О зрелости

Вишенка всегда был молчалив. Из тех, кто говорил только тогда, когда ему было что сказать. И когда он верил в собственные слова. Чиполлино, любивший потрещать обо всем и ни о чем, не сразу привык к этому — ему казалось, что Вишенке скучно с ним, или что слова Чиполлино казались ему слишком глупыми, чтобы отвечать, и множество еще прочих «или»… ни одно из которых не отвечало на вопрос, почему тот все равно оставался рядом, несмотря на восторжествовавшую справедливость. Несмотря на то, что их маленькое приключение было окончено. Тогда наконец стало ясно, что это было не просто так. И все было хорошо до тех пор, пока Вишенка не стал еще молчаливей, буквально незаметным, как тень. С таким Чиполлино никак не мог смириться; он привык к веселью с друзьями, к громким разговорам и смеху — особенно сейчас, когда тиран был свержен, когда еще им смеяться, как не теперь? Но он не мог смеяться в полный голос, пока его новый товарищ был так тих. — Что с тобой? — он был, как обычно, прям. Он должен был спросить. Может быть, так просто проявлялась хандра, свойственная Вишенке, — но свойственная ранее, когда он был заперт в дворцовых комнатах. Хандрить рядом с Чиполлино? Такого никогда не случалось прежде. — Тебе нездоровится? — Вишенка странно повел плечами, как если бы ему в самом деле было зябко. — Может быть. Или нет. Я не знаю, — это тоже было ново: ты или болен, или нет, в семье Чиполлино это всегда было просто. Может быть, у графов заведено иначе… но это было несправедливо. В конце концов, Вишенка был лучшим графом из всех, что ему встречались. К счастью, ему встречалось их не так уж и много. — Как же ты сможешь узнать? — спросил Чиполлино, тщетно пытаясь придумать какой-то способ, кроме самого очевидного: — Может быть, пойти к доктору? — тут Вишенку передернуло: очевидно, доктора посещали его слишком часто, пока он рос. Он печально покачал головой. — Нет, не думаю, что это поможет. Здесь Чиполлино, пожалуй, следовало бы отступить. Он непременно так и поступил бы с кем угодно другим. Но Вишенку… его он не мог оставить в таком плачевном положении. Не потому что смотрел на него свысока или испытывал жалость… Хотя, положа руку на сердце, и это тоже было правдой в какой-то мере. Но было и кое-что другое. Первая дружба, которую можно было бы назвать нежной. Совсем не такая, как с Редиской или кем угодно другим. Наверное, потому что сам Вишенка был другим. Вот и дружить с ним было иначе. Так Чиполлино объяснял себе эту странную разницу. Поэтому он сел рядом, похлопал того по плечу и кое-что сказал: — Мой дед любил повторять, что однажды каждый из нас созревает. И с каждым это происходит по-разному: с кем-то быстро, с кем-то медленно, с кем-то легко, а с кем-то… не так уж и просто. Он говорил, что некоторые даже заболевают, когда их настигает это время, настолько им тяжело. Может быть, и с тобой это наконец случилось? — и вновь получилось как-то снисходительно, словно Вишенка был каким-то неумехой, а не тем, кто помог им бесценно. Но тот, кажется, не заметил странного тона или не подал вида. — Может быть, — повторил он эхом, но вдруг оживился, былая искорка промелькнула в его глазах. — А как… — он даже весь подался вперед, ожидая ответа: — А как это было у тебя? — О, проще простого, — немного бахвалисто заявил Чиполлино, он буквально никак не мог удержать себя от этого залихватского тона; и откуда это было в нем?.. — У нас в семье все созревают рано. Так что это случилось уже давным-давно. Я почти ничего и не заметил. — Должно быть, это очень удобно, — Вишенка обхватил себя руками, как будто замерзал прямо на летнем солнце. — Я бы тоже хотел созреть очень быстро. — В нашем случае, если ты не созреешь рано или быстро, то ты обречен, — продолжал Чиполлино, почти теряя контроль над тем, что говорил. — Должно быть, это графы могут позволить себе долго страдать, — и зачем только он это сказал? По крайней мере, графы обычно умеют держать язык за зубами и не выпаливать всякие глупости. Кажется, Чиполлино только что обидел своего нового друга. По крайней мере, он бы сам обиделся на его месте. Но Вишенка снова не показал, что был как-то задет. Казалось, его мысли были слишком далеко, чтобы всерьез сердиться на случайные слова. Или он просто был слишком благороден для этого. Как и следовало настоящему графу. — Как жаль, что я никак не мог выбрать, где родиться, — это могло бы звучать как издевка. Но, кажется, Вишенка говорил об этом с искренним сожалением. — Если бы только я был родом не из дворца, все могло бы сложиться иначе. — Совсем нет, — Чиполлино чувствовал потребность как можно быстрее исправить собственные слова. — Если бы во дворце не было тебя, ты бы не смог помочь нам. А если бы ты не смог помочь нам, то кто знает, чем бы все закончилось. Так что все совсем наоборот — нам очень повезло, что ты оказался там, где… там, где… где оказался. — Ты так считаешь? — ему показалось, что, несмотря на косноязычность этих слов, серьезные морщинки на лбу Вишенки немного разгладились. — Конечно! Если бы не ты, я бы так и продолжал считать, что все графья и иже с ними совсем пропащие! Но ты другое дело! А потом оказалось, что в ваших кругах полным-полно отличных ребят и девчонок, взять например… — Чиполлино не успел придумать и вообще спохватился, что опять сказал совсем не то, что следовало. Сама деликатность, что и говорить, — в общем, ты отличный товарищ, — неловко закончил он, и ему показалось, что Вишенка неуловимо погрустнел, но ведь он сказал о нем только хорошее? С чего тому было расстраиваться? — Спасибо, — сказал Вишенка таким скорбным голосом, будто услышал нечто очень неприятное, и Чиполлино понял, что окончательно потерял суть их неожиданного разговора. Он всего лишь подошел спросить, как у того дела; а взамен столкнулся с чем-то очень странным. Он не был уверен, что хотел тянуть за эту новую нить. Она не вязалась с их прошлыми — и, вероятно, будущими тоже — приключениями, не вязалась со всей его жизнью: беззаботной, если только не считать вмешательств разных неприятных принцев и их ближайших подданных. Одним из которых был и Вишенка. Но одновременно — и не был. — Что ж, — Чиполлино чувствовал, что очень хочет окончательно переменить тему, — Редиска приглашала прогуляться возле речки. Ты пойдешь с нами? — почему-то лицо Вишенки едва ли выражало удовольствие, и это тоже было странно. Никогда прежде он не был против компании друзей Чиполлино, и Редиски в их числе. Напротив, он казался смущенным и одновременно — совершенно счастливым оттого, что оказался вовлечен в их круг — что было довольно удивительно для урожденного графа. Неужели что-то изменилось в последнее время? Может быть, это и значило, что он наконец-то созрел? И осознал себя как выходца из совершенно другого круга? Чиполлино почти готов был отступиться и уйти, когда Вишенка запоздало сказал: — Может быть, в другой раз, — и тут же добавил: — Так ты… торопишься? Не побудешь здесь еще немного? Это определенно не вязалось с предположением о том, что Вишенка пытался отдалиться от того, с кем обстоятельства сделали его очень близким. — Может быть, — неуверенно отозвался Чиполлино, все еще не понимая, почему, собственно, тот не соглашался пойти с ним и повеселиться немного вместе. Может быть, все еще нехорошо себя чувствовал? Ну, конечно! Чиполлино запоздало осенило. Когда не все в порядке, едва ли хочется быть в шумной компании, так что, уверенный в правильности собственного решения, он решительно заявил: — Впрочем, я думаю, тебе сейчас лучше побыть одному?.. — он уже поднимался на ноги, не оставляя возможности ответить, и вдруг понял, что, кажется, сам убегал куда-то, пока их разговор не зашел слишком уж далеко. — Я… если что, ты ведь знаешь, где меня найти, верно? Вишенка ничего не ответил на это, только поднял голову и посмотрел сквозь очки; неожиданные солнечные блики не позволяли как следует разглядеть его глаза, но Чиполлино готов был биться о заклад, что те были грустными — как раньше, когда он был совсем один во дворце, окруженный утомляющей и ненужной, ненастоящей заботой. У него не было такого взгляда уже долгое время. Внезапно Чипполино тоже расхотелось веселиться с другими. Но было уже поздно — он шагал прочь. Он знал, что все еще наладится, что они еще помирятся — хотя, кажется, и не ссорились? Но отчего-то ему тоже стало нехорошо, как будто тянуло в груди. Как будто внутри него что-то росло. Но ведь он уже вырос. Он хвастался тем, что в их семье все созревают рано. Но что, если он ошибся? И принял за зрелость что-то другое? Что, если совсем наоборот, друг опередил его в этом? И какая разница, ведь все созревают рано или поздно, если только ужасная внешняя сила не мешает им в этом? И что еще он узнает о себе, если это только предстоит ему в самом деле? Уж наверное, не раз пожалеет о своих случайно оброненных словах. Например, о том, что это далось ему легко. Потому что, кажется, это будет вовсе не просто.