happy birthday, chika

— У Такииши день рождения через неделю. Эндо с размаха падает на диван, а потом – головой на колени Сакуры. Тот цыкает, вовремя приподнимая телефон, щелкает профилактически Эндо по лбу, но с колен не спихивает. Наоборот – откладывает телефон с преувеличенно-раздраженным вздохом и запускает пальцы в темные кудри. Мягкие прядки привычно скользят под прикосновениями ладони, и Эндо довольно мычит. — А меня ебёт? — справедливо осведомляется Сакура. Казалось бы – инфа о дне рождения хренового Такииши ему нахер не всралась, но… Но. Да. Очень много весомых “но”. Так уж вышло, что Сакура встречался с Эндо. Так уж вышло, что тот обожал Такииши. Так уж вышло, что Сакура нашел с Чикой общий язык. В драках – но это дело десятое. По тренировочному залу они мотали друг друга с большим удовольствием и переменным успехом (чаще, конечно, побеждал Такииши, а злой Сакура требовал реванша). А после – иногда даже вместе заваливались куда-то поесть. Есть бургеры или какую-нибудь жутко сладкую хрень и молчать было тоже неплохо. А когда Такииши был в настроении, он даже что-то рассказывал – истории о старом Фурин Сакура слушал с интересом, хоть и плевался с осужденим. — Чика-то? — хохочет Эндо, приоткрывая хитро мерцающий глаз. — Блять, ну я надеюсь, что нет. Иначе чё меня тогда не позвали? Я б посмотрел. Сакура, сердито вспыхивая, подкидывает колено, впечатывая его в чужой тупой затылок. — Ай, ну не вредничай, — Эндо обвивает бедра Сакуры руками, разворачиваясь по-змеиному гибко, тычется носом в теплый живот. — Да я к чему – подарок, блин, никак придумать не могу. Прикинь? — Думаешь, я чё придумаю? — фыркает Сакура, снова укладывая ладонь на кудрявую макушку. — Я, блин, знаю его всего ничего. Не то, что ты. Видимо, в голосе его всё же проскальзывают ревнивые нотки – или в пальцах, сжавшихся в волосах чуть крепче прежнего – потому что Эндо с тихим смешком лезет лицом под футболку и прикусывает несильно кожу на животе. По телу ползут мурашки – Сакура снова вскидывается, чтобы пнуть Эндо, но тот держит крепко. — Ну... вы похожи, — без тени смущения признается Эндо, щекоча губами нежную кожу. — Внутри. Не во всем, конечно, не делай такое лицо. Но, на самом деле, вкусы у вас во многом схожие, — он оставляет ещё один поцелуй на втянувшемся животе, поправляет футболку и смотрит на Сакуру снизу вверх. — Ты подумай. Если че надумаешь – скажи. Сакура только фыркает, откидываясь на спинку дивана. И снова берет в руки телефон. Закапывается в чат с одноклассниками, который листал до того, как Эндо улегся на его колени наглым котом, но фоном все равно думает о том, что сказал Ямато. Подарок для человека, которому на всё похер. Вот уж задачка со звездочкой. Несмотря на заверения самого себя в том, что на Чику ему плевать, Сакура честно думает о подарке всю следующую неделю. Новые шмотки? Эндо итак стабильно пополняет гардероб Такииши, несмотря на то, что живут они больше не вместе – тому просто лень запариваться над вещами, а портятся они у него на раз-два. Дела по уборке, готовке и прочим бытовым вещам Чика взял на себя – ну, как на себя, на нанятых им людей – это, кажется, было частью "терапии по сепарации", как важно называл это Умэмия. Цацок у него итак было дохерища, как и выебистых каблуков (нет, Эндо не в счет). Ну, сладкое дарить – это база, об этом можно даже не заикаться. Сакура слышал, как Эндо заказывал какой-то неприлично огромный торт (учитывая, что друзей у Чики не было, есть его, кажется, он собирался один). К сожалению, драку в подарок не преподнесешь тоже. А потом они сидят втроем в баре – Эндо, неожиданно, кажется, даже для самого себя, неплохо сошёлся с Цубакино, и тот звал его на свои выступления уже сам (впрочем, может, дело было в том, что Эндо делал бару нихуёвую выручку). Сакуре выступления Цубакино тоже очень нравились, Такииши он позвал после тренировки, и тот, на удивление, согласился. Они сидят за одним из столиков в глубине зала, скрытые полумраком, и… Сакура ловит взгляд Такииши на себе. Точнее, не так – на них с Ямато. Когда они целуются. Термоядерная пустота глаз Такииши взрывается миллиардом вспышек. Искрит и плывёт живым любопытством, интересом, и чем-то ещё, что Сакура не может понять наверняка. Смотреть в глаза другого человека, пока целуешь своего парня – неправильно, дико, странно. Но глаза Такииши – вязкая, густая топлёная карамель. И Сакура влипает в них, продолжая поцелуй. И... можно винить в этом три пина колады, которые правдами и неправдами влил в него Эндо (хватило только равнодушного “Слабо?” от Такииши), но... что-то щелкает в голове. Когда они с Эндо возвращаются домой из бара, Сакура долго возится в кровати, не в состоянии уснуть. Взбивает одеяло ногами до состояния невнятного кома (было бы молоком – превратилось в масло), переворачивает несколько раз чертову подушку холодной стороной вверх, сверлит глазами взглядом потолок – вот-вот и точно появятся сквозные дыры (а лучше б в башке, чтоб тупые мысли прогнать). Вообще Сакура был не фанатом проявления чувств на людях. Совершенно, ни хера подобного. Едва Эндо тянулся к нему на улице даже для того, чтобы взять за руку, обычно ему прилетала оплеуха и Сакура становился краснее помидоров Умэмии в сезон. Потом, конечно, ругался отчаянно, сам сердито стискивал ладонь Эндо, сам чмокал в щеку с таким размахом, словно губами пытался избить – не меньше. И, конечно, продолжал при этом краснеть. Но с Такииши… всё было как-то по-другому. Сакура честно не знал, в чём дело – саморефлексия (словечко – пиздец) всё ещё удавалась ему хуёво. Но он был упорным и долго мог варить в голове одну и ту же мысль. И Сакура варил. Факт один – Такииши он не стесняется. Да хули его стесняться? Если другие люди думают о романтической подоплёке отношений, Чике вся эта лабуда чужда. Ему не интересен Эндо в этом плане совершенно – только уверившись в этом на все сто, Сакура смог немного успокоиться и опустить свои колючки. Потому что, чёрт возьми, да, он ревновал – как тут, сука, не ревновать, когда твой парень своего “друга” называет божеством и чуть ли не тапочки ему в зубах приносит. Да и не только Эндо – Такииши не интересовал романтически никто. И его всё полностью устраивало. Факт второй – Такииши почему-то… нравилось на них смотреть. Это было понятно по его взгляду – золото его глаз плыло расплавленным металлом, завораживало, притягивало к себе. Чика смотрел на них – внимательно, любопытно. Как, блять, он смотрел иногда Дискавери, где показывали жизнь животных в природе – вот, сука, точно таким же взглядом он пялился, когда крокодил жрал зебру. От сравнения Сакуру передёргивает. Ну, тут змея скорее. Да и зебра сама с клыками по локоть, сожрёт кого хочешь и не подавится. И вообще – какого хуя Чике так это интересно? Смотрел бы, блять, на поцелуи по телеку – может, научиться хочет, хуй знает, а помидоры Умэмия уже все раздал – так нет, только на них пялится. Факт третий, самый, сука, смущающий. Сакуре нравилось, когда Такииши на них смотрел. Было ли это чем-то из разряда охерительно нездоровых кинков? Может, Эндо его слишком сильно покусал? Но факт был в том, что когда Эндо целовал его при Такииши, Сакура чувствовал что-то… до конца неясное. Чика смотрел вот так – и огонь в его глазах разгорался всё ярче. Сакура смотрел в ответ – и сгорал дотла. Сакура думает об этом настолько долго и ворочается настолько раздражённо и несчастно, что, кажется, будит Эндо. Тот сонно ворочается, подгребает Сакуру к себе и спрашивает, что не так. И тогда Сакура, чувствуя, как всего его от макушки до пят заливает удушливой краской стыда, утыкается лицом в тату на чужой ключице. Выдыхает рвано. И произносит это. — Посмотреть, как вы... — медленно повторяет Такииши, так, словно думает, что внезапно оглох, хмурит тонкие брови. — Блять, не повторяй это вслух! Сакура бьёт его с ноги в прыжке, пытаясь отвлечь, но Такииши ловко отскакивает назад кувырком – Сакура немного, самую малость, но впечатлен. — Как вы трахаетесь, — всё-таки заканчивает Такииши, склоняя голову к плечу. Белоснежные пряди мажут по руке. Сакура вглядывается в глаза Такииши – и видит в равнодушном золоте искорку интереса. — Ну, не надо, так иди нахуй, — тут же огрызается Сакура и бьёт снова. Нападает отчаянно, зло, чувствуя, как краска стыда заливает лицо до самых ушей. Смущение не дает нормально концентрироваться, трясёт дрожью кончики пальцев, мажет алым перед глазами, а потому Такииши сбивает его с ног до обидного быстро. Валит на маты, прижимает всем телом к полу. Заглядывает в лицо. Выбеленные пряди волос отделяют их, словно шторкой, от остального мира. "Ему идёт белый" — мелькает в голове до глупости не в тему. — "Но рыжий идёт больше. Как огонь". — Хочу, — кивает Чика, вот так просто продолжая закрытый, казалось бы, разговор – словно прошло всего секунд пятнадцать. — Это точно будет поинтереснее всего, что Ямато может придумать. Не его ведь идея, так? — С чего ты, блять, взял? Сакура отворачивается смущенно, прячет горящее лицо, но Такииши ловит его за подбородок, разворачивая к себе. Ему отчего-то очень нравится смотреть Сакуре в глаза. Тогда в его взгляде появляются вот такие искорки – тёмные, завораживающие. Которые, Сакура почему-то уверен, отражают его собственные. — Он тебя защищает даже от меня, — фыркает Такииши и все же отстраняется, гибко поднимаясь на ноги. — Хочу, — повторяет он снова. — Но сначала... запустим фейерверки. И торт съедим. Тебе же нравится вишня в шоколаде? Сакура как-то глупо смотрит на него, а потом рассыпается в нервном смехе, откидываясь затылком на маты, и прикрывает локтями покрасневшее лицо. Ну, пиздец котёнку. Так они и оказываются в номере отеля – делать это в их квартире (в любой из двух) Сакура отказывается наотрез, как и тащиться к Такииши. — Мне нужно удобное кресло, — мельком оглядев спальню, заявляет Такииши. — Сейчас найдём! — Эндо только кивает, целует Сакуру коротко в уголок губ и уходит в гостиную. Оценивающий взгляд Такииши Сакура чувствует на себе все кожей. Вскидывается, замирая по-глупому застывшей в центре комнаты статуей, щерится, швыряя в Чику сердитый взгляд. — Тебе помочь раздеться? — спрашивает Такииши без тени юмора. — Блять, себе помоги ебальник завалить, — рявкает итак заведенный Сакура. В гостиной что-то грохочет – кажется, Эндо боится, что они друг друга убивают. Ну, Сакура преступно к этому близок. То, что они выпили чай с тортом под какой-то глупый фильм (неприлично довольный Эндо только и делал, что кормил их обоих с ложки тортом – Сакура все щёлкал зло зубами, пытаясь отгрызть ему нахуй пальцы, но попадал только по ложке, а Чика смотрел на них позабавленно) вовсе не прибавило ему решимости. В груди медленно, но верно начинает раскручиваться и дрожать тревожный водоворот чувств. Херню придумал. И предложил. Эндо, блять, вообще без стыда и совести – похер ему, что делать, лишь бы Такииши порадовать. А он-то куда? Когда Сакура успел увязнуть в зыбучих песках чужих глаз настолько, что придумал такую херню? Кому скажешь, сука, не поверят. Так ревновать своего парня, чтобы потом предложить какой-то ебаный тройничок. Не совсем – окей – но для Сакуры это было равносильно. — Ты просто смотришь, понял? — рычит Сакура, хмуро зыркая из-под нахмуренных бровей. — Потянешь грабли свои к Эндо, я тебе их переломаю нахер. Переломает – без шуток. Ну, попытается, хотя бы. — Значит, к тебе можно? — фыркает Такииши. Сакура моргает слегка рассеянно. Шутка?... по лицу Такииши и не понять. — К нему тоже нельзя, — Эндо показывается в дверном проёме – ну, не он, а кресло, которое он тащит, обхватив руками. — О, зверёныш, а ты че стоишь. Тебе помочь раздеться? Сакура только громко цыкает – сука, да сговорились что ли? – и отворачивается, глядя в окно. Слышится тихий стук – кресло опускается на пол – шорох обивки. Негромкие шаги. Эндо подходит сзади. Обнимает со спины, касается губами выступающего позвонка в основании шеи. — Хару, — вкрадчиво выдыхает он в самое ухо – и одно лишь имя, произнесённое этим низким с хрипотцой голосом пускает по шее Сакуры мурашки. — Одно твоё слово, и мы все переиграем. Я согласился только потому, что ты предложил сам. — Но ты об этом думал, — напоминает ему Сакура его же слова. Тогда, ночью, когда Сакура нашёл в себе силы сбивчиво пробормотать Эндо всё, что он надумал в своей голове, тот охерел. Мягко сказано. Даже температуру всё порывался померять – пока Сакура не пнул его сердито под задницу. А потом… снёс его поцелуем. И сказал, что думал о чём-то таком, но не хотел, чтобы Сакура ревновал или чувствовал себя некомфортно. Ведь тот из-за их сложных отношений с Такииши много чего надумал в своей голове – и избавлялся потом от этих мыслей долго и упорно. — Потому что я очень жадный, — посмеивается Эндо, потираясь носом о взъерошенный двухцветный затылок. — Хочу любить тебя на глазах всего мира. Такииши – мой мир. Ровно как и ты. — Пиздабол, — хмыкает Сакура и бьёт локтем назад. Выдыхает длинно, прикрывает глаза. Уши горят огнём. — Да бля… все ок. Давай. Ну. Трахнемся. Че я зря готовился что ли. Эндо только смеётся, разворачивая Сакуру к себе. — Спасибо, — только и шепчет он перед тем, как его поцеловать. И тянет с плеч Сакуры толстовку. Это неловко пиздец – раздеваться, зная, что вы не одни. Тянуть с плеч Эндо кардиган, расстегивать ремень, тянуть его из шлёвок, бросая на пол. Пальцы слегка подрагивают от нервного напряжения, дыхание сбивается – Сакура то и дело отрывается от губ Эндо, кусает его за язык, словно пытаясь затормозить. Но Такииши просто неподвижно сидит в углу – его не слышно, не видно даже – Сакура и не смотрит, плотно жмурит глаза. А Эндо так умело его целует… Футболку Сакура молчаливо отвоёвывает, просто шлёпнув Эндо по рукам под тихий смешок в самые губы и игнорируя равнодушное из угла “Боже, да что я там не видел". Переступает через скинутое на пол белье, алея ушами, отступает назад, подталкиваемый Эндо. Коротко выдыхает, когда под колени бьёт дерево кровати. — Двигайся выше, огонёк, — выдыхает Эндо хрипло, сжимая бёдра Сакуры в ладонях. Тот ползёт вверх, как самый тупой в мире червяк, ёрзая задницей по гладкому покрывалу. Эндо смотрит на него неотрывно и голодно – так, что кончики пальцев дрожат от желания дёрнуть его к себе и поцеловать. Волосы его слегка взъерошены – не вылизано-артистично, так, как Эндо любит, а хаотично, от того, что Сакура перебирал кудрявые прядки, наклоняя к себе Эндо для поцелуя, и вот так ему идёт даже больше. Он выглядит таким незаконно горячим, с ухмылкой разводя ноги Сакуры в стороны, что тот вспыхивает, отводя взгляд. И тут же видит Чику. В ржавых глазах танцуют искры пламени. Лицо краснеет всё сильнее – Сакура, чертыхаясь, отворачивается в другую сторону. И натыкается взглядом на зеркало. Оно прямо у кровати, напротив Такииши – видимо, чтобы тот, блять, видел всё и со всех ракурсов. Сакура видит себя – растрёпанного, покрасневшего, со сбившимся воротом просторной футболки, из-под которого выступают свежие и старые пятнышки засосов. Видит Эндо, склоняющегося к его бедрам – полностью обнажённого, вот у кого ни стыда, ни совести не завозили. Видит Такииши, кажется, не моргающего даже. Равнодушного, спокойного, словно статуя – но с глазами, сжигающими дотла. Сердце подскакивает до самого горла, разрывает бешеным стуком гортань. Сакура сглатывает, прерывисто всхлипывая, когда тёплые губы Эндо касаются внутренней стороны бедра. И закрывает лицо скрещенными локтями. От чувств, внезапно обострившихся, словно выкрученных на максималку, его просто трясёт. Касания губ Эндо на коже ощущаются раскалённым металлом – и Сакуру почти подбрасывает на кровати, когда он ведет языком по стволу. — Ты так возбудился, — шепот Эндо прокатывается по телу горячей волной. Сакура стискивает зубы и вслепую бьёт коленом по чужому плечу – Эндо только хохочет коротко, перехватывая его ноги. — Быстрее, чем обычно. Заводит всё это, правда? — Заткнись, — выдыхает Сакура, вжимаясь лицом в предплечья. Вскидывает бедра, мажет головкой по щеке. — Займись уже, блять, делом. — Всё, что захочешь. Сакура не видит этого, но чувствует – Эндо улыбается. Той улыбкой, от которой по коже бежит дрожь. Когда влажный рот обхватывает головку, Сакура с силой закусывает щеку с внутренней стороны, но с губ все равно срывается сдавленный стон. Сакура глушит его в руках, дрожит, пока Эндо опускается горлом на его член. Глухой всхлип вырывается из сомкнутых губ. Сакура не понимает, отчего ему хуже – от того, как Эндо сглатывает, обхватывая член ладонью у основания? От того, как он позволяет ему слабо толкнуться бедрами вверх? От того, как поднимается плавно, обводя языком выступающие венки? Или от того, как всем телом чувствуется выламывающий кости пронзительный взгляд янтарных глаз? Звонко щелкает пластиковая – судя по звуку – крышка, тихо хлюпает жидкость. Смазка – это Сакура понимает, когда Эндо шире разводит его ноги, тянется наверх и вдруг подпихивает под бедра подушку. Осознание своей глупой позы бьёт по мозгам, но ещё больше – то, что Сакура думает о том, как сейчас он смотрится в глазах Такииши. В зеркале и напротив, покрасневший, растрёпанный, с задравшейся до груди футболкой. Влажные пальцы проводят между ягодиц, надавливают осторожно. Слегка холодные – Сакура сжимается непроизвольно, когда внутрь проталкивается один палец, но Эндо мягко целует его бедра, отвлекая, и он, выдохнув, расслабляется. Пытается, по крайней мере. Ведь кроме пальцев там, внутри, он чувствует ещё и чужой пристальный взгляд, пускающий по коже целый табун мурашек. Вокруг члена снова смыкаются теплые губы, внутрь проталкиваются уже два пальца. И Сакура снова теряется в ощущениях. Дышит хрипло, вскидывает бёдра, кусает губы – покраснеют, опухнут, да и похер. Жарко до невозможного – по виску бежит капля пота, теряется в волосах. Эндо толкается пальцами глубже, мажет по простате, и всё, что Сакура может, только застонать сдавленно, сжимая пальцы внутри себя. "Такииши смотрит" — пульсирует в голове жарко. На то, как Сакура прячет лицо в руках, на то, как толкается членом в рот Эндо, на то, как он виляет бёдрами – то ли сбежать от обжигающих прикосновений, то ли растянуть их, не разобрать. Эндо держит его крепко – гладит по бедру, по боку, оборачивает ладонь вокруг члена. Сбежать не получится – и, честно, совсем не хочется. Хочется только продолжать. — У тебя с члена капает от мысли, что кто-то смотрит на нас, правда? — хрипло выдыхает Эндо, вжимаясь губами в бедро. Лижет голодно, цепляет зубами взмокшую кожу, всасывает в рот, наверняка оставляя след – это больно-приятно, так хорошо, что Сакура ахает хрипло, когда пальцы – уже три – надавливают внутри, а очередной укус опускается на другое бедро. — Такой отзывчивый. Такой красивый. Сакура мотает головой, жмурится, бьёт вслепую коленом, но Эндо держит крепко – только посмеивается. — Нравится, — повторяет он – не вопрос, утверждение. И обхватывает горячим ртом головку, заставляя Сакуру снова простонать. Пальцы растягивают изнутри, срывают с губ рваные вздохи и сбивчивое мычание. Движутся свободно – и Сакуре хочется двинуть Эндо, потребовать, чтобы он, блять, сделал уже что-то больше, но сил хватает только на то, чтобы толкаться бедрами вверх, в жаркий рот, упираться головкой в щёку, насаживаться глубже на эти восхитительно длинные пальцы. — Так хорошо, Хару? — шепчет невыносимо довольно Эндо, проходясь поцелуями по стволу члена. — Вот так нравится? — он проворачивает пальцы внутри, заставляя Сакуру выгнуться и заскулить. — Ну же, если ты не скажешь вслух, я не пойму. — Сука, заебал болтать! — рычит Сакура, отрывая руки от лица – горячего, наверняка красного, как чертова вишня. — Просто трахни меня уже! Иначе я, блять, сам… Взгляд Эндо искрится удовольствием. Самое глубокое, бушующее море – Сакуру накрывает с головой, как во время шторма, когда Эндо тянется вверх и вжимается в его губы жадным поцелуем. На языке солоно и слегка сладко от химозной смазки, но Сакура только кусает Эндо за губу, впивается пальцами в тёмные кудри, притягивая его к себе ближе. — Ну как я могу устоять, — посмеивается Эндо, напоследок широко лизнув влажные от слюны губы, и отстраняется, вытаскивая пальцы. Садится на кровати на колени, тянет Сакуру на себя, разворачивая спиной к зеркалу. Сакура оглядывается и вспыхивает – от того, как трётся промеж ягодиц член, от того, что он это, сука, видит своими глазами, становится только жарче – в горле пересыхает мгновенно. Он ловит взгляд Такииши через зеркало – тот смотрит неотрывно, как Эндо приподнимает его, как трётся головкой о вход – и отворачивается, жмурясь. Лицо горит огнём. И Эндо – обжигающе горячий тоже. Обвивает всем собой целиком, толкаясь внутрь плавно и медленно. Удерживает за бедра, не давая насадиться сразу и до конца. Сакура кусает его за шею, сжимает внутри – ухо тут же опаляет хриплый вздох. — Блять, двигайся, Ямато, — шипит Сакура, поводя бедрами. — Хорошо, — выдыхает Эндо. И толкается бёдрами вверх. Комната наполняется сбитым дыханием и жаром, звучит скрипом кровати, тяжёлыми вздохами и хриплыми стонами, срывающимися с губ. Сакура цепляется за плечи Эндо, приподнимается на коленях, чувствуя, как дрожат бедра. С каждым толчком Эндо попадает по нужной точке, сбивая с губ хриплые вздохи, оседающие на коже вязким теплом. Пятнает плечи и изгиб шеи поцелуями, впивается зубами. Словно клеймит – моё. Не трогай. Никто и не трогает – только смотрит. Но этого, кажется, достаточно. — Смотри внимательней. Сакура не понимает, кому из них Эндо это говорит, но вскидывает голову и смотрит, попадая в растопленное золото глаз Такииши. Захлёбывается хриплым стоном от очередного толчка, но не может оторвать взгляд. Также, как мухи влипают в мёд, Сакура влипает в эти глаза – сразу и с размаху. Сколько не трепыхайся, не бей крыльями – увязнешь только сильнее. Уйдёшь в них с головой, захлебнёшься приторной сладостью, позволив ей наполнить всего тебя целиком изнутри. У Такииши в глазах полыхает такой огонь, что Сакура сгорает – медленно, но верно. Он почти чувствует этот жар всей кожей, чувствует, как она плавится, пульсирует, трещит, лопаясь от невыносимого огня. Но он не отводит взгляд – прикипевший, прибитый острыми иглами расширенных до предела чёрных зрачков. Глаза Такииши – термоядерный реактор на грани взрыва. Счётчик Гейгера зашкаливает, лопается, трещит – вот-вот ебанёт – и он, Сакура, в эпицентре этого взрыва. Эндо тяжело дышит на ухо, шепчет что-то. Обнимает его татуированными руками, движется, распирая изнутри. И это так хорошо, что даже немного плохо – голова идёт кругом, с губ срывается один стон за другим. Подумать только – Сакура так стонет, пока Эндо его трахает, и при этом неотрывно смотрит прямо Такииши в глаза. Сердце наполняет самая сложная смесь контрастных чувств и эмоций. Это плохо? Но как может быть плохо, если настолько охренительно хорошо? Так нельзя? Но всё внутри кричит, что можно. Эндо разрешает – каждым словом и жестом, каждым прикосновением, поцелуем, толчком. Если всех всё устраивает – значит, так и должно быть, правда? Отрывая Эндо за волосы от своего плеча, Сакура почти грубо впивается поцелуем в его губы, дрожит, выгибаясь в тонкую струну. И кончает, падая в золото чужих глаз. Эндо выстанывает на ухо его имя. Догоняет его парой рваных толчков, сжимает бедра в ладонях с такой силой, что после точно останутся синяки. Кончает внутрь – и Сакура сжимается, дрожит, впиваясь зубами в чужое плечо – ногти вцепившейся в плечо руки с силой цепляют парное тату над лопаткой. Сакура видит, как Чика заворожённо тянется рукой за спину – к своей, точно такой же татуировке. Это слишком – и глаза закрываются сами собой. Кажется, Сакура ненадолго отключается – но быстро приходит в себя, чувствуя на виске теплые губы, а на спине – успокаивающе поглаживающую его ладонь. Эндо слегка приподнимает его, выходя из растраханного отверстия, но с колен не снимает – обнимает всем собой, мягко целует волосы. Сакура только обмякает на нем, надежно держа глаза закрытыми. И все равно, даже под темнотой век раскручивается алое огненное торнадо. Бирюзой моря не затопить. Не стоит и пытаться. — Чика, дай водички, а? Скрип кресла Сакура не слышит, как не слышит и шагов, но через несколько бесконечно долгих секунд к губам прижимается горлышко бутылки. Сакура пьёт торопливо, запрокидывает голову, почти давится – вода неаккуратными ручейками течёт по подбородку и груди, где бьётся быстро-быстро суматошно взрывающееся сердце. — Вот так, не спеши, зверёныш... — Эндо откидывает бутылку в сторону, гладит Сакуру по щеке. — Ты как? Сакура выдыхает – длинно, с присвистом. — Ммм... сейчас сдохну от стыда, — бормочет он, снова укладывая голову Эндо на плечо. — Это было... интересно — голос Чики звучит совсем близко. Сакура вздрагивает, вскидывая подбородок на звук, но глаз по-прежнему не открывает. — Сука, ну ты еще рецензию напиши со звездами! — выплёвывает он, чувствуя, как теплеют уши. Такииши молчит. Сакура заливается краской, шипит зло, когда слышит размеренное: — Ммм… четыре из пяти. Эндо хохочет громко, трясётся – Сакура недовольно кусает его за плечо. — А чё одну звезду снял? — любопытно спрашивает он. — Ты слишком шумный, — поясняет Такииши – и Сакуре чувствуется веселье в его голосе. — А Сакура сдерживался. И кстати, мне не всё было видно. Открывая глаза, Сакура смотрит на Чику – и видит легкую кривоватую улыбку на его губах. Шутит. Охренеть можно – Сакура тут сдохнуть от стыда готов, а эти придурки угорают. — Всё, блять, идите нахуй оба. Сердито пыхтя, он пихает Эндо коленом и локтями, вырываясь из объятий, и падает на подушки – спрятать лицо и никогда не показывать. Поясницу тянет – не больно, неприятно скорее. Но… что ж, хоть себе Сакура может признаться, что оно того стоило. Эндо и Такииши молчат – кажется, что переглядываются, словно общаясь без слов. А потом над Сакурой нависает тень. Губы Эндо пробегаются по руке – от плеча до локтя, прикусывают мягко кожу. — Ммм... а может еще разок, огонёк? Ты же умеешь кричать, правда? Давай покажем это Чике? Такииши вдруг опускается на пол у кровати. Укладывает подбородок на постель. С подушки свисает ладонь Сакуры – Чика тянется к ней и прикусывает несильно подушечки пальцев. — Хочу посмотреть отсюда, — независимо сообщает он. — Вид лучше. У меня же день рождения. — Смотреть, но не трогать, — напоминает Эндо с ноткой ревности в голосе. Но Сакура сам слабо мажет по фарфору лица Такииши пальцами. Подцепляет белоснежную прядку нарощенных волос, накручивает ее на фаланги. В глазах Чики разгорается огонь, заставляющий сладко вздрогнуть что-то внутри. Под таким взглядом – плавящим, полыхающим – обычно разрушаются и сгорают целые вселенные. А внутри у Сакуры, кажется, в пламени этого огня рождается что-то новое. Сакура резко отворачивается, полыхая ушами. Выпускает прядь из пальцев – Такииши отстраняется, но остаётся на полу. Монстры ждут сигнала. И Сакура подает его, хрипло выдыхая: — Можно.