Не торопись быть храбрым

У Субина несколько проблем. Серьёзных, навязчивых, расползающихся по нервам, как ледяная вода под одеждой. Самая главная из них — ему категорически нельзя смотреть на открытые, сильные, маскулинные руки Ёнджуна. Но серебристая майка, как назло, делает всё возможное, чтобы привлечь внимание именно к ним: к выпирающим венам, к подчеркнутым сухожилиям, к уверенности в каждой детали тела, которую он так тщательно старается не замечать. Безуспешно. Субину нужно смотреть строго вперёд, прямо в камеру. Улыбаться, будто у него нет на душе ни одной занозы, и уверенно зачитывать выход следующей группы. Он обязан быть собранным, чётким, обаятельным — он ведь ведущий. Но взгляд упрямо соскальзывает чуть правее, где среди людей в зале — он. Ёнджун. Он сидит там, не так уж и далеко, но ровно на том расстоянии, которое отчаянно не удовлетворяет. Не достать. Не дотронуться. Не зацепить взглядом надолго, чтобы не выдать себя. Сердце бьётся где-то в горле, и его темп сбивается каждый раз, когда глаза вновь и вновь возвращаются к объекту его запретного влечения. Как назло, у Ёнджуна новое окрашивание — медовый блонд, с чуть затемнёнными корнями. Волосы уложены назад, открывая безупречные черты лица, но несколько тонких прядей нарочно выбились вперёд и ложатся на лоб, создавая ощущение небрежной, живой красоты. Ещё чуть-чуть — и Субин окончательно потеряет контроль. Потому что так, с этой мягкой, но всё ещё опасной внешностью, Ёнджун становится не просто взрослым мужчиной, а... мальчиком-котёнком. Тем, кто сводит с ума именно своей противоречивостью: вроде бы хищник, а хочется гладить. Смотреть, не отводя глаз. Субин сжимает карточку с текстом. Слишком сильно. Бумага начинает мяться в пальцах, и он этого даже не сразу замечает. Он просто... волнуется. Впервые за долгое время он снова на сцене в роли ведущего. Это его момент. Его возвращение. Он не имеет права оплошать. Он не должен заикнуться. Не должен споткнуться на слове. Не должен дать камере запечатлеть ни малейший тени смущения. Но, чёрт побери, единственное, о чём он сейчас способен думать — это Ёнджун. Взгляды пересекаются. Всего на долю секунды — но этого достаточно, чтобы у Субина перехватило дыхание. Хорошо, что в этот момент камера направлена на другого человека. Потому что объяснить, почему его щёки внезапно окрасились в предательски нежный румянец, он бы точно не смог. И не получилось бы свалить это на макияж — визажисты сегодня работали без фанатизма, всё было максимально натурально. Ёнджун улыбается. Не просто вежливо, а по-настоящему, с теплом, от которого будто становится теплее даже освещённой студии. Его глаза превращаются в узкие щёлочки, полумесяцы, те самые «глазки-луны», которые предательски сводят Субина с ума. Это почти детская улыбка — и в то же время такая взрослая, уверенная, словно он знает всё, что сейчас происходит внутри Субина. Карточка с текстом в его руках теперь выглядит жалко. Смятая, влажная от ладоней, будто пережила что-то гораздо большее, чем просто подготовленную речь. Наверное, её уже можно выкинуть — смысла держать в руках комок бумаги нет. А ему бы — не карточку. Ему бы в руки Ёнджуна. Под пальцы, что наверняка тёплые. В пространство между плечами, где можно спрятаться, где, возможно, не нужно говорить. Где не нужно быть ведущим. Где не нужно держать спину прямо и голос ровным. Сейчас же — он просто стоит. Говорит нужные слова, безукоризненно отработанные. Улыбается в нужные моменты. Дышит — потому что должен. Но всё тело вибрирует от желания быть где-то совсем в другом месте. Быть не перед толпой и не под камерами. Желание исполняется — но не совсем так, как он мечтал. Судьбе, видимо, стоило объяснить подробнее, что именно он имел в виду. Их выход — следующий. Медлить нельзя. Но и пройти мимо — невозможно. Субину нужно почувствовать его рядом. Не просто глазами через зал, не в образе далёкой фантазии, а физически — ощутить, что он рядом, настоящий. Он выцепляет Ёнджуна буквально на пару секунд. Всё происходит быстро, почти на автомате — шаг вперёд, и вот он уже прижимается грудью к его спине, на мгновение обвивая руками талию, утыкаясь носом между лопаток. Закрывает глаза. Дышит глубже. Это короткое прикосновение — как глоток воздуха после долгого погружения. Мир, наполненный шумом, вспышками, голосами — на эти несколько секунд исчезает. — Ты хорошо справляешься… — тихо говорит Ёнджун, и в его голосе нет ни капли издёвки, только тепло. Пальцы медленно проводят по рукам Субина, поглаживая, словно пытаются утешить не словами, а прикосновениями. Он не разворачивается, не уходит, не требует объяснений. Просто позволяет быть рядом, позволяет спрятаться в себе, побыть слабым. Он знает, каково это — быть ведущим. Знает, как сжимается горло перед выходом, как дрожат пальцы, хотя ты всё выучил назубок. Но у Субина это первый раз после долгого перерыва, и все эмоции накатывают слишком ярко, будто в самый первый раз. Ёнджун слегка поворачивает голову, чтобы голос звучал ближе, почти на ухо: — Держись ещё чуть-чуть. А когда мы будем дома… я позабочусь, чтобы ты почувствовал, как я тобой горжусь. Непроизвольно пальцы Субина сжимаются сильнее на талии Ёнджуна, будто хотят удержать не только его тело, но и ту уверенность, то спокойствие, которое исходит от него. Его слова эхом отдаются где-то внизу живота, растекаются по нервам, оставляя после себя приятное, мучительное жжение. Предложение — слишком заманчивое. А мозг, предатель, тут же начинает подкидывать картинки: неяркий свет в спальне, приглушённые голоса, касания, которых он так долго ждал. Он почти ощущает это на коже. — И как ты прикажешь после таких слов дожить до конца награждения? — хрипло выдыхает Субин, голос чуть дрожит от эмоций, но уже не от волнения сцены. Ёнджун усмехается тихо, едва поворачивая голову, чтобы тот мог увидеть уголок его губ. Он не дразнит — он просто знает эффект, который производит. — Терпением. И мыслью о том, что всё лучшее — впереди, — шепчет он, почти касаясь его щеки дыханием. На мгновение между ними повисает тишина. Субин не хочет отпускать. Хочет остаться вот так — уткнувшись носом в его спину, вцепившись пальцами, дыша синхронно, будто только это и нужно, чтобы мир не рухнул. Но кто-то уже зовёт в микрофон: через минуту выход. Свет усиливается. Реальность возвращается. Субин медленно отстраняется, всё ещё держась за край его майки, словно отклеивается от тепла. Улыбка на лице сдержанная, но в глазах — что-то другое. Глубже. — Тогда... лучше будь рядом, когда я буду подниматься на сцену. Иначе я забуду весь текст. — Я буду. Всегда. — серьёзно отвечает Ёнджун, уже без намёков. Просто факт. И Субин кивает, делая шаг назад. На сцену. В свет. Но теперь с ощущением, будто за его спиной — крепкая стена, в которую можно уткнуться, если станет слишком страшно. Дальше действительно легче, передышка на теле Ёнджуна помогла успокоиться. Тело и голос не подводят, а мозг вспомнил какого это быть ведущим. По пути домой атмосфера в машине колеблется между сонным молчанием и уставшим хихиканьем. Кто-то лениво прокручивает записи выступлений, кто-то жалуется на свет, кто-то уже начинает клевать носом. — Твёрдая тройка с половиной. Но ты неплохо справился, — лениво тянет Бомгю, вытягивая ноги под сиденьем. — Хотя, конечно, я бы сделал лучше. Субин даже не моргает. Пропускает мимо ушей — Бомгю никогда не бывает серьёзным, особенно когда валит сарказм с невозмутимым лицом. Проколоть кого-нибудь шуткой — его способ показать участие. И Субин это знает. Но всё равно кидает в него пустой обёрткой. Так, ради формы. На самом деле, всё, что занимает его мысли сейчас — это обещание. Оно продолжает пульсировать где-то под кожей, будто запущенный процесс, который невозможно отменить. И даже несмотря на то, что день вытянул из него все силы — нервы, эмоции, даже голос — тело всё ещё помнит это шёпотом сказанное «позабочусь». И ждёт. Он украдкой косится на соседнее сиденье. В сотый раз за день. Ёнджун сидит, опершись щекой о стекло, следит за мелькающими фонарями. Тот самый светлый блонд мягко светится в приглушённом свете салона. Он выглядит... спокойным. Настолько, что рядом с ним самому хочется стать тише. Почувствовав взгляд, Ёнджун поворачивается. Подмигивает. Ну, или пытается — потому что у него, как всегда, выходит неловко: оба глаза зажмуриваются одновременно, как у ребёнка, не умеющего контролировать мимику. И всё же это вызывает у Субина улыбку. Робкую, но тёплую. Значит, это всё ещё работает. Значит, это всё ещё действует на него. Душ — чистая механика. Он даже не помнит, как дошёл до ванной, что выбрал из одежды. Просто нажимал кнопки, открывал воду, намыливался. Мышцы ноют, забиваются, требуют отдыха. Хочется просто упасть и исчезнуть. Когда возвращается в комнату, свет выключен, кроме ночника в углу. И он совсем не удивляется, увидев, как Ёнджун растянулся поперёк его кровати, словно домашний кот. Всё ещё в той же одежде, в которой был на сцене: серебристая майка чуть сползла с плеча, волосы взъерошены от подушки. Он держит в руках телефон, но, услышав шаги, тут же откладывает его на тумбочку. Ничего не говоря, не объясняя — потому что объяснять уже нечего — Субин просто тянется к нему. Словно притягивается всем телом к теплу, которого ему не хватало весь день. Подходит ближе, опускается на край кровати и скользит под руку, забираясь в объятия, как будто его место было здесь изначально. Прячется между плеч, утыкаясь носом в впадинку между ключиц. Там пахнет телом, сценой, чем-то терпким, мужским и всё равно — родным. Успокаивающим. Ёнджун даже не задаёт ни одного вопроса. Просто обнимает сразу, крепко, всем телом, как коала: обвивает его руками и ногами, прижимает ближе, накрывает собой. Его ладонь тут же оказывается в волосах Субина, пальцы мягко проходят по макушке, по затылку, гладят, словно снимая с него остатки напряжения, словно стирая весь день. Это объятие не несёт в себе ничего торопливого. В нём нет страсти — но есть тепло, безоговорочная близость, то самое чувство, что можно быть слабым, быть мальчиком, который просто устал. Который хочет, чтобы его держали. Чтобы его не отпускали. Тело Ёнджуна тёплое, надёжное. Его дыхание ровное, ритмичное. И Субин замирает в этом ритме, на пару минут прикрывает глаза. Дышит им. Пропитывается им. Каждый жест, каждое движение пальцев в волосах — будто по пульсу. Но внутри него всё ещё свербит. Точнее — тянет. Там, где с самого утра жил интерес, напряжение, неосознанная жажда прикоснуться. Его пальцы начинают движение почти непроизвольно. Скользят по ткани, вверх по руке Ёнджуна, вдоль твёрдых очертаний, изучая рельеф. Там, где бицепс становится шире — ладонь задерживается. Обвивает. Большой палец аккуратно гладит кожу, будто пробует на вкус ту силу, к которой весь день тянуло. Аккуратно, сдержанно. Почти невесомо. Ёнджун отвечает не сразу. Но потом его голос звучит над самым ухом, мягкий, приглушённый, с хрипотцой, от которой по спине пробегает тепло: — Ты хорошо справился… Шепчет ему в макушку, легко касаясь губами волос. — После перерыва — это было идеально. Ни одной запинки, ни одного сбоя. Говоришь, как будто никогда и не уходил из роли ведущего. Я горжусь тобой. Субин только выдыхает. Усталое «угу» звучит будто сквозь подушку, но в нём — всё. Признание, благодарность, усталость и потребность быть рядом. Ёнджун улыбается. Не вслух — губами. Просто наклоняется ближе и касается его щеки губами. Потом снова. И снова. Легкие, едва ощутимые поцелуи касаются кожи, как веснушки, как дождь — случайно, но повсюду. Обещал же вознаградить. Самое время это сделать. Ёнджун скользит губами по его щеке, чуть выше — к виску, задерживается там, вдыхая его запах. Пальцы не спешат, продолжают гладить волосы, спускаются к шее, чуть-чуть касаются кожи за ухом. Субин вздрагивает — не от холода, от чувствительности. От того, как легко его тело отзывается на каждый жест. Он не сопротивляется. Не задаёт вопросов. Просто тянется ближе, сильнее прижимается, как будто хочет раствориться в нём, слиться с теплом, с кожей. Его рука всё ещё на бицепсе Ёнджуна, но уже не как жест исследования, а как просьба: не уходи. оставайся. Ёнджун отстраняется лишь на сантиметр — ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Усталое, немного покрасневшее, но с тем особенным выражением, когда человек полностью открыт. Не защищается. Не прячется. — Можно? — спрашивает он почти шёпотом. Не потому что не уверен, а потому что уважает. Субин кивает. Медленно. Почти невидимо. Губы чуть приоткрыты, дыхание стало глубже. И когда Ёнджун вновь касается его, на этот раз в уголок губ, Субин сам подаётся вперёд, встречая поцелуй. Он тёплый. Неторопливый. Тягучий. Как будто времени больше не существует, есть только этот контакт. Губы к губам, дыхание вперемешку, и лёгкое нарастающее нетерпение в пальцах, которые начинают блуждать по телу друг друга. Ёнджун касается его подбородка, чуть поднимает лицо, углубляя поцелуй, а свободной рукой медленно сползает по его спине — сначала по футболке, потом под неё. Кожа под его пальцами горячая, дёргается от прикосновений, но не отстраняется. Наоборот — тянется. Субин прижимается ближе, коленом закидываясь на бедро, сокращая оставшееся между ними пространство до минимума. Дыхание у него уже сбилось, губы чуть припухли от поцелуев, а пальцы вцепились в ткань майки Ёнджуна, как будто боится, что тот исчезнет. — Я здесь… — шепчет Ёнджун ему на губы. — Всё хорошо. Тише. И с этими словами он опускается чуть ниже, оставляя поцелуи вдоль линии челюсти, к горлу, к ключице, к ямке, там же где недавно утыкался нос Субина на его теле. Там — замирает. Целует с особым вниманием, медленно, будто именно в этом месте хранится самое уязвимое, самое настоящее. Руки скользят под одежду — но не торопятся. Он раздевает его не как того, кого хочет, а как того, кого любит. С вниманием, с лаской. Одежда исчезает слоями, каждый из которых сопровождается поцелуями, шепотом, тёплым дыханием. И в каждом движении — забота, не спешка. Желание сделать не только приятно, но и безопасно. Когда Субин остается почти без одежды, тело которого горячее, уставшее — Ёнджун притягивает его ближе. Прижимает ладонью к груди, чтобы тот слышал его сердце. — Сейчас ты просто будь, — шепчет он. — Всё остальное — на мне. И в этом голосе, в этой близости — уже нет ни сцены, ни зрителей, ни страха. Только двое. Только дыхание. Только доверие. Субин дышит неровно, но не от смущения — от предвкушения, от того, как нежно, как заботливо к нему прикасаются. Ёнджун медленно опускается ниже, не отрывая взгляд. Ладонью ведёт по его боку, большой палец рисует круги на коже. Всё неспешно, будто сам момент растянут во времени. Он касается губами груди — целует, прикусывает легко, улавливая, где чувствительнее. Субин едва слышно выдыхает, пальцы сжимают простыню под собой. Всё тело дрожит, натянуто, как струна, готовая сорваться. Ёнджун продолжает путь ниже — живот, где кожа чуть горячее. Останавливается, целует чуть ниже пупка. Субин замирает, даже дыхание задерживает. Он чувствует — всё внимание Ёнджуна сейчас сосредоточено только на нём, и это сводит с ума. Субин лежит, откинувшись на спину, дышит чуть тяжелей, чем обычно. Грудь поднимается в ровном ритме, но внутри — всё сжимается и дрожит от предвкушения. От усталости тоже, да. Но больше — от желания наконец-то отпустить себя в чьих-то руках. Именно в этих. Ёнджун неспешен. Почти ритуален. Он не торопится, не рвётся, не требует. Он хочет, чтобы Субин не просто позволил — чтобы он расслабился, раскрылся, почувствовал, что любим. Он целует его грудь, сначала одну сторону, потом другую, чтобы показать, что он здесь, рядом, не спешит. Каждый поцелуй чуть задерживается, губы мягкие, язык едва касается соска. Он замечает, как отзывается тело под ним — едва ощутимым подрагиванием, как Субин вжимается затылком в подушку, губы чуть приоткрываются. Рука скользит вниз, по животу — по коже, покрытой мурашками, по впадинке между рёбер. Субин не двигается, только дышит глубоко и неровно. Он не контролирует, он чувствует. Когда пальцы касаются резинки его нижнего белья, Ёнджун не сразу сдвигает её. Он смотрит — в глаза. Спрашивает без слов. Субин тоже не говорит. Просто выгибает бёдра чуть навстречу, помогая. Доверяет. Ёнджун медленно стягивает с него ткань, оставляя поцелуи на бёдрах, между ними. Дыхание Субина сбивается. Он напряжён, но не из-за страха — из-за того, насколько всё чувствуется. Его ладони ложатся на внутреннюю сторону бёдер — мягко, удерживающе. Большие пальцы поглаживают кожу у паха. Сначала — лёгкий поцелуй у основания. Потом — чуть выше. И только затем, осторожно, сдержанно, он касается языком головки, едва ощутимо. Пробует. Улавливает вкус. Смотрит, как дернулась рука Субина, как он выдохнул сдавленно. Он двигается медленно, аккуратно, без давления. Берёт его в рот частично, обвивает языком, поглаживая снизу, находит ту точку, где Субин вздрагивает сильнее. Пробует ещё. Откатывается назад. Потом снова. Рука Субина ложится на его окрашенный затылок — не прижимает, просто фиксирует. Ему нужно это прикосновение — иначе слишком страшно от того, как приятно. От того, как хорошо это делает Ёнджун. Не просто технично. С намерением. С вниманием. С лаской. Ёнджун двигается чуть глубже, но всё ещё осторожно. Не торопится. Он чувствует, как напрягаются бёдра, как учащается дыхание, как каждый звук, который срывается с губ Субина, становится всё менее контролируемым. Между движениями он прикасается губами к основанию, обводит языком, будто обнимает. Субин уже не думает. Он растворён в ощущениях, как будто всё остальное — расплывшаяся за стеклом реальность. Есть только тепло губ, чуть влажное скольжение языка, ритм дыхания, срывающегося с его губ. Всё тело отзывается, будто под кожей включили ток — мягкий, тягучий, волнующий. Ёнджун принимает его глубже, но не резко — осторожно, будто прислушивается к каждому движению, к каждому вздоху, к малейшему напряжению в бёдрах. Его рука, всё так же лежащая на внутренней стороне бедра Субина, поглаживает кожу, не давая ему зажаться, не давая спрятаться в себе. Головка скользит по нёбу, язык двигается точно и чувственно — то слегка обводит, то прижимается снизу, то описывает ленивые круги. Каждое новое движение как будто вводит Субина в ещё более расплавленное состояние. Он запрокидывает голову, открывает рот, но слов нет — только дыхание, рваное и влажное. Ёнджун слышит, как тот выдыхает его имя. Почти беззвучно. Почти с мольбой. Он отвечает не словами, а движением: чуть ускоряется, чуть увереннее берёт в рот, сжимает бедро ладонью. Субин чувствует, как подкатывает — нечто тяжёлое, сладкое, обволакивающее. Оно нарастает где-то внизу живота, натягивает мышцы, делает грудь тяжёлой, пальцы — беспокойными. Он зарывается в волосы Ёнджуна, сжимает их, но не тянет — просто держится, цепляется за реальность. Всё остальное размывается: спальня, ночь, даже собственное тело. Есть только рот Ёнджуна, тепло, скольжение — и это безумное ощущение на грани. Ёнджун чувствует, как тело под ним начинает напрягаться. Он не спешит, но и не замедляется — находит ритм, в котором Субин дрожит, чуть выгибается, открывает рот, как будто молчит в крике. Каждое движение языка точное, будто он выучил его заново, чувствует, где нужно дольше, где мягче, где глубже. — Ёнджун… — срывается с губ. Почти жалоба. Почти молитва. Он отвечает чуть сильнее — сжимает бедро ладонью, как якорь, продолжает двигаться, принимая его глубже, прижимаясь языком снизу. Пальцы другой руки ложатся на живот, фиксируя, успокаивая, помогая не потеряться в ощущениях. Субин дышит часто, грудь вздымается, бёдра дрожат. Он на пределе. Всё внутри сжимается, тонкая нить натягивается до скрипа. Последние движения — и всё срывается. Оргазм накрывает резко. Мощно. Но не как удар — скорее как мягкое, обволакивающее тепло, которое проходит по всему телу. Оно вырывает воздух из лёгких, расслабляет всё, кроме пальцев, что всё ещё цепляются за волосы Ёнджуна. Он кончает в его рот, зажмурившись, без звуков, только с дрожащим выдохом и сведёнными пальцами на простыне. Ёнджун не отходит сразу. Дышит медленно, спокойно, ждёт, пока всё пройдёт, пока тело под ним перестанет дрожать. Только после этого он отстраняется — деликатно, с ласковым прикосновением губ к бедру. Он поднимается медленно, проводит тыльной стороной ладони по животу Субина — нежно, почти извиняюще, будто спрашивая: всё хорошо? Субин не отвечает словами. Он просто тянется к нему — неуверенно, но искренне. Прячет лицо в шею, прижимается всем телом, будто только в этой близости может окончательно успокоиться. Когда дыхание постепенно выравнивается, и тело, ещё недавно сжавшееся в оргазме, наконец расслабляется, Субин медленно поднимает голову. На лице всё ещё держится тёплый румянец, взгляд слегка затуманен, но в нём уже нет смущения — только что-то тихое, глубокое. Он смотрит прямо в глаза Ёнджуна. На несколько мгновений всё замирает. Он словно застывает в этом взгляде, пойманный в нём. В этих глазах отражается он сам — уязвимый, открытый, будто распахнутый до самой души. И впервые за долгое время это отражение не пугает. Наоборот — притягивает. Успокаивает. Утверждает, что он здесь, в безопасности. Но взгляд всё же соскальзывает ниже — на губы. Вторая ловушка, не менее опасная. Эти губы, такие мягкие, чуть припухшие, чуть влажные, только что касались его с такой бережной настойчивостью, что воспоминание об этом отзывается в теле новой, тихой волной. Субин медленно тянется вперёд. Его пальцы едва касаются щеки Ёнджуна, будто проверяя, можно ли. Он накрывает его губы своими — мягко, осторожно, с какой-то почти детской неловкостью. Губы сминаются под нажимом, но тут же получают ответ. Ёнджун целует в ответ так, как будто у них вся ночь впереди. Без жадности, без спешки. Только тёплое, внимательное движение — губы к губам, дыхание к дыханию. Они касаются друг друга медленно, лениво, словно разговаривают без слов. Это не страсть. Это спокойствие. Утешение. Нежность, которую не нужно прятать. Субин чуть размыкает рот, позволяя себе больше, и их языки встречаются — осторожно, сдержанно, будто пробуют, как это — быть настолько близко. Его ладони скользят к шее Ёнджуна, цепляются за край майки, а сам он подаётся ближе, до того, как почувствует его запах, тепло, дыхание прямо на своей коже. Поцелуй длится — не торопливо, будто время растянулось только ради них. Губы распадаются и снова находят друг друга. Их дыхание путается, пальцы дрожат, но не от страха — от того, что между ними уже нет стен. Всё, что могло оттолкнуть, уже растворилось. Когда Субин отстраняется, он не уходит далеко. Просто касается лбом лба, прикрывая глаза. Из его губ срывается тихое: — Спасибо. И в этом «спасибо» — всё. Не только за то, что сейчас. За весь день. За то, что не ушёл. За то, как держал. За то, что не спрашивал, а чувствовал. За каждое прикосновение, за нежность, за то, что был рядом, когда так нужно было не быть одному. Ёнджун не отвечает словами. Он просто вновь целует его — в уголок губ, потом в скулу, и, наконец, в висок. Потом обнимает крепче, прижимая к себе, прижимая к сердцу. Словно укрывает собой от всего, что могло бы сделать больно. В комнате тихо. Лишь где-то за окном еле слышно гудит город, но звук отдалённый, будто заглушённый их тёплой оболочкой из одеяла, кожи и усталости. Субин устроился рядом, почти поверх него, голова покоится на груди Ёнджуна, ухо ловит каждый удар его сердца. Он закрывает глаза. Не от сна, а от перенасыщенности. От чувства, что наконец-то можно выдохнуть. Наконец-то — ничего не нужно держать в себе. Ёнджун гладит его по спине, по позвоночнику, по лопатке, рисует на коже бессмысленные линии. Движения медленные, успокаивающие. Как будто пальцы умеют разговаривать лучше слов. Он прижимает подбородок к его макушке, дышит в волосы, не делая резких движений. Не потому что боится разрушить что-то хрупкое — просто потому, что и сам не хочет, чтобы это заканчивалось. Целует его в лоб — долгая, тёплая точка в темноте. Простой жест, но Субин чувствует, как от него становится ещё тише внутри.