвого товарища и Куникудзуси, который завтра вновь придёт к одинокому дереву у побережья, ожидая своего спутника, который безмолвно исчез, оставив юношу одного, словно насмехаясь над ним и заставляя пережить ужасающую травму вновь, следствием которой является одиночество, а виновником предательство со стороны близкого человека, что просто сбежал, исчез. Будь он трезв мыслями, если бы только у него получилось снять с себя дурман страха и адреналина, Казуха бы непременно остановился, придумал бы другой план, не позволил бы себе так поступить со Скарамуччей, но шорохи ночного леса, оглушающий аромат солёной воды и ужасный ожог на правой руке заставляют его ни о чем не думать, не позволяют вспомнить о любви, которую он оставляет позади, читай - бросает. Слышатся крики самураев, и стоит только ронину вынырнуть из тьмы леса на тропу, как его со всех сторон обступают грозные мужчины, кричащие ему, чтобы он остановился, сдался. В душе у юноши буря - а на лице мёртвое спокойствие и горечь, сочащаяся из его глаз цвета клена. Рассекая мечом воздух, что стремительно был вынут из ножн, Казуха позволяет Анемо силе заполнить пространство вокруг себя, кружа воздух вокруг и откидывая прочь его преследователей, в то время как вихрь из потока силы Анемо Архонта крутится, словно водоворот, прямо посреди одинокой ночной тропы, впитывая и, будто вальсируя, в себе багряные листья клёна, обросшего тропу. У причала стоит могучий корабль, тенью возвышающийся над одинокими лодочками и Каэдэхара бежит к нему как к спасительному островку, пока руку и сердце жжёт огнем горечи и печали. Капитан корабля Алькора - крепкая женщина с вихрами каштановых волос, оказывается по доброму грубой, прямолинейной и оттого не менее общительной морячкой, что соглашается принять беглеца на своё судно, под молчаливые взгляды, явно с подозрением относящиеся к беженцу на их корабле, матросов. Казуха их не осуждает, напротив, прекрасно понимает и всеми силами старается показать, что он не бесполезный попутчик, а достаточно ценный кадр, что Бей Доу, капитанша, очень ценит. Алькор держит курс на Ли Юэ, и они как раз хотели отправляться, когда к их судну принёсся испуганный парень, сжимающий в руке пустой Глаз Бога. И теперь ронин молчаливо наблюдает, как родные пейзажи и очертания величественных островов отдаляются все дальше и дальше, оставляя после себя лишь пустоту внутри и гору размышлений. Но уже слишком поздно, назад дороги нет, а впереди лишь бескрайний океан и штормовые облака, искрящиеся фиолетовым светом. Прямо как Глаз Бога, как рассекающий пространство удар Сёгуна, как сияющие глаза его любви, оставшейся где-то там, далеко за деревянным судном корабля Бей Доу. Воспоминания о Куникудзуси бьют под дых, заставляя Каэдэхару замереть, беспокойно дыша и окунаясь в воспоминания об ощущение игривого ветерка на своем лице и обманчивом тепле пальцев спутника в непосредственной близости от его собственных. Юноша позволяет себе раствориться в лёгком фантомном запахе Скарамуччи, от которого вечно веет терпкой и горьковатой фиалковой дыней вперемешку со сладостным ароматом отоги и горькости травы наку, растущей абсолютно повсюду на Каннадзуке. Вот только фантомные ощущения и запахи схлопываются, стоит кораблю легко покачнуться на волне, возвращая Казуху из воспоминаний в реальность. Прямо по курсу шторм, неистовая буря и фиолетовые всполохи молний в небе. Ронину приходится оставить свои мысли где-то за бортом, ведь все на палубе суетятся и носятся, словно маленькие ураганы, готовясь ко входу в край злобно плещущих волн, что пытаются раскачать корабль, и громовых туч, бедой нависающих над душами моряков. Поэт подбирается и спрыгивает с бортика, позволяя этому безумному потоку захватить себя, выслушивая указания и в темпе расхаживая по борту, стараясь выполнить всё озвученные указания. В конце концов сейчас, всё, что он может сейчас сделать для Скарамуччи - это пережить бурю. Они приплывают через пару часов, долгих, изнуряющих часов, наполненных суматохой и вечно мельтешащими повсюду членами экипажа. Когда выдаётся спокойная минутка и всё идёт гладко, Казуха сидит на перилах, шелестя под нос очередную хокку, что он успел сочинить ещё давно. Изначально он планировал посвятить её Куникудзуси, но всё никак не мог найти подходящего времени, а сейчас, дабы не поддаться взволнованному настрою всех вокруг, тихо повторял её себе под нос, концентрируясь на ней словно на мантре, эдакой путеводной звезде. Рядом послышался стук каблуков о деревянный пол, и Каэдэхара спиной почувствовал чужое присутствие рядом. -Мы совсем скоро будем, но надолго в Ли Юэ не задержимся, как приплывём - сам решишь, оставаться тебе или нет. И всё же Бэй Доу поистине удивительная женщина, думается Казухе, однако в ответ он лишь глухо кивает, не желая сейчас обременять женщину тоскливыми разговорами о себе. Однако капитанша словно и не желает уходить, напротив, подходит ближе и вглядывается во всё более и более чётко обозримые очертания величественных скал Ли Юэ. Сказать по правде, Каэдэхара давно хотел побывать там, пусть обстоятельства сейчас его и не радовали - он старается не всецело упасть в тоску. - Должно быть, ты кого-то оставил там, - просто констатирует женщина, и ронину даже не нужно уточнять, чтобы понять, о чем она. Скорее всего, его тревожный и тусклый взгляд говорит сам за себя, но Казуха не видит смысла отрицать, произносит лишь хриплое «да» и вновь наслаждается тихим шелестом волн, легко бьющих о корпус корабля. Момент этот кажется таким странно спокойным и уютным, по сравнению со всем, что он пережил до этого, что это дарит определённое расслабление и покой, пусть горизонт всё также полон бед и тяжестей. Бэй Доу ещё некоторое время молчит, словно обдумывает некую мысль, лениво вглядываясь в скалы страны Гео Архонта, а потом, проведя ладонью по корпусу корабля, говорит: -Чтобы ты ни думал, я понимаю тебя. Мне знакомо это чувство, когда так тяжело покинуть родные края и кого-то важного там, по ту сторону моря - это тяготит. Но ещё это дарит тебе силы и курс, путь, по которому ты следуешь, чтобы потом вернуться домой спустя всё это время, вновь быть там, где тебя ждут. Надеюсь, тебя там тоже ждут, это поможет тебе найти нужный путь и силы, чтобы вернуться к ним. Её пышные волосы легко покачивались на ветру, словно неспокойные морские волны, но взгляд её приобрёл толику нежности и затаённой грусти, смешиваясь с привычной этой женщине твёрдостью и уверенностью. Каэдэхара молча кивнул головой, следуя её примеру и также вглядываясь в далёкие пейзажи чужой страны впереди. Он знает, куда и к кому хочет вернуться. Его курс, как самый точный компас, нестерпимо клонится в одном направлении, и он попросту надеется, что когда он вернётся домой и сможет вновь вдохнуть аромат фиалковых дынь, лёгкую горечь наку и сладость отоги, его любовь будет не бесконечно ждать, но помнить о нём, верить в возвращение ронина. Юноша вновь вдохнул солёную свежесть морской воды, прикрывая глаза. Суша неумолимо приближается. Вместо захода в основной порт, Бэй Доу решила кинуть якорь близь Каменного леса Гуюнь и добраться до суши на шлюпках, ведь у них не было точно очерченных границ их времени пребывания в Ли Юэ, а вся та суматоха и бумажная волокита, на которую жаловалась обладательница Электро глаза бога, Казуха при взгляде на него невольно вздрагивал, была лишняя, и они могли просто оставаться неподалёку от каменных островов - остатков, судя по легендам, могучих копий, что метал сам Моракс во время Войны Архонтов. Ещё до прибытия в воды Ли Юэ Казуха выказал желание организовать турнир, проверить, сможет ли посеревший от смерти обладателя Глаз Бога обрести нового хозяина, зажечься вновь. Капитанша не выказала никаких возражений и даже помогла ему в этом, она, как и вся команда, за всё время пути уже попривыкли к таинственному безбилетнику и относились к нему с некой смесью теплоты и уважения. Климат Ли Юэ был менее влажный, чуть суровее Инадзумского, и всё равно было достаточно тепло и солнечно, пусть и слегка ветренее привычной застоявшейся родной погоды. Несмотря на вечно давящий груз тревоги, Казуха поистине наслаждался этой чудесной и древней страной, окутанной своими тайнами и поверьями, легендами. Народ здесь кардинально отличался от его родного, и путешественник с упоением наблюдал за взаимодействиями местных, пришедших по случаю турнира, за их манерой поведения и речи, одеждами, общими обликами. Они были так далеки и непохожи на его народ, чужды привычным для него вещам и это приятно радовало, удивляло. Однако даже среди этих чужих и далёких от него самого людей он чувствовал весомую разницу между их чуждой и чуждой Куникудзуси, непринятого всеми и далёкого ото всех известных ему людей. Мысли и воспоминания о возлюбленном кололи и отзывались тупым чувством в груди, схожем с ушибом или раной, на которую постоянно давят и раздирают лишь больше и больше, создавая из неё вечный круговорот гноящегося увечья на душе, незримого обычным глазом. Тем не менее даже среди всех этих людей был некто отличающийся, резко разнящийся с местными и не подходящий ни под одно описание народа, схожий со Скарамуччей в огромном разрыве-пропости между собой и другими. Он был путешественником, одетым в экзотический наряд, с волосами, сверкающими под лучами солнца подобно золоту и потерянно-увлеченными глазами, словно он невпопад ищет то, что никак не в силах найти. Он представился Итэром, назвав свою спутницу Паймон и, решительно сдвинув брови домиком и распрямившись, выказал желание принять участие в проводимом испытании. Он не здешний, это было видно как сквозь прозрачную гладь воды, но что же это за место, где он не странен и не чужд? Откуда родом этот человек, вокруг которого вьются звезды? Любопытство подвигло Каэдэхару на знакомство, и он был приятно удивлен, узнав, что молодой человек является не только уважаемым героем двух регионов, но и приятным и лёгким собеседником, с твёрдыми принципами и неукротимым рвением. Новый знакомый и суматошные происшествия на турнире отвлекали мысли от подгоняемого душевной тяжестью нетерпения вернуться на родину, но недостаточно, чтобы отвлечься от них полностью и позволить себе хоть на миг забыть о тяжести принятых решений. Казухе было непросто, но, как и говорила Бэй Доу, мысли о доме и родном сердцу человеке грели душу и поддерживали твёрдое желание, искру надежды и помогали не впасть в отчаяние и тревогу окончательно. Было приятно слегка забыться, но все его мысли все равно неумолимо тянулись к одному лишь краю, к неспокойным берегам страны Вечности, где сейчас, должно быть, разразилась страшная буря, и никто не в силах остановить этот ужасный вихрь, сметающий прежние покой и равновесие его дома, тихого края. В ночь перед отплытием обратно Казуха принял решение задержаться на берегу Каменного леса до рассвета, выказав желание насладиться покоем и тишиной Ли Юэ, безусловно, не в последний раз, но уж точно на продолжительный период времени перед своим следующим путешествием сюда. Когда всё наладится, он обязательно возьмёт Куникудзуси с собой, дабы показать тому чудесную красоту здешних мест, необыкновенную архитектуру и манеру украшения города, необъятную природу и обязательно сыграет ему какой-нибудь местный мотив на листочке. Мысли о прекрасном будущем были как мягкий плед, укрывали и успокаивали, согревали своей сказочной атмосферой уюта и поддерживали огонь надежды встретить Скарамуччу вновь, поведать ему прикрасы жизни и показать бескрайний мир, полный своих уникальных красот. Волны ударялись и спешно сползали с поверхности гладких камней, вылизывая их серые очертания и обволакивая собой, закрывая от всего мира и уходя обратно в море, дабы вернуться вновь. Природа шелестела и бухтела на одной ей известном языке, скрывая ронина от всего мира своей непробиваемой атмосферой глухого шума прибоя, шепотков листьев, песни ветра. Всё вокруг дышало спокойствием, и Каэдэхара был частью этого дыхания, он был кусочком мозаики этого причудливого узора дальнего смирения и внеземной отстранённости, он дышал единым порывом с окружающими его красотами и ощущал себя песчинкой в пустыни, невзрачной и маленькой, но образующей нечто величественное и прекрасное в соединении со всеми подобными ему. На очередном вдохе он услышал позади себя лёгкие и неспешные шаги, тихий шелест одежд и, обернувшись, застал перед собой невысокий силуэт Путешественника, Итэра, стоящего неподалёку и смотрящего как бы сквозь него. Золото его глаз было застелено печалью и окутано спокойствием, оно было столь осязаемо что, кажется, захотев и Казуха смог бы его потрогать. В тусклом мерцании звёзд так и застыли два странника, смотря друг на друга и деля этот момент с личной одинокостью, потаённой грустью и тоской по далёкому. Наконец, Итэр отмер и прошёл чуть ближе, став по правый бок от Каэдэхары и носком ботинка левой ноги коснулся линии прибоя воды. Ронин в лёгком жесте заинтересованности склонил голову вбок, очерчивая взглядом на вид хрупкий силуэт, будто именно он и скрывал тайну этой личности. Путешественник заговорил. -Знаю, это не моё дело, но мне оттого всё равно хочется спросить: ты так сильно тоскуешь по дому? Его голос был выше, чем у того же Казухи, но в нём чувствовалась нотка сомнения и мягкости, словно он был готов в любой момент прекратить этот разговор и оставить поэта одного, не навязываясь. Казуха на это только качнул плечами, неспешно раздумывая над ответом. -Да, мне безусловно недостаёт запаха и шума родных краёв, однако мне и до этого приходилось странствовать вдали от Инадзумы. Итэр скосил на него взгляд ореховых глаз, но ничего не ответил. Должно быть, стараясь правильно сформулировать свой вопрос. Ронин мысленно предположил, что понимает причину и предпосылки для подобного любопытства. -Ты выглядишь...потерянным. Мне кажется, тебя нечто гложет. Пилигрим явственно видел, как любопытен и эмпатичен этот необычный приключенец, но замечал также и то, как он не хотел давить и своим тоном и жестами как бы извинялся за это обилие, возможно неприятных, вопросов. Каэдэхара его не винил: он не совершал попыток скрыть свои терзания и позволял им отразиться на своём лице, искривляя уголки губ и заливая багровые зрачки тоской. Пусть эти эмоции и могли показаться незнакомым с ним людям обычным явлением, некоторые, пусть до того и не близкие ему персоны, замечали его настрой и, от этого он легко улыбнулся, выказывали ненавязчивое волнение, как этот путешественник или Бэй Доу. Казуха задумчиво кивнул головой, переводя взор с собеседника на дальнюю линию горизонта, на оставшиеся где-то за завесой штормов родные берега. Его лицо тронула грустная полуулыбка, поэтичная помесь сладости и горечи. -Я покинул там близких моему сердцу людей. Один из них покинул этот мир, а другой остался совсем один, словно брошенный и забытый клинок, и всё, о чем я мечтаю на данный момент - это вернуться к нему и почтить почившего друга. -Ты оставил за горизонтом свою любовь? -Да, - просто ответил Каэдэхара, не отпираясь. Итэр понятливо кивнул, отводя взгляд от беспокойного моря в бок и вглядываясь куда-то в сторону севера, где за толщей воды высилась грозная гора, овитая ореолом облаков и сгустками белоснежного тумана. Выражение его глаз переменилось, и в нем проступила тоска, трепет нежности и отголосок воспоминай минувших дней, ронин узнал эти чувства, услышал шёпот собственных в этом взоре, обращённом к далёким землям. В этом взгляде ощущалась клятва любви и печаль разлуки. Он прикрыл глаза, понятливо и молчаливо взывая к навеки отпечатавшимся в сознании запахам, заполняющими всю его грудь и голову, проникающими в сами мысли и расползающимися вереницей приятных эмоций и воспоминаний, что согревали и на время перекрывали кровоточащие раны. Сквозь момент эти фантомные ощущения растаяли, оставляя после себя лишь томную грусть и стойкий аромат морской соли, сухой травы и слёз. Каэдэхара ушёл с побережья при первых намёках на ранние лучи солнца, двигаясь в сторону волнохода, оставленного на мелководье с южной стороны островов. Утром, когда солнце ещё не успело достаточно прогреть землю и обласкать своими теплыми лучами белоснежный песок, было прохладно и по раннему влажно от росы, весьма свежо. Поэт с толикой меланхолии наслаждался такими невзрачными деталями, бродя по линии берега в сторону своего временного транспорта, оставляя позади себя протяжённые нити следов, со временем смываемых капризными волнами. Сегодня был день отправки, и он не знал, готов ли вновь увидеть земли, на которых он обрел, потерял и оставил слишком многое. Было тревожно от опутанной страхом неизвестности и томно-приятно от идеи вновь ощутить себя дома. Пусть он и любил путешествовать, но Казуха всё же безгранично любил и ценил место, где он родился и вырос, нашел призвание, потерял семью, обрёл любовь и в один момент лишился всего. Инадзума была его двояким домом, что даровала и забирала многое, но всегда принимала как родного. Страна вечности ассоциировалась у ронина одновременно со стагнацией, ужасным разложением всего горячо любимого, и твердыней традиций, где почва под ногами, если ты её обретёшь, будет надёжнее некуда. Было приятно вновь вернуться домой, узнать его снова с самого начала и обрести ещё больше воспоминаний и моментов, это предвкушение было сильнее, нежели глумливый страх в закоулках души, скребущий кошкой при мысли о возвращении и желанной, но слегка страшащей, встрече с ним. В любом случае в намерениях Каэдэхары не было и места мысли об отступлении, побеге от неминуемого: он хорошо знал риски и цену всем своим действиям, но иного варианта кроме расплаты не желал видеть. Он - ронин, даже без хозяина ему присуща честь истинного самурая, и он не станет бежать, не от этого уж точно. С такими мыслями Казуха и взошёл на корабль, где принялся чем мог помогать с приготовлениями к отправке, занося провизию и выполняя быстрые поручения других членов экипажа. Порой он ловил на себе их сочувствующие взгляды: моряки знали некоторую часть из предшествовавших его попаданию на корабль событий и выказывали искреннее сочувствие касательно его скорого и неминуемого прибытия на, как они считали, заполненную одной лишь горечью и болью землю. Скитальцу была не в тягость их жалость, он не собирался поведать им о своей неизменной любви к Инадзуме, несмотря на все трудности, ждущие его там. Пусть уж лучше они ему сожалеют, нежели всерьёз будут вдаваться в подробности его жизни, чувств, мыслей и желаний, в конце концов не их забота - его тягость. Когда последние приготовления были завершены, и вся команда, включая их новообретенного попутчика - Путешественника, была в сборе, Бэй Доу, в своей привычной нахально-сосредоточенной манере, подала знак к отплытию. Впереди их ждал шторм ещё пуще прежнего, но впервые за долгое время метания в сердце Каэдэхары поутихли - он наконец возвращался домой. Первым делом по прибытии в Страну Вечности ронин позаботился о транспорте до острова Ватацуми, где сейчас находился главный штаб сопротивления, а заодно и его давний друг - генерал армии Горо, у которого Казуха планировал запросить временное убежище, не без вклада в благополучие острова со стороны ронина, естественно. Также ему требовалось найти какую-нибудь лодку или помощь со стороны рыбаков в путешествии до Каннадзуки, где в районе Татарасуны ему предстояло искать Куникудзуси. В порту Рито было чрезвычайно пустынно: с полным закрытием границ пеленой шторма Иннадзума стала непреступна, полностью изолирована. Лишь беспокойные листья клёна, вальсирующие на ветру, создавали какое-то подобие жизни в этом месте. Бэй Доу решительно кивнула на план Казухи, после того как он поведал ей о нем, тем самым поддержав его и предложив свою помощь в поиске посредника в пути до Ватацуми. Каэдэхара безусловно оценил её рвение, однако, посчитав, что даже беглый ронин будет притягивать к себе меньше внимания, чем чужестранка, отказал капитанше в её любезном предложении. Покидать команду Алькора было непросто: за то небольшое время, что юноша их знал, ему очень полюбилась их семейная динамика и взаимопомощь, однако прежде, чем уйти, моряки взяли с него обещание отправиться с ними в плавание ещё хоть раз. Смаргивая слезы привязанности, пилигрим знал, что его симпатия к этим людям взаимна. В самой Инадзуме пусть и не шел извечный дождь, как и гром с молнией, однако атмосфера бури и всеобъемлющей тревоги никуда не делась. Наоборот, казалось, что за время отсутствия Казухи все стало лишь хуже: жители опускали свои головы с глазами, полными ужаса, все ниже, беспредел со стороны властей и линчевание обладателей глаз Бога только обострились, и мечник почти не узнавал свою привычную, спокойную и размеренную родину. Казалось, что на смену любому солнцу пришла пасмурная настороженность, вместо легкого бриза теперь - рвущие ветра, волны более не игриво плескались у берега, но яростно атаковали побережья, густая белесая пена вздымалась в гневной попытке достать и утащить на дно загнанных в клетку жителей Инадзумы, запертых в этом кошмарном спектакле их некогда любимого Архонта. Казуха подавил ужас, накатывающий от всего происходящего вокруг. Его перевозчик - дряхлый на вид старый рыбак, по всей сути занимающийся контрабандой меж двух воющих островов, совершенно не обращал внимания на мечника с Анемо глазом бога, отчего Каэдэхара сделал вывод, что перевозить беженцев ему не впервой. Ощущая лёгкое волнение от возвращения, а также тревожась за благополучие всех своих новых и старых друзей, Каэдэхара вглядывался в штормовую завесу, прутья клетки, которую Баал возвела для своих же людей. Кровь юноши кипела в жилах от одной мысли о страданиях, что переносили все заложники этого места, о загубленных жизнях его сограждан, о таком пренебрежении к свободе со стороны их предполагаемого защитника. Море бурлило в разы сильнее, чем в предыдущую такую поездку на памяти Каэдэхары, отчего юноша испытывал лёгкое волнение за собственную сохранность и безопасность своего перевозчика, который, однако, не выглядел впечатленным всеми теми волнами, что безжалостно били о стенки их лодки. Похоже, это очередная вещь, к которой привыкли граждане Инадзумы. Когда они наконец причалили к одинокому заброшенному порту на самой кромке Ватацуми, рыбак молча махнул рукой вглубь острова, призывая Казуху покинуть лодку. Ещё раз почтительно склонившись перед своим перевозчиком, который в последний раз подсчитывал деньги, вручённые ему ронином в самом начали поездки, Казуха направился в сторону сверкающего святилища, на встречу с Верховной Жрицей и её подчиненным - Горо. Каэдэхара, до этого не встречавшийся с Сангономией Кокоми лично, испытывал определённый трепет перед знакомством с такой важной фигурой - Жрица была в почёте не только у своих многочисленных граждан, но и у такого выдающегося командира, как Горо, который всегда ставил Кокоми выше себя в любых стратегических вопросах. Ронину не терпелось встретиться с ними обоими, отчего в груди мягко покалывало давно позабытое воодушевление. Когда он уже подходил к основной тропе, ведущей к поселениям, путь Казухе преградили солдаты, настороженно направляющее ему в грудь острия своих пик. Юноша поспешил объясниться: -Меня зовут Каэдэхара Казуха. Я странствующий ронин, что смиренно просит убежища в святилище Ватацуми, в связи с указом Сукаку. Я бы также хотел попросить о встрече с генералом Горо - он мой старый друг. Пограничные воины смотрели на него с подозрением, хотя один из них, кажется, припомнил его лицо с плакатов о розыске, вызвавшись доложить Горо о ситуации. Казуха миролюбиво кивнул, присев на ближайший камень и положив руки так, чтобы не вызывать никаких подозрений у оставшегося воина. У него ведь действительно не было плохих намерений. Через некоторое время у поста послышались стремительные шаги, а также затруднённое дыхание солдата, пытавшегося угнаться за мчащимся на встречу с другом командиром. Каэдэхара встретил Горо с распростёртыми объятиями, вдыхая привычный запах морской соли и шерсти, исходящий от его товарища. Горо радостно ему улыбнулся, разомкнув объятия. -Казуха, как я рад тебя видеть! С тех пор, как мы наткнулись на плакаты о твоём розыске, я всё опасался, что самураи Сёгуна схватили тебя! Как же я счастлив, что ошибался! Ронин на такое заявление только тепло улыбнулся, позволяя увлечь себя вглубь острова, мимо блокпоста на встречу с предводительницей армии - Сангономией Кокоми. Горо все болтал, пока вёл его к ней, останавливаясь на серьёзное выражение лица только когда они проходили мимо его солдат. Это было только начало, но Казуха уже чувствовал, как какая-то, пока ещё крохотная, часть его сердца уже начала оттаивать в присутствии друга, в этой неопределённой безопасности. Прошло уже некоторое время жизни Казухи на острове Ватацуми, в небольшой гостевой комнатке, которую ему любезно выделил Горо в своём жилище, предоставляя также еду и доступ к рыбацким суднам, на которых Каэдэхара мог спокойно добираться до других островов, в частности, до Каннадзуки. Встреча с Верховной Жрицей прошла благополучно. Эта, на вид юная, особа поразила ронина своей мудростью и аналитическим складом ума, при этом ярко проявляя своё небезразличие к собственному народу и безызвестному страннику - Казухе, просящему убежища, пока он будет искать своего дорого сердцу человека. В целом, несмотря на ведущуюся войну, атмосфера на Ватацуми была в разы благоприятнее и менее удушающей, чем на том же Рито. Солдаты и местные жители также приняли его благосклонно: воины были поражены его навыками и боевым стилем клана Каэдэхара, в то время как местные жители очаровались им из-за его постоянной помощи в повседневных делах, будь то доставка продуктов или уход за детьми. В целом, здесь у ронина была неплохая жизнь. Но, помимо этого, все остальное, казалось, разваливалось у юноши прямо в руках. В первый раз, когда он, спешно приплыв к знакомому побережью и добежав до неизменного клёна, не застал там не только ни следа своего возлюбленного, но и ни малейшего намёка на его присутствие неподалёку в целом, сердце странника надломилось. Глупо было питать надежды, что Скарамучча, после всего этого времени, будет каждый раз приходить на их место и ждать Казуху там, как будто не этот самый Казуха ушёл, не сказав ни слова, но глупое сердце не внимало доводам разума, оно трещало по швам и надрывалось в страхе. Потому что в глубине души Каэдэхара до болезненного трепета, до затаённых слез, до отчаянных мольб желал, чтобы Куникудзуси его понял. Чтобы не ушёл, не покинул и не отвернулся. Не разочаровался в нем так, как разочаровался Казуха сам в себе. Стоять там, на заброшенном побережье Каннадзуки, под увядающим клёном, и одиноко принимать яростные удары пенящегося моря было так неправильно, столь чужеродно, что на мгновение Казухе показалось, будто всё происходящее - сон. Долгий, тягостный кошмар. Одиночество никогда не было самой значимой проблемой Казухи, но там, на их месте, где Каэдэхара впервые познал полное принятие, любовь, обрёл собственное Солнце, освещающее одним своим существованием его жизнь, находясь на этом месте в болезненном одиночестве было сродню пытки, самой страшной и мучительной. Успокаивая себя мыслями, что его возлюбленный, возможно, все ещё помнит о нем, но не приходит к клёну каждый день, как раньше, но хотя бы раз в неделю или месяц появляется там, ронин не терял надежды, старался не провалиться ничком в Бездну, не позволить штормовым волнам утащить себя на самое дно, потопить тело и душу. Каждый день юноша возвращался на Ватацуми, помогая всеми силами местным обитателям, иногда проводя вечера с Горо или другими солдатами, Казуха ложился спать беспокойным сном, чтобы на утро, подорвавшись у самого рассвета, вновь отправится на Каннадзуку, коротать время игрой на листике, словно это может призвать его утерянную любовь, может склеить его собственное раскуроченное сердце. А потом, так ничего и не дождавшись, вновь отправляться обратно, и так день ото дня, словно в проклятой петле. Проснуться, захватить несколько фиалковых дынь с прибрежных деревьев, прибыть к чахнущему клёну, где каждое мгновение одиночества будет снедать поэта изнутри, далее вернуться обратно во временное жилище, силясь выдавить улыбку, не омрачая настрой местных скорбным выражением лица, лечь спать, прокручивая этот цикл в голове бесконечное множество раз и так по кругу. С каждым днём надежда в сердце путешественника чахла, гнила как неспелая фиалковая дыня и вводила Казуху в состояние болезненного оцепенения, рисовала ужасные сценарии в голове, подрывала среди ночи в кошмаре и доводила до слез, когда закатные лучи знаменовали собой окончание очередного дня бесплотных поисков. Мир вокруг начинал терять свои краски. До этого пилигриму никогда не доводилось опутывать себя привязанностью так плотно, так крепко, что она же потом и начинала душить его, когда все шло наперекосяк. Никогда прежде Казуха не любил так ужасающе сильно, что осколки разбитого сердца кровоточили неделями, гноясь и не давая узреть и минуты покоя. Горо, как хороший друг, которым он является, начал замечать чахнущие состояние ронина. Силясь приободрить его, генерал старался чаще общаться с Каэдэхарой, выделять ему задания, которые могли бы прийтись тому по вкусу, но даже так ничего не могло вернуть мечника в состояние, не пропитанное тлением. Не то чтобы тот вообще мог должным образом заметить старания генерала. В один из дней, когда вечерние сумерки укрывали собой маленькую деревушку на границе Ватацуми, и Казуха, доведённый до точки невозврата, выглядел ещё более болезненным и сломленным, чем обычно, Горо решительно сказал: -Не так давно я запросил помощи в поиске твоего партнёра у комиссии Ясиро. Они все ещё сотрудничают с островом Ватацуми, хоть и тайно. Они настроены против указа Сукаку, и именно их глава - Камисато Аято, в своё время помог тебе выбраться с острова, после, ну... - генерал запнулся, потупив взгляд. - В общем они обещали помочь с поисками, - уже не так уверенно закончил он. Каэдэхара, до этого сидевший на деревянном табурете смирно, словно статуя, поднял затравленный взгляд блёклых глаз, встречаясь с сочувствующим и решительным взором друга. -Они найдут его Казуха, обещаю. В конце концов, на их стороне, насколько мне известно, сам Сюмацубан. Тебе не о чем беспокоиться, скоро это все закончится. Я обещаю. И впервые за те несколько недель, что Казуха провёл здесь, он смог выдавить чистую, искреннюю улыбку, знаменующую их надежды. Горо послал ему ответную улыбку, сжав ладонь ронина своей. На секунду ему даже почудилось, что рассвет этой до безумия длительной ночи уже на подходе. Дело с комиссией Ясиро заняло больше времени, чем изначально ожидалось. Каэдэхара продолжал приходить на их со Скарамуччей место под клёном у Татарасуны, но теперь реже, не каждый день. Гражданская война и общая обстановка в Инадзуме накалялись, а потому все свободные руки были нужны острову Ватацуми в этом противостоянии. Казуха знал, что это его долг - сражаться за свободу своих сограждан и отплатить помощью на доброту Горо и Сангономии Кокоми, принявших его. В борьбе, что они вели, ему вновь довелось повстречать Путешественника, бесстрашно поддержавшего повстанцев, а также Бэй Доу, горделиво размахивающую своим клеймором, победно ухмыляясь Казухе. Ронин действительно любил этих людей, таких ярких и независимых в своей сути. Со вмешательством Фатуи все стало только сложнее. Каэдэхара не мог не вспомнить своего возлюбленного, злостно презирающего организацию, но намеревавшегося использовать их. Это заставляло задуматься, что он все ещё где-то в Инадзуме, приводит в исполнение свои планы, но на этот раз один, без ронина рядом. Ночами он все также не мог заставить себя заснуть. Порой, когда пакостные мысли сжирали большую часть его здравомыслия, Казуха не спал вовсе, просиживая часы возле небольшого окна, открывающего живописный обзор на глубины острова. Будь поэт ещё в силах, он мог бы сочинить хокку о красоте здешних мест, но вдохновение и всякие силы давно покинули его, даже мелодии на листке уже не звучали и вполовину столь чарующе, как когда он играл на побережье Каннадзуки для одного единственного слушателя. Теперь, с официальным вмешательством Путешественника, как независимой и весомой силы, они все чаще пересекались на Ватацуми, если ронин, конечно, не был в отъезде по делам местных или из-за собственных поисков. Итэр всегда был исключительно мил с ним, но в глубине чужих золотистых глаз Каэдэхара видел чистое беспокойство. Конечно, кто-то столь проницательный сразу же заметил ухудшившееся состояние мечника, однако у них так и не было времени переговорить с глазу на глаз. Казуха, пожалуй, был этому в равней степени рад и огорчён. Гнетущая тоска, как во времена самой безжалостной осени, бежала по венам юноши размеренным ручьём, отравляла голос горестью, а глаза печалью. Во всем, что происходило, было столько тяжести для некогда стойкого ронина, что однажды осознание просто сбило его с ног. Его лучший друг, пребывавший рядом ещё с раннего детства, мёртв. Его страна, обожаемая и тихая Инадзума, разорвана на клочки, поражена войной и чумой недоброжелателей Снежной. Его возлюбленный, дорогой сердцу и такой уютный, невесть где, возможно, навсегда отравлен ненавистью к Казухе. И спираль событий только продолжает закручиваться, унося их всех с головой в водоворот бушующего насилия, интриг и тайн. Только сейчас до мечника дошло, что он чертовски не готов к тому, что грядёт. Хотелось отчаянно закричать, молиться и вопить, чтобы время замедлило свой неумолимый марш, чтобы все просто остановились, дали ему собраться и подумать. Хоть на секунду. Но никто никого не ждет. Так уж сложилось, что Казухе предстояло отыграть одну из главных ролей в этом чудовищном спектакле, и ему было страшно. За себя, за своих друзей, за свой народ и землю, за Куникудзуси. Никогда прежде ему не доводилось испытывать такой чудовищной по своей силе страх. Как же Каэдэхаре хотелось, чтобы всё просто закончилось. Новости со стороны клана Камисато пришли месяцами позже, но течение времени было не так заметно, когда буря вступила в кульминационную часть. Будучи на волосок от смерти, Казуха ещё долгое время не мог до конца осознать, что утяжка на его шее начала спадать. Это было слишком хорошо, чтобы полностью поверить в это. Клинок Сёгуна оставил после себя ощущение наэлектризованности, стойкий и тошнотворно-удушливый запах озона, а также блеск пустых глаз, неприятную схожесть которых юноша обнаружил с глазами Куникудзуси, но если в возлюбленном он видел загадочность и возвышенность, то в Сёгуне - лишь холод и неумолимую отстранённость, безразличие. Когда перемирие было официально закреплено, и указ Сукаку отступил, ронин ещё некоторое время по инерции оставался в безопасности острова Ватацуми, не до конца веря, что теперь он, как свободный гражданин, имел право посетить остров Рито или легально покинуть страну. Это казалось слишком прекрасным, слишком опасным, чтобы быть реальным. Кажется, многие из людей Сангономии были того же мнения - также не могли до конца поверить в такой исход, не решаясь покидать свой остров-бастион, даже чтобы навестить оставшихся по ту сторону баррикады семью или друзей. Было нечто сюрреалистичное в окончании противостояния. Ещё какое-то время у Казухи заняло обдумывание предложения Бей Доу «отдохнуть» после конца войны: она и весь Алькор вновь отправлялись в Ли Юэ, и они любезно приглашали ронина присоединиться, с оговоркой, что они, безусловно, доставят его обратно в Инадзуму, если на то будет его воля. Окончательно отклонить этот вариант поэта остановила записка, переданная ему посланником комиссии Ясиро, в которой его глава утверждал, что поиски Скарамуччи, также известного, как один из Предвестников Фатуи, идут полным ходом при содействии Сюмацубан. Камисато Аято выражал свои сожаления о времени, что занимает расследование, но признавал, что зацепки скоро окупят себя, и Каэдэхаре не о чем волноваться. В какой-то мере мечник признавал, что ему действительно стоит сбросить с себя оковы ожидания и тревоги, обвивающие его тело узлы беспокойства. Прошло уже достаточно недель, однако ни следа Куникудзуси найдено не было, и Казуха устало понимал, что если его возлюбленный не хочет, чтобы его нашли - никому это не под силу. С этими мыслями юноша вновь садился на привычный ему Алькор, приветственно махал морякам и провожал тусклым взглядом ряд ветхих домов Рито, обещая, что в этот раз его возвращение не задержится на долго. В какой-то момент поэту почудился одинокий сгорбленный силуэт под самой кромкой прибрежного клёна, и внутри взметнулся ворох воспоминаний: сладкий запах наку, океан вместо глаз, болезненная пустота, ощущение чужих фарфоровых губ на своих собственных, все это захлестнуло Казуху с головой. Когда он решился вновь бросить взгляд на то место, берег был пуст, и лишь сердце хранило этот момент слабости, эту отчаянную просьбу остаться, глас которой был до безумия похож как на Скарамуччу, так и на самого ронина. Каэдэхара вернулся в родные края прямо перед фестивалем Иродори, намереваясь не пропустить столь масштабное событие, которое могло вдохнуть новую жизнь в его закостенелую страну. Климат по его возвращении был более цепкий и капризный, чувствовался приход осени, но золотисто-рыжие закаты компенсировали собой любые перепады температуры, окрашивая водную гладь и растительность янтарными лучами заходящего солнца, так напоминающего привычные окончания дня в Ли Юэ. Шторм на душе Казухи из смертоносной бури превратился в тленную рутину, его сердце и разум привыкли к тем метаниям, что он извечно испытывал, а приятный отдых и чудесная музыка, которую он смог сыграть вместе с Путешественником на цингэ, согревали и заживляли оборванные края душевный ран. Казуха был почти уверен, что совсем скоро клан Камисато наконец-то отзовётся: люди поговаривали о частых личных визитах Камисато Аято по неким важным вопросом, а особенно влиятельные личности опасались участившейся активности Сюмацубан, что заставляло думать о скором наступлении времени ответов. С подобными кисло-сладкими надеждами мечник в порядке привычки отправился на одинокой рыбацкой лодке в сторону Каннадзуки, намереваясь отложить в памяти возлюбленные места, по которым он так скучал за границей. С запечатыванием Татарасуны на острове стало намного спокойнее: теперь здесь чаще можно было встретить кого-то помимо Фатуи и похитителей сокровищ, хотя большинство людей все также побаивались острова, оставляя его природу девственно чистой и нетронутой людской рутиной. Теперь во время ностальгических прогулок по побережью Казуху более не душил извечный перенасыщенный электро элементом воздух, а природа, казалось, прихорашивалась, как если бы для нее наконец наступила весна после бесконечно долгой зимы. С уходом гроз ушла и ярость моря, и теперь оно, окрашенные медовым свечением, вновь ластились к ногам ронина, заставляя его нежно смеяться, почти как до всего этого кошмара с войной, почти как в часы, окутанные одной лишь любовью и Скарамуччей. Ласковый смех Казухи продолжался вплоть до того момента, пока его взгляд ни упёрся в до боли знакомую фигуру, напряжённо стоящую по щиколотку в воде, пока знакомые дворянские одежды беспокойно вились на ветру. Стон отчаянья замер у Каэдэхары в глотке, когда все, что он смог выдавить из себя, был жалкий полувсхлип да безумный взгляд расширенных глаз, впитывающих образ остолбеневшего визави, который за время их разлуки как будто осунулся, стал чаще и выраженнее горбиться, в целом выглядел как оголённый нерв или болезненно острый угол. Куникудзуси, очевидно, тоже его заметил. Поза куклы напряглась, взгляд ожесточился, и он поспешно вернулся на берег, оставляя позади себя протестующие волны, но вся его фигура так и кричала о несдержанной ярости, осторожности, почти опасности. «Это так до безумия неправильно!» - вскричал в своём разуме Казуха. Потому что даже до их полноценного знакомства Скарамучча никогда не смотрел на него так. Как на врага, как на опасность, как на предателя. Никогда прежде аметистовые глаза не транслировали столько боли, столько настороженности, предательства и обиды. Сердце Казухи отчаянно колыхалось, будто прямо сейчас в него всаживали клинок за клинком, давили на раны, вскрывали струпья и неровные швы. Физическая боль, вспыхнувшая от представшей пред ним картины, подгибала колени и выбивала воздух из лёгких, затягивала петлю на шее и вырывала сердце голыми руками. Казуха чувствовал себя больным. Юноша двинулся в сторону Скарамуччи, неуверенно протягивая руку с шёпотом на губах: -Куникдзуси... Названный скривился на обращение, словно бы его полоснули хлыстом или вылили ушат ледяной воды на голову. Лёд из метафоры перетёк в синеющие глаза цвета аметиста, тощее тело раскололось от сдержанной ярости и угрозы, неспособное вместить в себя столько боли. -Каэдэхара. Оказывается, сердце рвётся без какого-либо хлопка, без треска или воя. Оно останавливается от простого слова: хриплого, как после часов безжалостных криков и слез, содержащего в себе такую порцию яда, обиды и холода, что тело попросту не может вынести этого. Оказывается, мир рушится, когда любовь из глубин радужки вспыхивает ненавистью. Ронин пошатнулся, распахнув глаза, полные горечи. Скарамучча, словно бы и не замечая, попытался протолкнуться мимо него, и когда ладонь Казухи взметнулся, силясь преградить ему путь, аура смертоносной опасности, а вместе с ней и яростные всполохи силы электро (как будто ставшие ещё интенсивнее за все то время) взметнулись от хрупкой фигуры куклы, кусая побледневшую кожу поэта, оставляя после себя алеющие шрамы-молнии, приказывающие отступить. Последний отпрянул, не в силах вымолвить что-либо. Жалкие подобия связных предложений крутились на языке, отравленные сладостной горечью их долгожданной встречи. -Я...Куни...Архонты, Скар, это ты... - слова не вязались, мысли путались, единственное, что было важно - лиловые глаза напротив, пытливо смотрящие на него. -Я...я так скучал... В ответ Казуха услышал только язвительный смешок, оставивший на губах привкус разочарования. Скарамучча скривил губы в неискренней улыбке, раскалывающей миловидное лицо пополам, пока из трещин сочилось чистое презрение. -О, очаровательно. Еще какие-нибудь причины для траты моего времени? На белоснежный песок побережья рухнули алые пятна крови, сиротливо стекающие из повреждённых ногтями ладоней пилигрима, но единственная ощутимая боль в теле исходила из грудины, переломанных рёбер, выдернутого сердца. Мир вокруг запинался, утопал в бушующем океане. Было так много слов, так много откровений и сожалений, что крутились на языке, забивали собой гортань, но ни один звук не мог преодолеть порог трясущихся губ, прорваться сквозь завесу пропасти, разделяющую его и Куникудзуси. -Прошу тебя, Скар...Мне так жаль, Архонты, я просто...умоляю тебя, позволь мне все объяснить, я-я наконец-то нашёл тебя, после всех этих месяцев... Гримаса на лице Скарамуччи исказилась, холодная ярость боролась с горечью в каждом изгибе лица напротив, однако Предвестник ничего не ответил, лишь позволил ещё большему количеству силы электро заполнить пляж искрами и смрадом озона. -Убирайся, блять, с дороги, Каэдэхара, - и слова, их жестокая сталь, вонзились в тело названного, заставили Казуху свалиться на колени, пока все тело трещало по швам, тряслось от накатившего отчаяния и облегчения от встречи. -Мне так жаль, Куникудзуси. Селестия видит, мне так чертовски жаль. Умоляю тебя, не уходи, не когда я вновь нашёл тебя... - хриплый шёпот звучал на побережье криком. Тейват сузился до них двоих, до возлюбленных, стоящих на море из осколков их общей жизни, их истории. -Прошу, не уходи, не сейчас, умоляю тебя... Ядом на языке вертелось «Я люблю тебя, так сильно люблю». Взвившаяся молния полоснула совсем рядом с изуродованной ожогом от мёртвого Глаза Бога ладонью Казухи. -Мне наплевать. Я не желаю тебя видеть, я не... - на мгновение Скарамучча запнулся, мрачное торжество осветило пурпурные глаза, как радостная улыбка на похоронах у скорбящего. -Я ненавижу тебя, Каэдэхара. Эти слова были так новы, так чужды. Гримаса исказила лицо Скарамуччи после этих слов, он казался полубезумным с искрами в глазах и словами ненависти на бледных губах. Каэдэхара ничего не видел и не слышал, больше уже нет. Когда сковавший все тело лёд уступил место усталости, накопившейся и хлынувшей на поэта за все те месяцы поисков и противостояния, что ощущались десятилетиями, Скарамучча уже ушёл, оставив после себя лишь едва заметные следы на песку и многочисленные кривые осколки, когда-то бывшие сердцем Казухи. -Каэдэхара Казуха, верно? - приветливое лицо молодого мужчины напротив излучало отстранённую доброжелательность и имело легкие, едва заметные, морщины ответственности, делавшие главу комиссии Ясиро более зрелым, статным. На его фоне пустое выражение серого лица Каэдэхары выглядело жалким. -Да. Вы, должно быть, господин Камисато. Для меня честь встретиться с Вами, - соблюдение правил приличия было машинальным, почти как во сне. -Прошу, просто Аято. В конце концов, я восхищён вашим нравом и упорством. Наши общие знакомые очень лестно о вас отзываются, и я уверен - не спроста. Казуха потупил блёклый взгляд, не ощущая себя в полной мере сильным для ответа. Каждое слово ощущалось массивной гирей, путающей сознание и тянущей вниз. -Я также хотел бы поздравить вас с фестивалем Иродори, но цель моего визита не в этом. До меня дошла информация, что человек, которого вы ищете, покинул Инадзуму. Очередная тупая боль в груди. Казуха был готов поклясться, что ткани и мышцы его сердца и разума совсем омертвели, в конце концов, он ощущал себя заложником лихорадочного сна, где всякие чувства напрочь атрофировались. Интересно, прекратиться ли это чувство пребывания в бесконечном кошмаре? Казуха зажмурил веки, позволяя очередному горестному осознанию улечься в голове. Скарамучча ушёл. Окончательно и бесповоротно. Он не желал его видеть, и он ушёл, он никогда больше не вернётся к нему, не обнимет и не улыбнётся, их история закончилась, и Казуха сам виноват в этом. Последнее не было полной правдой, оно даже не звучало до конца таковой в его сознании, но чем ему могла помочь злоба на мир? На обстоятельства? На неприкосновенного Архонта или на почившего друга? Обвинение себя, казалось, хоть что-то значило. -Я...спасибо за Вашу работу, господин Аято. Я просто...спасибо Вам. Если бы Каэдэхара потрудился заглянуть в светлые глаза главы Камисато, то он бы увидел искру сочувствия, надломившую отстранённый образ мужчины, доказывающий, что Камисато Аято не просто один из самых влиятельных людей Инадзумы, но и в первую очередь не чуждый эмпатии человек. -Мы следили за ним некоторое время и впоследствии нам удалось обнаружить кое-что, связанное с несколькими кланами Инадзумы, включая клан Каэдэхара. Полагаю, вам стоит это узнать. Казуха знал, что когда-то его клан был намного выше и успешнее, чем сейчас, и хотя он не ощущал той безграничной связи с семьей, как некоторые другие люди, ему, конечно, все равно была любопытна история его династии. Или была бы, если бы только не тянущая пустота внутри, сгнившее и омертвевшее сердце или тот факт, что история, которую ему, возможно, поведают, уже была ему известна из первых рук. -Конечно, благодарю за внимание, господин Аято. Казуха уже знал о предательствах, что изранили душу Куникудзуси, о бедствиях, что его возлюбленный принёс миру и Инадзуме в частности. Когда Скарамучча только признался, что приложил руку к упадку клана Каэдэхара, эта новость оставила после себя противоречивое послевкусие. С одной стороны уже тогда поэт ощущал глубокую, искреннюю связь со Сказителем, но подобные новости не проходят бесследно. Месть не кипела в жилах Казухи, как и омерзение или ненависть, хотя было странно осознавать ту связь, что они делили ещё задолго до формальной встречи. Как бы то ни было, Каэдэхара был искренен, когда заявил, что не держит зла. Возможно, его семья ужаснулась бы силе той любви, что он испытывает к этому полубожественному созданию, раз он готов простить ему нечто подобное, раз месть за упадок собственного клана стояла для него ниже в шкале приоритетов, чем возможность оставаться со Скарамуччей. Но семья Каэдэхары всегда была для него так далека, так отчуждена, принятие и нежность никогда не жили в его доме. Возможно, они были бы другими, если бы не трагедия, а, возможно, что Казуха никогда бы так и не познал домашней любви. В любом случае Сккарамучча не уничтожил его клан окончательно, хотя мог. Казуха ничем особо не обязан своим родственникам, Куникудзуси же он обязан лучшими моментами собственной жизни, пусть те и не длились вечно. Глава Камисато следил за ним пристально, маскируя свой ястребиный взгляд и невероятный ум за приятным фасадом простого трудоголика. Какой бы вид ни был у Каэдэхары, когда он прочёл письмо своего прадеда, оно не вселило в Аято больше беспокойства, чем он изначально имел. Казуха задавался вопросом, отразились ли хоть какие-либо чувства в его взгляде за все это время. Не то чтобы он мог особенно долго об этом думать. Сам фестиваль Иродори прошёл как в тумане, хотя было приятно встретить знакомые лица и слегка развеяться, насколько это вообще было возможно. С их последней встречи Путешественник выглядел ещё лучше, в предвкушении от Сумеру, с одними лишь шрамами как напоминаниями об ужасах произошедшего в Инадзуме. К концу празднества, именно он отвёл Казуху в сторону, оставив позади их друзей и Паймон, увлечённо пробующую всевозможные уличные сладости Рито. -Надеюсь, я не доставляю тебе много неудобств, Казуха, я просто... - юноша слегка замялся, - я действительно волнуюсь за тебя: ты выглядишь еще более уставшим, и я переживаю за тебя. На секунду старый отголосок привязанности заполнил тело Казухи, осветил ту его частичку, что медленно сгинула под напором жизненных ударов. Ему действительно повезло иметь таких друзей как Итэр и Бей Доу. -Спасибо, Итэр, ты не представляешь, как много для меня значит твоё внимание. Со мной все, - голос предательски запнулся, - в порядке. Путешественник не выглядел убеждённым, и на мгновение его умный взор окрасило понимание, такое простое и страшащее. -Это из-за того, кого ты оставил здесь? Ах, все же боль ещё присутствует. Не так давно Казуха был полон горько-сладких надежд, мечтаний о том, как он сможет вернуться в родную Инадзуму, как сможет все объяснить, как увидит Куникудзуси. Он оставался жить в мечтах, пока суровая реальность безжалостно маршировала дальше в Бездну. -Это не...это не так важно, уже нет. Чистая эмпатия осветила солнечные глаза Итэра, было так много слов, которые он хотел бы произнести, которыми хотел бы утешить. -Я верю, что все наладиться. И на одну ужасную, позорную секунду Каэдэхара испугался, что Итэр имел ввиду не их со Скарамуччей отношения, но его боль от утраты, и это заставило реальность проникнуть глубже в щели разума Казухи, всколыхнуть тоску и горечь. Он так ничего и не ответил. Он не думал, что хотел говорить что-то в общем. Дни тянулись, наверное, даже месяцы. Каждый день ощущался нескончаемой пыткой времени, слишком длинным и невозможным выдержать. В конце концов дни все равно складывались в недели, а те в месяцы, и время шло достаточно быстро, но правда в том, что Казуха потерял ощущение времени. Он гадал, не потерял ли он вообще все в своей жизни. Через какое-то время после фестиваля Иродори Казуха вновь вернулся к путешествиям, больше из-за того факта, что он не хотел навязываться острову Ватацуми и Горо в частности, чем из-за желания увидеть мир. Каэдэхара просто более не чувствовал того же детского восторга от ощущения ветра в волосах и красот природы перед глазами. Всем остальным он сказал, что просто действительно соскучился по жизни ронина. Он знал, что вокруг него есть так много людей, что действительно заботятся о нем, в чьих сердцах горит искренняя любовь и привязанность к нему. Каэдэхаре просто было жаль, что их любовь не может перекрыть ему боль от потери любви Скарамуччи. Уже какое-то время от Итэра не было слышно новостей из Сумеру, и, зная Путешественника, у того наверняка было много дел там, однако потерять связь с ещё одним другом выглядело неприятно. Именно выглядело, а не чувствовалось. Казуха не совсем ощущал это, более нет: многое в его жизни проходило мимо, и ронин как будто по инерции анализировал себя прошлого и людские нормы, чтобы понять, какова именно ситуация. Не то чтобы Каэдэхара потерял чувства полностью, вовсе нет, просто социальное взаимодействие более не чувствовалось...полным. Иногда ему казалось, что он слишком драматизирует, что ему не может быть настолько плохо по-настоящему. В другие дни он нарочно бередил эти раны, возрождал эти слова в своём сознании, чтобы не позволить себе лишиться чувств вовсе. Я ненавижу тебя, Каэдэхара. По началу каждый, кто хоть немного знал о продолжительных поисках Казухи на Каннадзуке, интересовался у него, как у него идут дела и нашёл ли он того, кого искал. Те, кто знали чуть больше, каждый раз отчаянно пытались поговорить о его ужасном состоянии и каждый раз боялись подойти к вопросу прямо. Это продолжалось ещё с момента той судьбоносной и последней встречи на Каннадзуке и вплоть до сегодняшнего дня: Бэй Доу всегда старалась подбодрить его своими громкими шутками и разными заданиями, Горо кидал на него длительные и сочувственные взгляды, призывая поговорить с ним, и даже члены клана Камисато значительно сблизились с ним в попытке как-то утешить. Казуха хотел быть благодарен им всем, правда. Но, к сожалению, все что он испытывал в ответ на эти действия было лишь глухое раздражение и желание остаться в одиночестве. Это не заставяло его чувствовать себя лучше. В какой-то момент, когда листья ещё не полностью опали с деревьев, однако промозглый ветер начал добираться и до Инадзумы, все эти расспросы прекратились. Просто как по щелчку. Когда Кадзуха пересёкся в порте Рито с Бей Доу, только вернувшейся из своего долгожданного свидания в Ли Юэ для проверки состояния Казухи, она вела себя странно. Бей Доу всегда была необычной, за это Казуха её и любил, но сейчас все было по-другому. Никаких нарочитых жалоб об несправедливости любви, которые капитан выдавала после пары бутылок словно бы в поддержку Казухи, ни её фирменных советов или шуток на эту тему. Чем дольше Казуха говорил с ней в порту, тем сильнее у него складывалось ощущение, что она словно бы вычеркнула первопричину такого состояния Казухи из разговора вовсе. Тогда Каэдэхаре показалось, что, возможно, просто возможно, она наконец-то решила закончить этот этап их разговоров. Это в любом случае был просто странный инцидент, пока в один из дней Казуха ни посетил Ватацуми, столкнувшись с Горо. Горо, который действительно не мог понять, что настолько долго угнетает Казуху. Чьи слова были похожи на лихорадочный сон, потому что он из всех людей должен был знать это. Голова ронина начала кружиться от подобного странного поведения. Он давно уже не чувствовал себя полностью в себе, но это...Это оставляло горький привкус безумия, это заставляло его паниковать и гадать, насколько реальность изменилась за время его упадка. Неужто Каэдэхара наконец сошёл с ума? -Казуха, я понимаю, в последнее время после указа Сукаку было чертовски нелегко, но я действительно волнуюсь за тебя. Прошло столько времени, а ты все ещё... Указ Сукаку? О чем он черт возьми говорит? Мысли в голове Казухи крутились как бешеные, однако паника от непонимания ситуация, от того, почему его друг настолько избегает темы Скарамуччи, наконец заставила Казуху заговорить. Его голос был сухим, почти скрежет в сравнении с далёким мелодичным тембром нескольких месяцев. Нотки паники не делали его приятнее. -О чем ты, черт возьми, говоришь, Горо? - Казуха отчаянно впился в большие глаза Горо, ища там хоть какую-то подсказку. - Да, смерть Томо и указ Сукаку были ужасными, но...это не то же самое... Было горько осознавать, насколько больнее факт ненависти Скарамуччи к Казухе был в сравнении с травмами и потерями времён указа Сукаку. И даже так, произнести вслух имя Куникудзуси, упомянуть их последнюю встречу, подробности которой он не сообщил ни единой душе, было слишком. Взгляд генерала напротив сменился с озабоченного на озадаченный, когда он попытался осмыслить слова Казухи. -То же самое...? Как...как что? Волна раздражения подняла свою уродливую голову внутри ронина. Она была встречена резкой волной стыдливого отторжения, но оттого не исчезла. Неужто ему было обязательно говорить это вслух? Признавать конечность того, что было у них с Куникудзуси? -Как Скарамучча, Горо. Ну что, теперь доволен? Вот, я признал это вслух. Вот - мы говорим об этом. Уши Горо заметно опустились вместе с его хвостом: на лице генерала было лишь замешательство и обеспокоенность, но ни капли удовлетворения или поучения. Как если бы он вообще не понимал, о чем идёт речь. Это заставило что-то в нутре Казухи сделать кульбит, нечто неприятное скрутило его сердце от подобной реакции. Что вообще происходит? -Казуха, я...Я не думаю, что понимаю, о ком идет речь. Кто такой Скарамучча?                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                            Ронин внутренне похолодел, полностью выбитый из колеи этим вопросом. Казуха что-то не так расслышал? Почему Горо выглядит таким искренне непонимающим? Разве это не генерал при каждой встрече желал хоть как-то упомянуть Скарамуччу, а теперь он просто...что? Играет в эту игру? Но ведь Горо слишком честен и благороден для чего-то подобного. Казуха почувствовал, как его затошнило. Все тело покрылось неприятным холодным потом и мурашками от глубокой неправильности этой ситуации. Голова шла кругом, а сердце набатом стучало в ушах. Каэдэхара отчётливо помнил Скарамуччу, видел его образ как ясный день перед мысленным взором, но почему никто другой словно бы и не знал его? Сначала та странность с Бей Доу, а теперь это... Спираль мыслей лихорадочно закручивалась в воспалённом сознании, когда чужая рука на плече выдернула Казуху из его транса. Горо смотрел на него ещё более обеспокоенно, его уши тревожно дёргались позади, но все это было слишком для ронина сейчас. -Я...ха, прости...Ха-ха, я просто. Эм, я чувствую себя не очень...хорошо...Прости... С этими словами Казуха поспешил ретироваться, несясь куда глаза глядят, подальше бы от этого непонимающего взгляда и искреннего сочувствия. Сердце ронина беспокойной птицей вырывалось из груди, пока поток мыслей уносил его собранность прочь. Он ясно верил, знал, что не мог просто выдумать Скарамуччу. Почему никто его не помнит? Возможно, это какая-то проблема на Инадзуме? Неужто он спит? Но тогда когда этот причудливый кошмар закончится? И если это реально, и происходит с Инадзумой, то тогда почему у Казухи образ Предвестника стоит перед глазами наподобие фотогорафии? В потоке этих бессвязных, панических мыслей, мелькнула одна стоящая, за которую Казуха тут же ухватился словно за спасательный круг. Нужно спросить Итэра. Обычно Путешественник всегда был в центре всех событий, а как гость из-за звёзд он мог знать какие-то ответы или помнить Скарамуччу. Каэдэхаре необходимо выйти с ним на связь немедленно, иначе он потеряет сознание от тревоги и беспокойства. В жизни в столь отдалённой стране как Инадзума было много разных плюсов, однако был невероятно очевидный минус - трудность коммуникаций. Страна Вечности не была хоть и вполовину столь же продвинута как Сумеру или Фонтейн, а потому вести из-за моря и письма приходили сюда довольно поздно. Даже если сесть на ближайшее торговое судно до материка, путь от порта Ли Юэ до Сумеру займёт как минимум пару дней, а найти вечно странствующего Итэра проще сказать, чем сделать. Не имея идей лучше, ронин направился в сторону поместья Камисато - будучи богатым и влиятельным кланом, местные обитатели имеют множество связей, и они могли помочь Казухе в срочной связи с Итэром. Заодно в случае, если Камисато Аято будет там, Казуха сможет расспросить того о Куникудзуси, опровергнуть нарастающий страх о том, что все вокруг забыли Сказителя, словно того и не было. Никогда прежде Казуха не пересекал такое количество островов так быстро. Чуть позже полудня после рассветной встречи на Ватацуми он уже был на Наруками, спеша изо всех сил к отдалённому поместью Камисато, переодически выпуская всполохи Анемо энергии для помощи себе в ускорении. Прямо на входе на территорию поместья он столкнулся со слугой клана Камисато - Томой. Юный мужчина расчищал тропу, когда ронин со всей силы влетел в него, опрокидывая их наземь и с хрустом ломая метелку. Острый укол боли не остановил Каэдэхару от того, чтобы резко вскочить на ноги, ощущая при это лёгкое головокружение. Ронину было лишь отчасти любопытно, как он выглядел для всех этих людей здесь: запыхавшийся, осунувшийся бродяга со взглядом безумца и трясущимися руками. -Архонты, простите меня пожалуйста! Я...я спешил увидеть главу клана Камисато- господин Аято сегодня в поместье? Я...моя фамилия Каэдэхара, м-мы говорили на фестивале Иродори... Поток бессвязной речи Казухи прервал Тома, что, кряхтя и кашляя, поднялся с земли, сжимая в одной руке обломок метлы. Его голос был уверенным и успокаивающим, когда он заговорил. -Ах, господин Каэдэхара, как хорошо, что вы пришли. К сожалению, Главы клана сегодня нет в поместье, однако он оставил вам сообщение. Он сказал, что это важно. Казуха запнулся на полуслове, впервые поднимая взгляд на собеседника. Его сердце пропустило удар, однако волна разочарования не успела его накрыть от факта отсутствия Камисато Аято - тот оставил ему сообщение. Тома слегка отряхнулся, приветливо улыбаясь безумцу напротив. Аура, витающая вокруг слуги, излучала надёжность и покой, и хотя это не могло полностью вывести ронина из его маниакального состояния, Казуха ощутил лёгкое успокоение своего сердечного ритма: орган более не грозился прорвать его сердечную клетку с минуты на минуту, однако тяжесть в груди была все также ощутима. -Пойдемте, я вас провожу. Я оставил письмо в поместье - не желал случайно обронить при уборке. Вы выглядите так, словно вам нужно отдышаться, уж не сочтите за грубость. Тома неловко потупил взгляд, маня поэта за собой вглубь поместья, где на одном из искусно вырезанных шкафов покоился лист простой на вид бумаги, сиротливо ждущий своего часа. Сердце Казухи забилось быстрее и беспокойнее, когда он прочёл имя автора письма и его содержание. Будоражущая кровь дрожь сторясла его тело в едином порыве, стоило его взгляду зацепиться за аккуратно выведенные буквы. Чувства, давно покрывшиеся пылью и затхлостью внутри него, пустились в пляс по венам ронина, когда он анализировал написанное, молниеносно пробегаясь лихорадочным взглядом по строкам вновь и вновь. -Господин Камисато сказал, что письмо пришло не так давно, а отправлено было меньше недели назад. Он верит, что эта информация будет вам чрезвычайно важна.                                                         Казуха почти и забыл, что Тома тоже здесь. Что они на Наруками, в поместье клана Камисато. Глаза Каэдэхары распахнулись от осознания произнесённых визави слов и быстрого подсчёта времени. Не теряя ни минуты, ронин вновь вскочил на ноги, заставляя Тому вздрогнуть от неожиданности напротив. Казуха послал тому извиняющуюся полуулыбку, прижимая листок письма к груди в отчаянной манере, когда он низко поклонился собеседнику. -Передайте огромное спасибо господину Камисато от меня, я у него в непомерном долгу. И большое спасибо Вам, господин Тома. Мне пора спешить.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                         Тома послал ему неуверенную улыбку, провожая взглядом неистовый вихрь нервной энергии и решимости, который из себя представлял Казуха сейчас. Всё нутро ронина бурлило и скручивалось, однако он не позволял себе как следует прислушаться к водовороту чувств, закручивающемуся у него в груди. Ему нужно было успеть. Он обязан был успеть в этот раз. Прохожие - фермеры и странники, провожали неистового несущегося юношу любопытными и удивлёнными взглядами. Подолы одежд прохожих и растительность вокруг беспокойно развевались на ветру, стоило урагану Анемо энергии в лице спешащего Казухи пронестись мимо них. На чьих-то лицах читалось явное раздражение, другие задорно аплодировали этому безымянному бегуну, пока третьи шутливо вглядывались в сторону удаляющегося силуэта, вздыхая о своей молодости и энергии. Казуха не видел никого из них, не слышал журчащего шума прибоя, шелеста травы, улюлюканья птиц и шёпота ветра. В голове его играл лишь дрожащий шум сердца и тяжёлое дыхание, стук обуви о камень и землю. Он был един с самой стихий, словно бы сам ветер он нёс его вперёд. На горизонте в рассветных лучах сверкал невзрачный остров Рито. Как только Казуха добежал до порта, ощущая теплый танец заходящего солнца на своих красных щеках, его охватила волна запоздалой паники. Неужто он и вправду здесь? Быть может все это - сон его воспалённого и усталого сознания? Каковы шансы, что через мгновение он проснётся в одинокой пещере где-нибудь на Ясиори, в слезах и с раскалывающимся сердцем? Должно быть, он похож на ходячий труп, ведь его руки дрожат так сильно и все равно продолжают сжимать этот несчастный лист бумаги, словно он единственное, что защищает Казуху от того, чтобы проснуться или вынырнуть из этой галлюцинации. Каэдэхара ощущал себя на пороге слез, горячая влага обжигающе искрилась в уголках его глаз, когда далёкий звук заставил его поднять опущенную голову, дрожащим взглядом впитывая утопающие в закатных лучах виды Рито. Вот только его взгляд был прикован не к ним, а к одной конкретной фигуре, идущей слегка вдалеке близь другого знакомого силуэта. Казуха хотел бы кивнуть Итэру, сказать, что он рад его видеть, однако все его внимание было направлено лишь на одну конкретную особу в синих одеждах, божественную в помеси светлых цветов необыкновенных одеяний. Дворянские одежды прошлого были великолепны, однако в светлых тонах Куникдзуси напоминал настоящее божество - нечто внеземное и бесконечно прекрасное, словно бы из самых ярких произведений романтиков Мондштата. Одно мгновение Казуха боялся взглянуть тому в глаза, он узнал фигуру своего любимого с первого взгляда, но в последний раз тот смотрел на него с ненавистью на дне синевы его радужки. В отчаянной попытке преодолеть страх, Казуха скользнул своим восхищенным взглядом вверх, встречаясь с родными аметистовыми глазами. Они, весь Куникдзуси в целом, были столь же прекрасны, как и в их первую встречу, и Казуха знал, что уже более не может сдержать слез, текущих по его разгорячённым щекам. Кугикдзуси выглядел усталым, но таким невероятно красивым. Черты его лица более не были похожи на заострённые углы как при их последней встрече, хотя общая бледность фарфорового лица все также присутствовала. Но глаза. Его глаза не светились злобой или обидой. Вместо этого на дне синеющей радужки бурлило зеркальное волнение - трепет встречи и горечь от жестокости прошлых слов. Этот Куникудзуси не выглядел побитым зверем или отстранённой скульптурой, он выглядел таким живым и настоящим, он выглядел как дом. Не в силах удержать себя, Казуха рванулся вперёд, лишь на долю секунду улавливая испуганный огонёк в глазах Скарамуччи от возможной атаки, лишь чтобы затем налететь на того с отчаянными объятиями, рвущими сердце от этого невероятного желания и тоски, что заключены в них. Мгновения они так и стояли - Казуха, повисший на хрупком теле, обвивший шею визави, и Скарамучча - замерший. На секунду сердце Каэдэхары пропустило удар, сомнения были готовы налететь на его распахнувшееся сердце словно стервятники, лишь чтобы через секунду все эти тревоги были сметены ощущением чужих рук, бережно обвивающихся вокруг торса ронина. Казуха чувствовал себя так, словно он рушится прямо сейчас - кирпичик за кирпичиком, чтобы вновь собраться воедино, навеки увековечив ощущение любимого человека и его тепла напротив собственного тела. Он чувствовал себя так, словно умирал, лишь для того чтобы воскреснуть в следующий момент. Горячие солёные слезы запятнали изысканные одежды Странника, однако Казуха все равно не мог оторваться, не мог позволить себе отпустить Куникудзуси, вдыхать что-то кроме горько-сладкого аромата травы наку на его шее, сейчас такого далекого из-за продолжительного отсутствия в Инадзуме. -Я так скучал по тебе, Казуха... Голос Куникудзуси надломился, когда он прошептал эти слова в волосы ронина. Он звучал испуганно, восторженно, сокровенно. Скарамучча сжимал возлюбленного в своих руках столь же отчаянно, сколь и сам ронин. Солёные капли чужих слез упали на белую макушку Казухи, когда Куникудзуси притянул его ближе. -Я вернулся домой, Казуха...Я наконец нашёл дорогу из бури, Сердце моё... Силуэты возлюбленных, сцепленных в столь долгожданных и отчаянных объятиях, что сейчас стояли на пороге новой главы своей истории, непростой и извилистой, были навеки запечатлены в танце волн и нежных солнечных лучах. Могильные плиты их прошлого расцвели хрупким будущим, что они держали меж сцепленными в объятиях телами. История, заложенная под одиноким клёном у штормовых берегов Каннадзуки, вдохнула в себя новое начало.

Дорогой Казуха,

Я не знаю, желаешь ли ты отныне знать меня. Мне не ведомо, поселились ли в твоей душе ненависть и обида на меня, и если даже это так, то я не виню тебя. Селестия видит, ты как никто другой имеешь на это полное право.

Всю свою жизнь я отчаянно искал для себя сердце. Я был чужаком в чужой стране, и я грезил о том, как смогу принадлежать, как буду нечто иметь, как буду целостен и ощущу трепет сердца в своей груди.

Я так отчаянно искал этот мираж, что упустил очевиднейшую истину из всех, что видел Тейват. Моё сердце было со мной всегда с того самого момента встречи в Каннадзуке.

Когда-то ты сказал мне, что не полюбил бы создание без сердца, без чувств. Признаться, я тебе не поверил. Но теперь я вижу это.

Каэдэхара Казуха, ты - моё Сердце.

Путы мнительности и обиды заставили меня увидеть в тебе болезнь, а не лекарство. И я не думаю, что я когда-нибудь смогу выразить это словами в достаточной мере, но мне так, так жаль.

За все те слова, что я произнёс в порыве злости. За боль, что тебе причинил. За то, что, возможно, ещё ни раз причиню, ведь если бы я не был эгоистом, то я бы позволил тебе забыть меня, как это сделали все остальные.

Но лишь мысль о том, что ты окончательно и бесповоротно забудешь меня, каждое мгновение, что мы провели у того клёна в Каннадзуке, пугает меня больше, чем твой прямой отказ или предательство.

Я прощу твоего прощения и должно быть, делаю это ужасно, но мои слова искренни. Прости меня, Каэдэхара Казуха.

И вот он я, горделивый дурак, что отчаянно желает узреть твои прекрасные черты хотя бы ещё один раз.

Если ты не пожелаешь меня видеть - я пойму. Я не буду на тебя в обиде, больше уже нет.

Я рад, что судьба свела нас вместе. Знай, что я всегда буду любить тебя, Моё Сердце.

Искренне Твой,

-Странник.

P. S. Я отправляюсь из Сумеру обратно в Инадзуму с Путешественником. Под вечер на шестой день пути мы должны будем прибыть в порт Рито. Не смею обременять тебя своими надеждами, но я бы искренне хотел, чтобы ты был там. Но помни, что решение за тобой. -Все ещё Твой, Странник.