Old money alpha

Род-Айленд, США

Холодный, солоноватый воздух Атлантики просачивается в тусклую, утреннюю спальню через приоткрытые окна, когда Хосок замирает на пороге, в очередной раз ругая себя. Убаюканный шумом океана и заласканный нежными ночными поцелуями, Юнги бесшумно спит, уткнувшись носом в подушку омеги. Сливающийся с мятым постельным бельем, он кажется упавшим с неба пучком мягкого облака, которое рассеется от одного прикосновения. «Это же чертово искусство, сброшенное с небес прямо в мои руки. Неужели я действительно собираюсь сделать это?» — Хосок сглатывает, приближаясь к постели, где он только пару часов назад и сам поднимался туда, откуда примерно тридцать лет назад рухнул этот невыносимый в своей притягательности альфа. Тело покрывается мурашками — ни то от ранней прохлады, ни то от осознания собственной решимости. Вновь замирая над спящим мужчиной, он плотно сжимает губы в тонкую линию, запрещая себе касаться фарфоровой кожи и иссиня-черных волос: иначе вновь предаст себя и только больше запутается. — Просыпайся, Мин Юнги. Мы расстаемся. Перекатываясь на спину, Юнги тяжело и уже привычно выдыхает. Он медленно раскрывает глаза — так, будто он и не спал вовсе. Непроницаемое бледное лицо не меняется от услышанных слов — и это первая причина, почему Хосок становится более уверенным в своем решении. Блестящая серость в глазах укрыта сонливой негой, которая вскоре исчезает, как исчезает туман над утреннем полем — и это заставляет колени омеги подогнуться, потому он горделиво отводит взгляд, встречаясь с просыпающимся Род-Айлендом за окном. — Навсегда или временно? — Еще не знаю. Это имеет значение? — У тебя эструс скоро? И его слова, произнесенные с тихой мягкостью, поджигают Хосока, становясь второй причиной: — Думаешь, это из-за эструса?.. Думаешь, омеги выдумывают проблемы из-за эструса, да? — А у нас есть проблемы? — приподнимается на локте. Хосок фыркает, но оставляет набухающие слова в себе — вообще-то у него и правда скоро эструс, что подбешивает. И вообще-то у них в отношениях не было особых проблем — проблемы у него, у Хосока. И это выводит только больше: в безупречной жизни его безупречного альфы все стабильно, а он уже несколько месяцев подряд не может найти себе место, чего Юнги будто не замечает. Впрочем, Хосок к этому и стремился, тщательно держа горькие мысли при себе, только вот он все равно наивно полагал, что его спутник хотя бы что-то уловит — но не уловил. — Наверное, да… — опускает плечи. Юнги, потягиваясь, медленно садится на постели, а потом перехватывает его кисти. Легкое в своей небрежности, почти ленивое движение ластит Хосока, но он продолжает держаться за принятое решение. — Иногда, когда есть проблемы, люди разговаривают, — Юнги пытается дотянуться до его взгляда. — Обычно это помогает. Омега, вообще-то это ты у нас всегда за разговоры, а не… — Вот именно, — он вырывает руки, делая шаг назад. — Наверное, разговор не поможет. Я… Не собственные слова ранят Хосока, но все тот же почти равнодушный, безучастный взгляд Юнги, которому уже, очевидно, наскучила эта сцена. Омега подозревает: если он замолчит на пять минут, то альфа вполне вероятно успеет уснуть. — Разговор не поможет, — с твердостью продолжает он. — Знаешь, в чем дело, Юнги? Я… я перестал… понимать, кто я. — И я мешаю тебе… понимать это? — Ты все еще слишком сообразительный, — кивает. — Это бесит. Умный, красивый, идеальный, порой вредный, но вредный именно в той степени, в которой вредным быть сексуально. Бесит! Настолько, что я… — сдерживается. — Нет. По-моему… должно быть наоборот. По-моему… отношения должны… раскрывать… а не… сковывать. Я… нутелла и арбузы перестали сочетаться. Понимаешь?.. Что-то… что-то не так. Бормоча что-то бессвязное, Хосок подрагивает, а затем закрывает глаза, сдерживая набегающую слабость. Он обычно не слезливый, но близость деликатного состояния вносит вклад в его перфоманс, который теперь кажется ему глупым, пусть он обдумывал это несколько недель — это тоже его бесит. Он с детства вырывал себе место под солнцем и добился для себя и для брата достойного положения: эти обстоятельства воспитали в нем пробивной характер, который сейчас куда-то испарился. Обессиленный и ранимый, он внутренне тянется к альфе, желая оказаться в его объятиях, а потом услышать утешающие, мягкие слова — пусть Мин Юнги обычно немногословен, каждое его слово, даже самое маленькое, весит, как слиток золота. Но Хосок останавливает себя: он должен быть самодостаточным, особенно рядом с тем, кто может подчинить себе весь крохотный штат на берегу Атлантического океана — пусть это и звучит чертовски привлекательно, в масштабе его маленькой жизни это может обернуться драмой. Хосок понимает, насколько его пальцы холодны, только когда те оказываются в большой, горячей ладони Мин Юнги. Альфа подносит руку к губам, мягко целуя: — Хорошо. Давай расстанемся, — поглаживает его пальцы, глядя в глаза. — Но если эксклюзивный контракт расторгается досрочно, необходимо выплатить компенсации. Ранимая нежность сменяется колючим возмущением: снова этот альфа сводит все к бизнесу и расчету! Хосок убирает руку, но Юнги быстро перехватывает ее, снова целуя. Контраст слов и действий щекочет грудь омеги изнутри: холодный и сдержанный Юнги вкладывает будто слишком много нежности в невесомые поцелуи — тогда Хосок и вспоминает, что чувство юмора альфы оставляет желать лучшего. — И что это? — Ну, подожди, — проговаривает с расстановкой. — Мне нужно обсудить это с кризис-менеджером… — Я тебя сейчас шлепну!.. Я тебе что, бизнес-план?.. Юнги склоняет голову, по-прежнему не улыбаясь — и это отсутствие мягкости на его лице заставляет цветы в груди Хосока завять. — Вообще-то, если бы ты и правда был бизнесом, то бизнесом всей жизни, — медленно отпускает руку. — Если эта ситуация возникла, значит, мне нужно что-то предпринять, чтобы не упустить… — Выгоду? — Тебя. Хосок прячет лицо за руками, покачиваясь. Его раздражает все: запах сочной зелени, проникающий в их спальню вместе с влажным океанским воздухом; его раздражает просторный, красивый дом, о котором он раньше только воображал, а теперь проводит здесь большую часть месяца; раздражают машины в гараже, забитые одеждой полки, и даже их личный шеф-повар, который уже копошится на кухне. Раздражает и Юнги с его спокойными словами — раздражает, что даже сейчас он выглядит и ведет себя как идеальный альфа, у которого на все есть план. Но больше всего Хосока раздражает он сам: будто, найдя цветущую жизнь мечты, он не имеет права ощущать себя потерянным. — Дело не в тебе… это… я… — подает он голос через время. — Скажи мне только одну вещь, — Юнги сонно потирает глаза. — Ты все еще чувствуешь что-то ко мне? — Да, — отвечает сразу же. — И это что-то приятное? — …да, — медлит, поджимая губы. — Тогда мы расстаемся. — Мин Юнги!.. — Процедура обратного слияния довольно трудозатратная. Как я уже сказал, прежде всего необходимо обсудить компенсации для пострадавшей стороны. — Зануда, ты еще юристу вашему позвони, чтобы он подсказал тебе, как лучше со мной расстаться! А я должен подписать соглашение о неразглашении персональной информации, которая касается дома Мин? А то разболтаю всем, какой у тебя огромный… — закатывает глаза, подшучивая. — Ну и что я должен сделать? — Почему делать что-то должен ты? — разминая плечи, альфа, наконец, встает. Тепло тела Юнги заставляет Хосока пошатнуться. Не только его тепло, но и соблазнительная нагота, в которой прорисовываются рельефные мышцы на подтянутом сухом животе, так несправедливо лишенном поцелуев. Оказываясь у его груди и чувствуя пальцы на лице, Хосок снова прикрывает веки, откликаясь на жалобный стон, умоляющий еще немного побыть маленьким слабым омегой в больших и сильных руках. Юнги нежно ведет пальцами по подбородку, слегка приближаясь к губам и останавливаясь в опасной, кусающейся близости, которая щелкается от напряжения: — Это я должен выплатить тебе компенсацию. Что насчет… трех свиданий перед тем, как закончить сотрудничество? — Ну что за альфа… — перехватывает его руку. — Я планировал, что все это будет драматичным и слезливым! Постарайся побыть тем говнюком, с которым я встретился в Греции два года назад, м? Мне так будет проще… Юнги впервые за утро хмурится и сдвигает брови к переносице так, что начинает походить на живого человека с эмоциями. Щеки омеги поджигаются розовым румянцем, несмотря на его твердое намерение расстаться: он решил, что так будет лучше для него самого, но его тело и тот спутанный клубок чувств, подросший за два года, посылают противоположные сигналы — все, что есть в нем, хочет быть с альфой. И это Хосок считает проблемой. — Так что насчет трех свиданий? — Юнги опускает взгляд, проговаривая свои слова с необычной тихой неловкостью — это удивляет Хосока. — Нужно найти время в моем плотном графике и попросить ассистента внести тебя в лист ожидания… — намеренно тянет он, усмехаясь. — Хосок. — Черт. Юнги. Я не могу отказать тебе. Ты же знаешь. И альфа снова это делает: мягко обхватывая его ладонь, он подносит ее к губам, быстро целует. — Я не силен в экспромте. Мне нужно все обдумать. Я дам тебе знать. Хорошо? — Хорошо, — кивает: все выходит не так плохо, как он думал — совсем не больно. — Тогда я отправлю к тебе кого-нибудь, чтобы помочь собрать вещи?.. И вот тогда Чон Хосок, раскалываясь трещинками по фарфоровой тарелке, понимает весь масштаб того, что заварил — и с этим же пониманием по нему раскатывается та самая боль, которую, он, возможно уже давно жаждал.

Нью-Йорк, США

— Я тебя тресну! Это что такое! Мне что, нельзя оставить вас вдвоем? С чего это ты вообще решил расстаться с ним? С какой стати? А? Чонгук с размаху бросает потрепанный рюкзак в угол комнаты, на ходу стягивая массивные, испачканные ботинки, из которых, он, очевидно, не вылезал последние две недели, скитаясь по национальным паркам и проводя свои исследования. Запах подрастающего альфы, который провел под открытым небом столько дней, резко ударяет в нос Хосока, вынужденного теперь не дышать. Подружившись с юным вундеркиндом Чимином, Чонгук и сам увлекся естественными науками, что для Хосока стало открытием — оказывается, в их маленькой семье из двух человек умным братом является не он. Хосок, кривясь, смотрит на грязные следы на полу и зарывается под одеяло на диване, избегая взгляда брата. — Слыш!.. — Чонгук слегка пихает его в плечо. — Блин! Мне что, остаток лета в Нью-Йорке торчать? У меня вообще-то приставка в вашем доме осталась!.. В доме на Род-Айленде! Как ты мог оттуда съехать?.. — В его доме на Род-Айленде… — поправляет. — А сап-борд мой? Тоже там! И мы вообще хотели после моей поездки в море выйти!.. Он вообще-то дофига яхтсмен! Он обещал меня всем этим штукам научить!.. Ты че, сдурел? Такого, блин, альфу упустить? Чонгук продолжает раскачивать Хосока за плечо, но тот только глубже прячется под одеяло, страдальчески постанывая. Эструс подошел к концу несколько дней назад, но общая слабость, апатия и неудовлетворенность проходятся по его косточкам и оседают на нем сонливостью, смешанной с тревогой. Осуществление принятого решения не принесло ему облегчения — только усугубило хаос в песочнице, в которую превратилась его голова. На третью неделю после расставания ему не становится лучше, но становится тоскливее — болеет он той меланхоличной и сентиментальной тоской, которая бывает после хорошей книги, к которой отчаянно хочется найти продолжение, но из имеющихся вариантов есть только второсортные фанфики. Пытаясь разыскать плюсы в своем новом статусе свободного омеги, он все равно то и дело лирично обращается мыслями к альфе, который с каждым днем обрастает все новыми романтическими подробностями, которые неизменно доводят до плаксивых воспоминаний о той самой ночи на берегу Эгейского моря, где они под звездами впервые открылись друг другу. Хорошо знакомые стены квартиры на Манхеттене радовали Хосока лишь первые несколько дней. Вернувшись с широких просторов вылизанной Новой Англии, омега сначала думал, что вернулся в место силы, где когда-то с нуля построил себя, но по прошествии времени квартира, казавшаяся когда-то огромной, теперь начинает казаться пугающе необъятной и незаполненной. В звоне пустых коридоров, по которым он бродит от спальни к холодильнику, отчетливо слышится эхо глухого одиночества, в которое Хосок загнал себя сам — и это раздражает не меньше, чем Род-Айленд, забитый машинами гараж, личные яхты и все еще безупречный, но теперь далекий и недоступный Мин Юнги. — Нет, правда… — Чонгук садится перед ним на пол, уже всерьез хмурясь. — Что-то случилось? Он… дел натворил?.. Да я ему сам вмажу!.. Сглатывая комок обиды, Хосок качает головой: — Почему он?.. Я. — Ты?! Тебе вмазать?! — Не ори ты так… и помойся! — отталкивает от себя, морщаясь. — Я… просто, Чонгук… мне теперь кажется, что я наделал глупостей. Все ведь и правда было хорошо, а я почему-то… все испортил и… — Придурочный, только не говори мне, что ты расстался с ним, потому что все было слишком хорошо. Омега виновато молчит, прячась под одеяло. Пусть причина не только в этом, но отчасти; Хосок никогда не жил по-настоящему хорошо, а когда все же дошел до такой жизни, да еще и таким как будто легким способом, справедливо решил, что не заслуживает этого. Чонгук замечает его взгляд и, прыская, поднимается, размахивая руками: — Хочешь сказать, квартира под лестницей в Бруклине была лучше? Там тараканы были больше меня! Тебе такое больше нравится, да? Приставка! Сап-борд! Яхта!.. Все потому что ты, блин, любишь тараканов больше собственного брата! — Тебе же никто не запрещает с ним общаться! Мы же не супруги в разводе, а ты не наш общий ребенок, который не имеет права видеться с родителем. Напиши ему. Он будет тебе рад. Хосок мысленно продолжает слезливые, пропитанные лирикой чувства: «…ведь пусть он когда-то был дерьмовым гордецом, но теперь стал таким внимательным, нежным, понимающим, щедрым, добрым, сердечным, открытым!..И ты ему нравишься! Ему слово скажи — он тебе еще одну квартиру купит!». — Ты че? Инстаграм не открывал? Как я на Род-Айленд-то щас поеду? Что если там этот другой омега тусит? Мне че делать тогда? — Чонгук закатывает глаза, прерывая прилив нежности брата. — Не говори мне такие гадости! Какой еще другой омега?.. — Не, погоди, ты че реально в инсту не заходил? — Чонгук уже замахивается на брата, когда одеяльный призрак на диване выпрямляется, вопросительно приподнимая голову. — Я по-твоему как обо всем узнал-то?.. Мой братец забыл мне сказать о таком важном событии, как разрыв с Мин Юнги!.. Блестящие блюдца глаз, наполненные вымоченной ранимостью, округляются до размера монеток. Хосок пристально всматривается в лицо младшего, терпеливо выжидая продолжения. После переезда из Род-Айленда омега решил, что проходит метаморфозы, потому отложил соцсети до лучших времен: его пиар-агентство давно уже работает без его прямого участия, так что он лишь изредка отвечал на сообщения ассистента. Теперь волнение трепыхается в груди и делает высадку на усталых глазах: еще и месяца не прошло, как этот глупый альфа нашел себе кого-то!.. — Ну… слушай… ну… — Чонгук мнется, перебирая пальцы. — Я сам сначала ничего не понял. Вылез из этой грязи в Йеллоустоуне, вот по сюда было! — указывает на колени. — Как связь поймал, сразу в инсту зашел, а там эта фотка прям мне в лицо. Я ему сразу пишу: «Ты че, охренел?», говорю. «Обалдел совсем? Я щас к тебе приеду, в рожу тебе влеплю, а потом приставку заберу. Ты че делаешь, ты, блин? А брат мой как же?». А он мне отвечает, что ты с ним расстаться решил! Ну… плакала моя приставка, короче. Хосок медленно нащупывает свой телефон, смахивая рабочие уведомления — вместе с ними сметаются в кучу назойливые противные мысли: — Вот… так быстро, да? А ведь мы два года с ним!.. Я думал… я думал!.. — он прикусывает губу, заходя в приложение. — Как же!.. Он ведь… я его, а он мой!.. Дурацкий, глупый альфа!.. Напомнишь вообще, почему я на него запал? Еще, блин, выделывался ради него, прыгал выше головы, только чтобы он меня заметил! И что? Ради чего это все было? Самый отвратительный мужчина, с которым я был! Как я вообще мог столько времени на него потратить!.. И он уже на кого-то залез?.. Поток слов смешивается с неловкими, нарочито медленными движениями, оттягивающим момент икс. Когда лента инстаграма обновляется, Хосок, естественно, в первую очередь видит яркую фотографию альфы в сопровождении юного омеги в бежевом костюме от Brooks Brothers. С напыщенной строгостью Хосок сначала убирает экран от себя, а потом вдруг лопается на негромкий смех, прикрывая губы. Чонгук хмурится: — Ты, блин, че?.. — Это ты блин че! Как ты мог поверить, что этот благородный и невероятный альфа мог найти мне замену меньше, чем через месяц?.. — Э, ты сам только что говорил!.. — Не было такого! — перебивает, быстро качая головой. — Да ты только что!.. — Неа!.. — Хосок! — Нет, ну, правда, — омега поднимает телефон, откровенно смеясь. — Что ты видишь на этой фотографии? Чонгук щурится, разминая подбородок: — Тут че-то с подвохом, да? Ну… Мин Юнги твой и этот омега… какой-то актер! Я его чекнул уже, лягушатник, блин. Сидят все такие в интимной обстановочке с винищем, шушукаются… выглядит так, что у них точно чет будет после ужина. Ну да, он неплохо поет еще… в мюзиклах участвовал… — Вот так я и зарабатываю на жизнь, Чонгук, — Хосок поджимает губы, с умилением глядя на снимок. — Эта фотка не из официального аккаунта Мин Юнги, а из аккаунта журнала «The Country Club». Он открылся только несколько месяцев назад, но уже набирает обороты — позиционирует себя как издание для высшего общества, в основном для олд мани с Восточного побережья. На деле — те же сплетни, что и в «Чайке», но под очень изысканным соусом Перигё, а не под кетчупом из Макдональдс. И ты удивишься, когда узнаешь, кто его владелец… — Че, щас скажешь, что это ты весь мир богачей за ниточки дергаешь, да?.. — О, я просто идейный вдохновитель! Точнее… мы с Юнги. А с Ким Сокджином, владельцем и «Чайки», и «The Country club» мы не так давно подружились. Оказалось, у нас много общего! — усмехается, пожимая плечами. — Около трех месяцев назад ко мне попал кейс одного многообещающего молодого актера с изумительной и запоминающейся внешностью. Говорят, если один раз посмотреть на его лицо, то уже нельзя будет его забыть. Из минусов… абсолютная социальная дисфункция. Если нужно отыскать кого-то на роль социальной картошки, он подойдет. Хотя, я бы сказал, это антисоциальный перец чили. Голливуд меняется и спать с продюсерами за роль в фильмах нет нужды, но хотя бы немного разговаривать будет преимуществом. Этого Этьен Моро не умеет: возможно, ему простят его нелюдимость за счет таланта, но на первых порах крутиться нужно всем, а иногда и переступать свои принципы. И дело не в том, что он едва говорит по-английски — возможно, у него врожденная неспособность находить общий язык с кем бы то ни было и особенно с альфами. Если честно, он готов сожрать их с потрохами — и это в плохом смысле. — Вау, звучит, как мечта кастинг-директора… — бурчит Чонгук. — Это я тебе еще не сказал, что он манерный и открытый омегасексуал. Раскрутить такого актера во все еще консервативной Америке — задача со звездочкой. Да, он талантлив и красив, но его ориентация — что ужасно печально и несправедливо — уже изначально может сыграть с ним злую шутку и определить его в класс второсортных актеров. А нам это не нужно. Сложность в том, что этот омега не собирается держать свою ориентацию в тайне. Карьера или свобода самовыражения? Риск или верность себе? Дилемма. Вот, чем мы были заняты в последнее время в агентстве. Юнги тоже предлагал свои идеи… Мечтательно проводя пальцами по экрану телефона, Хосок вдохновлено рассматривает сосредоточенного за беседой Юнги. Застигнутый якобы случайно, альфа вглядывается в сидящего напротив него Этьена — случайный зритель с наибольшей вероятностью увидит в этом интимную сцену, которая не была предназначена для чужих глаз. Лицо Этьена Моро еще свежо и неизвестно, потому после этого поста следует ожидать высокий траффик на его личные соцсети и несколько статей с его именем. Если не вывернуть возникший интерес в нужное русло, его быстро запомнят любовником олд мани альфы. Хосок, подбирая колени к груди, пускается в размышления о следующих шагах Мин Юнги: — Думаю, через пару дней выйдет видео этого вечера с небольшим интервью обеих сторон. Чтобы не возникло лишних сплетен и очернения репутации Этьена, интервью нужно задать правильный тон: никакого романтического подтекста — только обсуждение будущей карьеры и проектов. Деловая, быстрая встреча. Вино из поста — в качестве торжественного тоста в конце переговоров. Возможно, это будут новости о том, что Этьен Моро присоединился к продюсерскому агентству Юнги. — Вы вдвоем и правда уже подмяли под себя половину Америки, а?.. Дип стейт существует, да? — Чонгук садится на диван, недовольно вытягивая губы. — Но разве это все равно не вызовет ненужные слухи, что он тусуется с альфами-богачами? Сто процентов кто-то разведет разговоры о том, что он попал в продюсерскую компанию через постель. — Делулу-юзеры всегда есть и они всегда нужны — они поднимают траффик. А если еще и шипперы появятся… — улыбается краешком губы, — ты даже не представляешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы объяснить Юнги, кто такие делулу. Ну а прелесть «The Country Club» в том, что редакторы выбирают там максимально нейтральные заголовки и сдержанные, но достаточно многослойные статьи — они вызывают нужные ассоциации, направляя мысль, но не озвучивая это напрямую. Это уже остальные СМИ подхватили фото и заполнили ленту желтыми статьями — им потом можно пригрозить судами, если они перейдут грань. В итоге у нас: легкая, но безопасная шумиха, растущая узнаваемость, рост подписчиков на личные аккаунты. И кроме того… — делает снисходительную паузу, — этот дурацкий Мин Юнги слишком хорош. Быть рядом с ним — привилегия, знак репутации. За все то время, что Юнги находится в инфополе, у него не было ни одного скандала. Даже тот случай с манекенщиком два года назад теперь считают примером экологичных отношений селебрити… и… Замолкая, он неотрывно смотрит в экран, на котором томно улыбается родное, безмятежное лицо. — Ты скучаешь по нему… — Чонгук мягко щипает его. — Вот и нет… — Тогда, может, перестанешь гладить телефон с его фоткой? На которой он все еще воркует с омегой? И да, это не ты ли питался последнюю неделю доставкой из Domino’s Pizza? — кивает на пустые коробки на кухонных тумбах. — Ты, блин, миллионер! И ты запрещал мне есть это, говоря, что это дрянь! Ну… чего вы расстались-то?.. — Мы, грубо говоря… процедура расставания еще не завершена, — продолжает гладить телефон, когда воодушевление почти мгновенно сменяется тяжким грузом. — Он обещал мне… три… …Возможно, он передумал. Может, увлекся работой и забыл. Или Хосок наивно вообразил себе, что люди могут меняться и этот сдержанный, зачастую нарочито холодный и прямолинейный альфа вдруг стал романтиком. Теперь, по прошествии времени Мин Юнги понял, что ему больше не стоит вкладываться в бизнес, не приносящий профита. А именно таким — бесполезным, ненужным и потерянным — Хосок начал себя ощущать. Сухому кусочку одного целого лучше отвалиться, чтобы на его месте выросли крепкие корни плодородного дерева. — …миллиона? Дорогих тачки? Приставки? — гадает альфа. — Свидания, — Хосок пихает его в грудь. — Но прошел уже месяц и… — …Просто… может, он не слишком хорош в экспромте и ему нужно время на подготовку?.. Звонкий голос Чонгука становится подозрительно игривым, отчего Хосок с сомнением сощуривает глаза: кажется, он где-то уже это слышал. — Я реально тебе говорю, Хосок, из нас двоих самый умный точно не ты! Если бы у меня была предпринимательская жилка, как у тебя, то мы бы уже давно подмяли всех этих олд мани… Слушай, ну, вот часто твой Юнги участвует во всех этих медийных проектах и мелькает в соцсетях?.. — Ну… в общем-то… никогда. — Тогда, блин, ты, может, уже перестанешь гладить его фотку и нормально рассмотришь ее?.. Вдруг там что-то важное?.. Хосок с новой силой рассматривает все детали на якобы слитой папарацци фотографии, но видит только то, что увидел при первом просмотре: небольшой темный ресторан Le Bernardin с мгновенно узнаваемым интерьером; дотошно выверенный ракурс, показывающий только то, что людям нужно было увидеть; новый костюм Этьена — его, вероятно, приодели перед самой съемкой. И Мин Юнги — удивительно вкусный Мин Юнги в черном костюме и с проницательным взглядом, который говорит больше Хосоку, чем кричащие лейблы и подписи под фото. Омега сглатывает, перемещаясь к описанию — но и там нет ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. Только когда плашка с геолокацией — это не название, а набор цифр — над фотографией появляется заново, он сконфуженно нажимает на нее, оказываясь на вкладке с публикациями ретро-автомобилей. Догадываясь, что это координаты, он быстро вбивает их в поисковой запрос, а потом взволнованно поднимает взгляд на брата: — Пеббл Бич в Калифорнии… — запоздало произносит он, нервно обновляя страницу поискового запроса. — А ретро-машины тут, потому что… "Присоединяйтесь к нам 17 августа для 74-й Pebble Beach Concours d’Elegance! Наблюдайте за иконами стиля и интонационными проектами, а также станьте свидетелями состязания гонщиков!» — Это… — Хосок округляет глаза, — оно… это приглашение на свидание?.. — Долго ж до тебя доходило. Ты ж, блин, живешь в инстаграме — какого фига ты пропустил самый важный пост в твоей жизни? — слегка шлепает по плечу. — Не подскажешь, какое сегодня число?.. — Ой?.. — Хосок вскакивает, сбрасывая одеяло. — Это уже завтра?.. — Собирайся, — кивает в сторону спальни. — Этот Мин Юнги прислал за мной в Йеллоустоун чертов вертолет! Его люди разыскали меня среди куч медвежьего дерьма — а это, между прочим, было мое важное научное исследование, которое мне пришлось прервать из-за вас! Он думал, что ты либо его разлюбил и решил проигнорить эту валентинку, либо как всегда ушел в информационный детокс: ты всегда делаешь, когда пристаешь к себе. Мне приказано доставить тебя на свиданку!..

Пеббл-Бич, Калифорния

Калифорнийское солнце разнеживает набухшую во время перелета легкую тревогу. Сладкие персиковые порывы ветра избавляют Хосока от волнения, заставляя расправить плечи и обвести взглядом раскинувшиеся перед ним изумрудные поля, рваными лоскутами спускающиеся к берегу. Элитный гольф-клуб на побережье на несколько дней превращается в выставочную площадку для самых дорогих и редких экземпляров автомобилей — Хосок слышал об этом событии, но и представить не мог, что ему выпадет шанс здесь оказаться. Широкие масляные мазки густо-зеленого будто небрежно нанесены на землю мастихином; опушки постепенно сужаются к тонкой полосе золотистого песка, о который бьются пенистые волны Тихого океана. Омега любовно обводит пейзаж взглядом, глубоко вдыхая чистый, напитанный ласковым солнцем и цветущей глицинией воздух. Как разросшиеся на лужайке белые цветы жасмина, альфы и омеги окружают выставочные экспонаты разноцветных ретро-автомобилей, держа в руках бокалы с игристым. Перемещаясь в окрашенное золотыми оттенками сепии прошлое, Хосок разглядывает светлые хлопковые костюмы альф винтажного кроя и легкие льняные жилетки омег, из-под которых выглядывают белоснежные полупрозрачные блузки с небольшими кружевами на груди — так омеги одевались семьдесят лет назад. Поправляя и свою шляпку-клош, под которой вьются уложенные гелем локоны, омега следует за приодетым младшим братом, аккуратно держась за перила. Вчерашний вонючий дикарь из Йеллоустона превращается в настоящего денди, который ловит на себе заинтересованные медовые взгляды от молодых омег-пчелок. Хосок незаметно улыбается в ладонь, представляя, что может произойти со всеми этими людьми, узнай они, что этот высокий красавец все еще регулярно питается в 7/11 и отказывает расставаться со своей рваной футболкой. Как и подобает джентльмену, Чонгук подает свой локоть, чем Хосок пользуется — так ему будет легче не упасть с широких ступеней, разыскивая взглядом Мин Юнги, а падение — это именно то, к чему стремится его тело, стоит ему вспомнить об альфе. Увлекаясь блестящими на солнце хромированными деталями автомобилей, Хосок, сковывая руки за спиной, забывает о цели приезда. Как лощеные жеребцы, выпущенные из стойл времени, машины сверкают своими отполированными кузовами и идеально чистыми фарами. Тоска по прошедшим временам, в которых омега никогда не жил, саднит сидящую в груди сентиментальность, которая с каждой прочитанной книгой Фицджеральда растет все больше. — Жесть, конечно, — Чонгук посмеивается. — Это последнее, что я от тебя ожидал. Ты и тачки?.. Ты и парфюм — да. Ты и Cartier — да. Но ты и эти древние развалюхи? — Но они же такие сексуальные!.. — Хосок кивает на автомобиль. — Тачки! Развалюхи! Ты так свой напыщенный лексус звать будешь. Это же Остин-7!.. Он тебе в прадедушки годится — прояви уважение! Не было бы их, на чем бы ты ездил сейчас, а? — хлопает брата по плечу. — Выпускался с 1922 года в Великобритании. Его звали малюткой Остином… Ну, глянь на него!.. Выруливший из заголовка утренней газеты 1920-х, Остин выглядит хрупкой игрушкой, но не настоящим автомобилем, который омега любовно разглядывает — фантазии скручивают его, ненадолго вырывая из реального мира: он представляет поездки альф и омег прошлого, их разговоры и судьбы, след которых еще, наверняка, бережно хранится в складках корпуса вместе с очертаниями шляпок, перчаток и старомодных чемоданов, окутанных ароматами курительного табака, пудры и Шанель номер пять. Доставая веер и начиная им обмахиваться, Хосок продолжает осмотр, замечая потом, что взгляд брата давно блуждает по омегам, а не по выставочным экземплярам. — Эй! А как же Чимин?.. — хмурится. — Чимин — друг моей души и будущий деловой партнер. С деловыми партнерами и друзьями души шашни не крутят. А вон тот омега… Неосознанно прикусывая губу, Хосок покачивает головой: его младший брат слишком быстро вырос. — Напомни мне попросить Мин Юнги поговорить с тобой, как альфа с альфой. Думаю, тебе стоит научиться бережному отношению к омегам, — Хосок скрывает рот веером, чувствуя, как на лбу проступает пот — не только от полуденного солнца, но и от упоминания имени альфы. — Чему-чему научиться у него? Извини, а это не он оскорбил тебя в центре Нью-Йорка и оставил под дождем? Говорил, что ты, вроде как, не заслуживаешь… этого всего. — Ну а кто из нас идеален? — хлопает веером по запястью. — И это уже давно в прошлом!.. И он извинился передо мной примерно миллиард раз. И у него были причины быть говнюком. Но теперь этих причин нет. И я звучу так, будто обеляю самого настоящего ред флага, но он правда искупил свою вину. — Эй. Вы же сойдетесь обратно, да?.. — Чонгук накрывает его руку своей ладонью. — Он мне нравится. Типа. И даже не потому что он подарил мне квартиру, а потому что он… ну… прикольный. — Мне он тоже нравится… — опускает взгляд. — Ну а че ты тогда?.. — Мне не нравлюсь я рядом с ним, — признает он, отходя дальше. …Но совсем скоро внимание теряется: все, о чем он может думать — это Мин Юнги, которому невероятно подошел бы светлый холщовый костюмчик времен пятидесятых. Обычно с трудом принимающий перемены, Юнги вряд ли бы добровольно согласился вылезти из своих темных костюмов или сдержанного гардероба от Brunello Cucinelli, но Хосок без стеснения пользуется свободой мысли, представляя альфу в чем-то настолько не похожим на его привычный стиль. Вместо игристого омега выбирает безалкогольный «Mocktail d’Elegance» с имбирным элем, клюквенным соком и свежим, бодрящим лимоном. Прохаживаясь по будто окрашенному газону гольф-клуба, он с неожиданным удовольствием замечает на себе дружелюбные взгляды зрелых альф и омег. Замаскированный дорогим костюмом, изысканными украшениями и эксклюзивной сумкой от Hermes, Хосок прекрасно вписывается в общество олд мани, но глубоко в душе знает, что он — обманщик, лишь только использующий атрибуты того, кем он притворяется. Омега вдруг перестает видеть красоту калифорнийских лугов и переливы лазурного океана: ошибочное убеждение о том, что он занимает чье-то место, снова опускается в его груди и туманит блестящий взгляд затхлой вуалью самозванца. Начиная потерянно озираться вокруг, он с сожалением понимает, что поблизости нет того человека, который всегда утешал его в такие моменты — пригласивший его на это свидание Мин Юнги по какой-то причине отсутствует. Показ машин у 17-го поля завораживает, на время приглушая слезливые мысли. Прошлый век выезжает перед ним по подъездной дорожке и низко жужжит в оригинальных моторах, в которых разгорается уже законченная история, вдруг нашедшая естественное, элегантное продолжение. Брутальный, увесистый Bentley Speed Six 1929 года, разодетый в тяжелое железо, с деловитой важностью медленно рассекает дорогу своим продолговатым капотом, и впрямь напоминая тяжеловесные паровозы начала прошлого века. За ним по воздуху плавно скользит Talbot Lago 1937 года, едва-едва касаясь земли — будто рука самого ветра прошлась по его обтекаемому корпусу и сгладила все резкие, грубые черты. Восхищенный, Хосок с удовольствием разглядывает машины, попутно вспоминая как возник его интерес к авто — все началось, конечно, с Юнги и его коллекции. Увлечение, кажущееся преимущественно альфийским, однажды подожгло и самого Хосока, но внутренние метания теперь притесняют и это увлечение: это его хобби или это хобби Юнги? Нервно размахивая веером и вновь сокрушаясь, что даже сейчас все под черепной коробкой крутится вокруг альфы, омега вдруг цепляется взглядом за каплю света, выжатую из итальянского заката. Красный, как раскаленный уголек, Феррари 250 GT 1958 года с опущенным верхом коронует собой дорогу, мгновенно привлекая взгляды всех собравшихся. Тогда, когда морской бриз поддувает из-за спины и незримо целует взмокшую шею, легкий укол адреналина попадает в сердце Хосока. Их взгляды встречаются: уверенный, мягко улыбающийся Мин Юнги, на лице которого играют переливы солнца, медленно ведет автомобиль и, кажется, видит перед собой только его, Хосока. Так, по крайней мере, омега чувствует, почти мгновенно заливаясь непривычным, подростковым румянцем, который только усиливается, когда машина останавливается прямо перед ним, а Юнги незамедлительно покидает водительское сидение. Обязанная соблюдать дистанцию машина за феррари останавливается, как останавливается время вокруг них. — Кажется, тормозить вот так во время показа — против правил, — с непривычной даже для себя неловкостью замечает Хосок, прикрывая одну сторону лица веером. — Правда? Не знал, — Юнги протягивает ему руку. Хосок тут же отвечает, замечая изменившийся внешний вид: этот невыносимый альфа, будто сотканный из солнечных лучей, искупанный в лунном свете и сшитый из лоскутков магнетического сияния, все же надел подходящие для мероприятия неприлично узкие светлые брюки и отвратительно облегающую футболку-поло. — Ты и не знал? Ни за что не поверю, — Хосок сжимает его ладонь, надеясь не потерять сознание от такой одновременно желанной и излишней близости. — Двигатель заглох, — беспечно пожимает плечами, провожая его к пассажирскому сидению. — Такое часто случается со старыми машинами. — Но не с твоими. Но я не знал, что у тебя есть феррари 58-го года!.. — Это не моя, — открывает дверь для Хосока. — Думаю, чтобы двигатель снова завелся, мне понадобится моя удача. Станешь ей? Прежде чем помочь Хосоку устроиться в автомобиле, Юнги вдруг склоняется, в очередной раз непривычно целуя в руку. Омега, теряясь, сглатывает, а потом коротко кивает, садясь — чужие взгляды сковывают его, и он спешит натянуть шляпку на голову, пусть грудь и разрывает от накативших чувств. Быстро обмахиваясь веером, он переводит взгляд на вернувшегося за руль Мин Юнги, забывая дышать — наглец определенно знает, как он хорош. — Об этом точно напишет «The Country Club», — с трудом отводит лицо в другую сторону. — И что? — Мы не обсуждали публичность наших отношений… — Мы же расстались?.. — Мин Юнги!.. — бросает прежде, чем видит насмешливую, тихую улыбку — и только в этот миг Хосок понимает, насколько это лицо стало для него родным. Юнги ведет машину к выезду из гольф-клуба, что вызывает в Хосоке вопросы; безмолвно глядя на альфу, он выжидает ответ, на что тот только тихо выдает: — И зря, что не обсуждали. — О чем ты? Феррари покидает территорию Pebble Beach Concours d’Elegance, выезжая на широкую, пустынную трассу вдоль океанского побережья. Искрящийся от яркого солнца день светит им в затылки, когда Юнги набирает скорость — родной двигатель с готовностью дикого зверя рычит по округе, распугивая одомашненные Тойоты и Шевроле, встречающиеся на пути. — О публичности отношений, — продолжает альфа после паузы. — Думаю, это было тяжело для тебя. Скрывать нас. Целых два года. Мне все равно на соцсети — я их почти не веду. Но тебе было не все равно: делиться собой с миром — часть твоей природы. — Я… — перехватывает пальцы. — Думаю, так и нужно было. Разделять личное и публичное. Люди бы подумали, что я с тобой только для продвижения, денег… тогда нужно было бы придумать грамотную стратегию и выверять каждый шаг, чтобы мой личный бренд оставался на том же уровне качества и экспертности. Если бы я занимался еще и всем этим… тогда бы пострадала естественность наших отношений. — И в конечном итоге пострадал ты. Хосок мягко стучит веером по коленям, размышляя над сказанными словами. Смятение, подобно волнам, вновь окутывает его, но близость альфы рядом сглаживает напор, бьющий по выросшим скалам его размышлений. Желая перехватить руку Юнги или положить пальцы на его колено, омега все же сдерживается, проглатывая открывшееся осознание: он действительно во многом ограничивал себя. Раз за разом выходя в социальные сети и показывая свою открытую улыбку, он все равно прятал ту часть себя, которая была счастлива с богатым альфой олд мани. За два года его медийность только возросла, как выросло и влияние семьи Мин. Ему всегда казалось, что смешивать две свои личности — медийную и домашнюю — идея плохая, но теперь оказывается, что плохим решением было в принципе разграничивать себя. — Ты… хотел бы… — Юнги тщательно подбирает слова, пока Хосок гладит его мягкий профиль своим взглядом и отчаянно борется с желанием протянуть руку к его волосам и убрать их за ухо. — Быть более открытым с… миром? — Открыться в соцсетях, что мы были вместе?.. — Были… — почти беззвучно повторяет Юнги, но потом, опомнившись, делает свой голос более бодрым: — Мы все еще проходим процедуру расторжения. Если ты захочешь, я прямо сейчас наберу Сокджину — произошедшее только что не распространится дальше Пеббл бич. Но это был мой ответ тебе… я… готов. Хосок мягко кладет руку на его колено, чуть сжимая: — Давай пока повременим. Я еще… не совсем понимаю, чего я хочу. Юнги кивает, и только быстрое движение кадыка выдает тщательно скрываемое напряжение. Омега убирает руку, замечая впереди высокие ограждения, забитые парковочные места и переполненные трибуны. Приподнимаясь на сидении, он вглядывается в растяжки баннеров, а потом восторженно поднимает брови. — Я же говорил, что мне нужна моя удача, — Юнги сворачивает к специальным подъездам для участников. — Подумал, что выставка и демонстрация — скучно для тебя. — И ты привез меня поучаствовать в гонках ретро-автомобилей?.. — не скрывает улыбку. — Это опасно? — Если я не справлюсь с управлением, то да. — Но ты справишься. — Но я справлюсь. Феррари вибрирует на стартовой линии от заведенного, готового бежать движка — дрожит и Хосок, сжимая ручку двери. Любительские гонки, не входящие в основной конкурс элегантности, но проводящиеся во время него, проходят не на высоких скоростях из-за технических характеристик ретро-автомобилей. Однако предвкушение заезда, будоражащие крики с трибун и сидящий за водительским сидением альфа заряжают Хосока восторгом, отзывающимся в висках. Хосок снова проводит пальцами по колену альфы, заставляя его посмотреть на него — и, получая ответный взгляд, стыдливо готов стать его маленьким покорным омегой. Чертово произведение искусства времен эпохи арт-деко дарит ему улыбку, слегка кивая — и Хосоку требуется вся его выдержка, чтобы не наброситься на него с поцелуем: — Думаешь, я надумываю проблемы? — Нет, не думаю. Хосок кивает, глядя на раскатанную трассу перед ними, плавящуюся от жары, потом рассматривая соперников в зеркалах заднего вида: все машины примерно одного года, большая часть из них — гоночные феррари. — У тебя все получится, Мин Юнги, — Хосок взволнованно глядит на поднимающегося на помост стартера гонки с флагом в руках. — У нас все получится, Чон Хосок. Хосок кивает ему, а потом закрывает глаза, когда видит взмах флага и слышит разрешающий звуковой сигнал. Неожиданная скорость феррари вжимает его в сиденье, пока он продолжает крепко держаться за ручку, вслушиваясь в свистящий ветер и бурные крики зрителей. Сердце заглушает нудные, уже надоевшие размышления, выгоревшие под жарким калифорнийским солнцем; когда он раскрывает глаза, то встречается с изящными изгибами дороги, по которым Юнги плавно и точно направляет автомобиль, держась в лидерах. Легкий страх сменяется искренним восторгом, подкормленным серотонином и дофамином; раскрывая то, насколько он на самом деле был сдержанным уже долгое время, Хосок вдруг начинает громко смеяться, подбадривая Юнги за рулем. Юнги, выглядящий так, будто стоит в долгой, утомляющей пробке, а не состязается за первое место, все же улыбается, когда слышит Хосока — это придает ему еще больше решимости и отчаянной храбрости, с которой он обгоняет фаворита заезда. Феррари угрожающе трепещет, все больше откусывая расплавленный асфальт под колесами, пока соперники остаются позади: это не их соревнования с другими гонщиками; это их забег друг для друга — вот, что открывается Хосоку, когда он расправляет руки, подаваясь потокам воздуха. — Черт, Мин Юнги! Ты ведь сумасшедший! Как и я!.. — кричит он сквозь почти музыкальный рев двигателя, — а я и забыл, что я такой!.. Юнги молчит, хотя уголки его губ слегка приподнимаются; изменение едва заметно, но Хосок улавливает каждую мелькнувшую эмоцию на его лице и осознает вдруг, как снова проваливается в этого альфу. В этот раз будто иначе: это не затягивание в омут, но археологические раскопки в душе другого человека; это не слияние с чужой личностью, но осмотр на дневном свету экспонатов, которые так тщательно были завешаны темной тканью. Когда впереди появляется финиш, по омеге скользит ощутимая даже на вкус, светлая и мощная молния: он обнаруживает, что это, оказывается, их новое начало с Мин Юнги. То, что было внутренним диссонансом, ощущается теперь простым, ясным желанием — он снова хочет принадлежать альфе: и эта нужда звучит в нем уже не голосом слабости, а естественным, здоровым порывом. Поднявшийся на пьедестал для победителей, этот, словно высеченный из мрамора мужчина холодно сосредоточен — не победа в загоне, а поездка за содовой в магазин — но его уверенное спокойствие бьет в то самое ядро в груди Хосока, которое, отзываясь, пульсирует. Присоединяясь к нему на пьедестале для торжественного вручения наград и памятной фотографии, омега теряется в привычном водовороте мыслей и чувств, в котором он погряз перед тем, как прийти к расставанию — разница лишь в том, что теперь он видит решение. Бережное касание к талии, как и всегда, проходится почти слышимым током, бегущим по электролиниям — Хосок, вздрагивая, поворачивает лицо к альфе, уже не обращая внимание на глядящих на них зрителей. Юнги оказывается неожиданно близко к губам, но намеренно не сокращает расстояние — Хосок с благодарностью улыбается, отдаляясь. — Ты же не думаешь, что мы закончили? — альфа неожиданно опаляет его ухо едва различимым шепотом. — Это свидание с продолжением? Я не куплюсь на твои глазки, Мин Юнги, и не буду предлагать тебе секс в этом феррари или соглашаться на него, — шепчет в ответ, с волнением держа у груди врученные цветы, — хотя он бы прекрасно вписался сюда, а я бы хотел согласиться. — Это не свидание с продолжением. Это продолжение свидания. Разве прилично отпускать омегу со свидания голодным? — помогает спуститься, придерживая за руку. — Ты не против? — Мин Юнги, когда я был против еды? — смеется, — только, кажется, я бросил своего брата в одиночестве в этом рассаднике молодых и богатых омег. — Думаю, он не расстроен. — Уж, конечно, он не расстроен. Юнги подводит Хосока к машине и помогает устроиться. Уже внутри Хосок ловит на себе блестящий, долгий взгляд, застрявший на искаженном будто непониманием лице, но это длится недолго: альфа вскоре отходит, сжимая губы. Авто скользит по ровному асфальту навстречу розовеющему закату, в который они проваливаются под мягкие гитарные рифы из радиоприемника. Калифорния всегда завораживала Хосока и порождала в нем почти несбыточные, детские мечты, взращенные на фильмах и музыке — из-за плотного графика он бывал лишь в Эл-Эй и Сан-Фране, не задерживаясь в курортных городках. Пьянящий, дурманящий воздух кружит голову, и он неотрывно вглядывается в меняющиеся пейзажи шоссе номер один, которое аккуратной извилистой лентой проникает в знаменитый Биг Сюр. Юнги направляет машину на грунтовую, извивающуюся между присыпанных низкими деревьями дорогу, которая постепенно спускается к побережью Тихого океана. Пустынная местность чарующе восхитительна и оглушающе беззвучна; местами потрескавшаяся земля и слегка выгоревшие травы блестят в золотистом свете заходящего солнца. Начинающие блестеть огоньки одиноких домов редко усеивают скалистые берега, а закат скатывается к кромке горизонта, медленно заливаясь на другую часть мира. Хосок усмехается, замечая на берегу, неподалеку от скалы, сервированный на двоих столик. В носу предательски пощипывает: никто и никогда не устраивал для него ничего подобного — нынешний Мин Юнги уверенно надирает зад тому Мин Юнги, с которым Хосок прожил два года. — У этого ресторана есть звезды Мишлен? — хмыкает, глядя на столик с цветами свечами. — Извини, альфа, но я не ужинаю в месте, если у него нет хотя бы двух звезд. — Не Мишлен, — Юнги невесомым касанием приподнимает подбородок Хосока, — но, может, понравятся эти. Их немного больше, чем две. В ярких красках пурпурного заката просвечивает еще блеклая, едва различимая россыпь звезд, скользящая по потоку Млечного пути. Хосок не признается, но признает: это лучший ресторан в его жизни. — Мне начинает казаться, что я тебя выдумал, — задерживает взгляд на звездах, с огорчением отмечая, что ему недостает пальцев Юнги. — Ты точно существуешь? Это почти раздражает. — О моих недостатках ты знаешь. Хочешь обсудить их сейчас? — альфа в ответ почти язвит, на что Хосок закатывает глаза: — Ты… всегда таким был? Я не про твои недостатки. У кого их нет? Я про… вот это все. — Наверное, да, — альфа помогает присесть ему за столик, а потом и сам устраивается напротив. — Просто я долгое время не догадывался об этом. Думаю, настало то самое время, когда мне нужно показать тебе все то… что у меня есть. В этом все дело, Хосок. Мы большую часть жизни не догадываемся о том, кто мы такие. Потому я не считаю, что ты выдумываешь проблемы. И поэтому я хочу… помочь тебе понять, кто ты. Или приблизиться к ответу. Нащупать свои очертания. Хосок молча раскладывает белоснежную салфетку на коленях, обволакивая слова осторожностью: — А ты не боишься, что, если и когда я пойму это, то… — Ты не захочешь возвращаться в отношения? — догадывается. — Да. Честно. Меня самого это пугает. — Изменения чаще всего пугают. Они некомфортны. Мало кто идет в изменения без страха. Это нормально, что ты это чувствуешь. Уверенность звучащих слов обманчиво легка — Хосок почти верит в безэмоциональную, но щедрую мудрость, но истину видит в скрывающихся темных глазах: в них блестят не отражения звезд. — А что чувствуешь ты по этому поводу? — Я отвечу на твой вопрос в конце третьего свидания, — кивает Юнги. — Пока что у меня другие задачи. Хосок пытается считать его мысли, но не видит что-то определенное за его непроницаемым выражением лица и вежливой, обходительной улыбкой — лицо, лишенное изъянов, все еще хладнокровно отстранено, но теперь внутренняя скованность альфы, выливаясь во внешний облик, тяготит омегу: он и в первый раз зацепился за Юнги, потому что, как ему казалось, видел в нем больше, чем тот показывал. Сказанные альфой слова — вершина айсберга, в который Хосок снова хочет вонзить клыки, чтобы рассмотреть его нутро. Он засматривается мужчиной настолько, что не замечает появления официантов, которые притаились у одной из скал — там же, где расположился шеф-повар и передвижная кухня. На столе появляются легкие закуски с морепродуктами, салаты и безалкогольные коктейли — этот ужин из раздела «правильное питание» слегка удивляет омегу, но он с упоением принимается за еду, ощущая на себе пронзительный взгляд темных глаз: — Когда-то ты мне открыл меня. Я хочу ответить тебе тем же, — тихо замечает Юнги, не моргая. — Мне только жаль, что я не смог сделать этого раньше. — Ты и не должен был… — Должен был. Ты верно сказал. Отношения не должны сковывать — они должны помогать раскрываться. Я еще плох в продолжительных отношениях. Это впервые, когда все так серьезно. Поэтому… — он подается вперед, — как и всякий гордый альфа, я должен был бы сказать, что сделаю все, чтобы сохранить отношения и удержать омегу, который мне настолько не безразличен, что я сорвал крупную сделку, чтобы быть сегодня здесь — все это по сути не так уж и важно. Рядом с тобой я не мог не измениться, поэтому скажу другое: я сделаю все, чтобы ты не потерял себя. — Ты играешь в грязную игру, Мин Юнги. — Только если того требует стратегия. — Что же ты действительно сделаешь, если ради того, чтобы я остался собой, нам и правда нужно будет пойти разными путями? Будешь ли ты говорить так же, а? — Хосок краснеет, прикусывает губу. — Давай сменим тему так, будто это и правда наше первое свидание? Откидываясь на спинку стула, Юнги посмеивается: — На первых свиданиях обычно делятся скучной, осторожной информацией, прощупывают почву — слишком муторно притворяться, что это наша первая встреча, учитывая, что я в деталях знаю каждый твой стон и изгиб тела. Может, перейдем сразу к воспоминаниям о неловких ситуациях? Хосок с готовностью посмеивается, размешивая слои приторного коктейля с нотками кислых цитрусов и освежающей мяты. Вскоре приносят основное блюдо, и он, взяв приборы, начинает историю: — Однажды во время аукциона Sotheby’s я познакомился с очень обходительным и вежливым альфой. Он, к моему изумлению, не избегал моего общества и постоянно подносил мне выпивку. Это было еще тогда, когда я только входил в мир больших денег: никто не знал меня, а я в ответ не знал никого — уж тем более я еще даже не догадывался о твоем существовании. Нет, он не хотел меня споить и воспользоваться мной — скорее, наоборот. В общем, мы прекрасно провели вечер. Я уже начал надеяться на настоящее свидание — в то время, у меня еще не бывало богатых альф. Ну, знаешь, ресторан «Eleven» на Мэдисон парк, выходные в Плазе и будничные поездки в Ньюпорт с гольфом и коктейлями за триста долларов — тогда для меня это было несбыточными мечтами, которые я хотел осуществить с кем-то, кто влиятельнее меня. Хосок, заливаясь краской и раскручивая бокал в пальцах, неловко усмехается, горбясь: — Приглашения на свидания не последовало… я весь вечер охмурял студента-официанта из Квинса. Насколько мне известно, ему даже влетело за то, что он докучал важной персоне, а не работал. Думаю, он и сам тайно надеялся, что я тот самый богатенький омега, который ищет себе альфу для развлечений. Какой ужас, Мин Юнги!.. — омега прикрывается, слыша в ответ искренний звонкий смех — альфа и правда смеется, потрясываясь всем телом. — Думаю, это показательная история. Я тогда так стремился выдать себя за кого-то другого, что почти поступился принципами. Я ведь тогда и правда был только блестящей оберткой от фантика. Сегодня я тоже об этом задумался. Кто я среди всех тех альф и омег, которых я повстречал днем? А твое упоминание о публичности наших отношений в сети? Я все еще притворяюсь или… — …Или ты просто еще не привык к новому себе. Ты ведь знаешь о синдроме самозванца? — Ах, это странно. С одной стороны я с легкостью принимаю все свои достижения, но с другой стороны все еще не верю, что это сделал я. Но ведь для этого я все это и начал, да?… — спрашивает с долей сомнения, но потом резко меняет тон, пытаясь скрыть свою уязвимость. — Это будет нечестно, если ты в ответ промолчишь!.. Я тоже хочу услышать какую-нибудь историю от тебя — не думай сопротивляться, мистер «я не скажу даже одно лишнее слово». Юнги начинает с необыкновенной готовностью: — Родители долго готовились к моему пубертату, но я не оправдал их ожиданий. Они представляли, что гормоны ударят мне в голову, и я буду бегать за каждым омегой на своем пути, но этого не случилось, — Юнги ухмыляется. — Омеги интересовали меня не так сильно, как бизнес; отец даже однажды пытался подвести меня к разговору об альфасексуальности, не подозревая, что я, кажется, деньгосексуал, — смеется. — Я не хотел их расстраивать, поэтому в семнадцать лет договорился с одноклассником: мы полгода притворялись парой. Я делал вид, что хожу с ним на свидания, но сам тайно подрабатывал в банке; я еще не знал, куда мне идти дальше — в банковское дело или в семейный бизнес «Montana Inc». Как ты знаешь, все тайное становится явным. Однажды летом в клубном доме мы столкнулись лбами: я, мои родители, мой босс и тот самый одноклассник… с его бойфрендом. Мы с ним не подозревали о существовании друг друга, а он не знал даже и то, откуда у его омеги берутся деньги на всякие побрякушки — если бы он начал тогда инвестировать, а не спускать все на Juicy Couture, то сейчас был бы в другом финансовом положении. Я ведь оплачивал этот спектакль — был даже договор. Не совсем позор, но подпорченная репутация и новый завиток неловких разговоров о моей сексуальности с отцом. Но знаешь, что я понял только сейчас, Хосок? — забавно корчась, Юнги перехватывает пальцы и дует губы — и это новое раскрывшееся выражение лица покоряет омегу. — Я ведь тоже притворялся тогда. Но не потому что не знал, кто я — потому что не совсем хотел быть собой. Это разные вещи, но, думаю, суть одна: наверное, человеку естественно метаться, пробовать, а иногда и выворачивать себя наизнанку так, чтобы было точно ясно, как своя сущность чувствуется правильнее. Опустившееся на землю небо сгущается, выделяя глаза Юнги, блестящие от свечи на столе. Хосок в них с восторгом заглядывает, слабо посмеиваясь — он с трудом может представить такого интригана-Юнги, который притворяется перед родителями. Проводя пальцем по бокалу, Хосок опирается о локоть: — А как насчет первой настоящей любви? Кто был твоим первым омегой? — Ты хочешь разговаривать о бывших? — Они — часть нашей истории. Мы ведь не разговаривали об этом раньше? — Первый поцелуй и первый секс случились на первом курсе. В Стэнфордской бизнес-школе самым занудным зубрилой был даже не я, так что это поразительно, что мы каким-то образом дошли до секса: кажется, это случилось где-то между экзаменами и, возможно, это был просто способ снять стресс. Я не впечатлился. Хосок звонко хохочет, хлопая по колену: — Это правда. В плане секса тебя трудно впечатлить. — Ты впечатлял. Каждый раз. Простым сексом меня действительно трудно впечатлить. Но с тобой был не просто секс. Разве у меня были шансы не впечатлиться после того, что ты сделал тогда, в Греции? — Ты не ответил на мой вопрос, — с волнением отводит взгляд, — соскочил с темы и думал, что я не замечу? Кому ты зубы заговариваешь, Мин Юнги? Среди нас двоих это я управляю общественным мнением. — Впервые я влюбился и полюбил не так давно, — отвечает прямо, без ухмылки. — Такой ответ тебя устроит? Омега смотрит на него долго и безмолвно. Голос сам собой переходит на шепот: — Почти устраивает. Юнги, улыбаясь, вытирает губы салфеткой и неспешно поднимается из-за стола. Хосок, выпутываясь из увлекшего его разговора, настороженно наблюдает за альфой, замечая за его спиной белую точку в уже потемневшем море — двухпалубная яхта серебрится в темных ребристых водах. Спущенная с нее надувная лодка с мотором приближается к берегу, а Юнги, слегка кланяясь в прощании, делает шаг назад. Готовый отправиться вслед за ним, омега почти поднимается со стула, когда альфа выставляет руку: — Это за мной. — Вот так бросишь меня на берегу Тихого океана? — смеется. — О, нет. Я мало кому могу доверить это, поэтому обращаюсь к тебе. Прошу тебя перегнать феррари до Эл-Эй. Точный адрес и номер телефона владельца в бардачке. Отсюда до города ангелов часа четыре по серпантину. — Что?.. Эта штука стоит как три моих жизни!.. А что если я поцарапаю… — Эта машина не стоит ничего по сравнению с тобой, — мягко прикасается к плечу, но держится на расстоянии. — Я знаю, что ты хороший водитель. Ты справишься. Просто… это должно стать твоим напоминанием. — О чем? Юнги в очередной раз берет его руку, касаясь ладони губами: — О том, кто ты. Ты — омега, который никогда не боится пробовать новое. Разве ты когда-то водил такой автомобиль да еще и по самой красивой дороге мира? Вроде не водил. Разве есть что-то, что может тебя остановить? Ты любишь водить и ты любишь машины. Забудь о тех, кто говорит, что это не для омег. Считай, я твой дух, явившийся в Рождественскую ночь, чтобы напомнить тебе о главном: о тебе самом. Но если ты не готов… что ж, тебя подкинет кто-нибудь из персонала — за машиной приедет кто-нибудь другой. Вглядываясь в темную ночь и слыша свое бухающее сердце, мягко шепчущее о том, что такая дорога — это точно риск, Хосок уже почти отказывается, надеясь сослаться на усталость, но вовремя прикусывает язык. Чертов альфа нарочно поставил его перед выбором, чтобы помочь вспомнить главное — зачем это все происходит. Решение горит в нем огнем: он принял его прежде, чем начал сомневаться. — Где мы встретимся в следующий раз? — Хосок приближается, осознанно нарушая установленную дистанцию: застывая у губ и кладя руку на его грудь, он склоняет голову так, как он делает это всегда, вымаливая ласку у альфы. — Мир большой… — Юнги отстраняется, так разочаровывающе лишая десерта. — Думаю, если ты захочешь, ты найдешь путь — в крайнем случае, звезды подскажут. Омега останавливает его, продолжая держать руку на футболке альфы: — Сперва отдай мне ключи от машины, наглец, — нащупывает брелок через нагрудный карман. — Феррари мне завести с помощью лунной призмы? — Не поедешь с официантами? Не думал, что ты стал таким высокомерным всего-то за пару лет в мире больших денег… — усмехаясь, лукаво подмигивает, за что получает справедливый шлепок по руке. — Тебе понравится эта трасса. Я перегонял феррари из Эл-Эй в Пеббл-бич. Твоя очередь. Я буду тебя ждать И Хосок провожает его взглядом до тех пор, пока он не растворяется в море вместе с лодкой. Ночь прикусывает землю, но омега не торопится в путь; заканчивая ужин в комфортном одиночестве и прислушиваясь к ночным сверчкам, он с новым воодушевлением поднимает глаза к усеянному звездами небу, впервые за долгое время слыша очищенные от тревоги мысли. Ограничения, которые он поставил сам себе породили в нем неверие в собственные силы — вот, что хотел сказать ему Мин Юнги. Обходя феррари по кругу и ведя рукой по гладкому корпусу, он почти с азартом садится за руль и настраивает зеркала; встречаясь с собственным взглядом, он кивает: у него все получится. Всегда получалось. Он тот — кто идет в неизвестное и новое. В мире, где омеги все еще шагают за альфами, встречаются со стереотипами и предубеждениями, он все равно добивается высот — и будет продолжать это делать: это то, что делает его живым. Рык красного зверя будоражит его, пробуждая мелкие мурашки — только за рулем он понимает всю скрытую мощь и резвую силу машины. Окидывая пляж прощальным взглядом и кивая подсвеченной яхте, он трогается с места к съезду на трассу номер один. Легендарная Pacific Coast Highway разрезает неровное, будто порванное на куски побережье с разбросанными по пляжу скалами. Серпантин скользит по Биг Сюру, обвивает холмы, а местами почти обнимается с шумным, бурлящим океаном. Дорога не простая, с характером: потому она так нравится Хосоку. Каждый новый поворот развязывает тугой узелок неуверенности, позволяя легким раскрываться все больше. Негромкая музыка с радиостанции "Лазурный берег" – тихий аккомпанемент океану и ветру — гармонично вплетается в мелодию скользящей мимо природы. Ветер гладит волосы омеги и лепестки цветов, которые теперь лежат на пассажирском сидении, пока мимо проносятся дорожные указатели, отбойники и редкие съезды к обзорным площадкам — забытое возвращается: он уверен не только в дороге и в машине — он уверен в себе. И когда под утро, неожиданно бодрый, Хосок добирается до окраины Лос-Анджелеса, он почти жалеет, что дорожное приключение подошло к концу — и еще слегка больше жалеет, что не разделил это время с Юнги. Тихий пригород, усеянный виллами, заросший эвкалиптами и наряженный в рассвет встречает со спокойствием и молчанием. Хозяин машины, седой омега с пронзительно-голубыми глазами и необычно белой кожей, только сухо кивает, осматривая авто. Омега уже почти уходит из гаража, когда владелец феррари скромно напоминает забрать вещи из небольшого багажника — там омега обнаруживает экипировку для пешего похода: ботинки с плотной подошвой, яркую термокуртку, перчатки, термос и потрепанный томик древних легенд о Большой Медведице. Фантомный северный ветер развевает его волосы, когда он поднимает голову к рассвету, размышляя. — Ну что за альфа… — мечтательно произносит он, мельком читая написанную от руки фразу на форзаце: «Увидимся в стране маннелингов». Понимая, что впереди его ждет межконтинентальный перелет до Скандинавии — большая часть рассказов о Медведице происходит в Норвегии, на Каменной Гряде, куда ему, очевидно, теперь предстоит взойти — он с усмешкой отправляется в путь.

Галлхёпигген, Норвегия

Романтическое настроение сходит на нет после первого инструктажа. Неожиданно быстро снявший шелковые рубашки от Turnbull & Asser и надевший синтетическую футболку и флисовую кофту, Хосок несколько раз повторяет в голове железный вердикт: два дня в горах, постоянный набор высоты прямиком до высшей точки Скандинавии, отсутствие связи и горячего душа. — Это, чтоб я не забывал, откуда я вылез? — с тяжестью переставляет треккинговые палки, боясь даже взглянуть на тропу перед собой. — Дело говоришь, Мин Юнги: раньше нам с Чонгуком и правда не всегда хватало на безлимитный интернет, да и горячую воду стабильно отключали за неуплату… На коротких привалах до лагеря он вновь рассматривает лица своих спутников, но даже на третий раз он не видит среди них альфу — если это и есть свидание, то свидание одностороннее. Разбросанные ухабы лысых, местами скалистых, слегка покрытых снегом гор, сначала кажутся Хосоку безобидными, но когда в лицо задувают жесткие, северные ветра, а рюкзак тянет спину вниз, он начинает сомневаться, что это ему по силам. Омега никогда не ходил в горы, хотя гид уверил его, что подъем на Галлхёпигген подойдет даже для детей — но, наверное, забыл уточнить, что для норвежских. Трек начался у подножия Каменной Гряды, где в летнюю пору цветут бескрайние луга мшанки, порезанные чистейшими ручьями, тонкими нитями свешивающимися с гор. Почти наверняка нарисованные Богами пейзажи с глубокими расщелинами и плавными извилинами примятых ледниками полей застилают глаза, в которых давно застряли серые высотки, рабочие документы и бесконечно появляющиеся лайки — статистика, продажи и запуски оказываются бесцветной тенью по сравнению с тем, что распускается в реальном мире. Широкая тропа совсем скоро сужается до узкой дорожки между скал, где шаги омеги становятся менее уверенными — когда-то он до дрожи в коленях боялся высоты, потом в суматохе позабыв об этом. В какой-то период жизни он мог отоспаться только в самолетах — там, где высота видна в самых ярких ее проявлениях — и со временем этот страх затерялся где-то между бизнес-залами и такси премиум класса от аэропорта и в аэропорт. Теперь, словно возвращаясь к истокам самого себя, он вспоминает и про то, что когда-то делало его слабым, но не менее настоящим, живым. Легкое головокружение вкупе с физической усталостью замедляют его, заставляя просчитывать каждый свой шаг. Испуг замирает вместе с далеким эхом в груди и охлаждающим вкусом айсберга на языке — почти паническое ощущение бессилия завладевает им на высоте примерно тысяча пятьсот метров над уровнем океана. Высота — не опасная для человека, но пугающая для того когда-то беззащитного омеги, о котором Хосок предпочел забыть. Как главный герой «Унесенных ветром», строптивый омега Гаррет О’Хара, Чон Хосок решает подумать об этом позже, хоть и появившееся вновь ощущение потери контроля притупляет его. День катится к полудню, когда перед глазами маячит горный кемпинг «Juvasshytta» на высоте одна тысяча восемьсот метров — и если поначалу Хосок почти готов расцеловать порог хижины, с каждым новым шагом лицо его хмурится. Подбираясь ближе, завершая трек последним, омега в сердцах бросает треккинговые палки на землю: — Парковка?… Только не говорите мне, что я так долго шел туда, куда можно было… доехать?.. Глотка пересыхает от возмущения; парковка со стоящими на ней машинами рядом с горным лагерем не исчезает, даже когда Хосок трет глаза, ненароком задумываясь о том, что с ним от усталости приключилась галлюцинация. Инструктор, будто завершивший утренний поход до ванной, а не восхождение почти на две тысячи метров, буднично пожимает плечами, а потом наливает себе горячий чай — и пока Хосок не может думать ни о еде, ни о выпивке, кроме ледяной воды, этот поджарый омега в возрасте ехидно посмеивается: — Каждый раз. Я слышу это каждый раз здесь. — Не понимаю, в чем смысл тогда, если сюда просто можно было… заехать? Зачем мы все утро тащились в гору? Мы ведь столько времени потеряли на что-то настолько… — он переизбытка эмоций он закрывает рот рукой, снова рассматривая машины. Он почти слышит и видит себя со стороны: как тот самый герой второсортного фильма с банальным сюжетом о преодолении себя, который слепо сопротивляется изменениям — такие персонажи обычно всегда раздражают, но в этой ситуации Хосок и правда не может молча принять такой расклад, а потом и вовсе почти задыхается, понимая, какие деньги люди отдают за такое сомнительное удовольствие. — Тут еще и автобусы ходят. — Автобусы!.. — топает ногой, сразу жалея — это оказалось сложнее, чем он думал. — Да, общественный транспорт… — Общ… — заикается, — да я его задушу!.. Мужчина выливает остатки чая на землю и направляется ко входу в горный приют — вполне милое и даже стильное место в минималистичном скандинавском стиле, которым Хосок, наверное, даже насладился бы, если бы не оставил часть своей души где-то на подъеме. — Запомните эти чувства, — гид оборачивается, — а потом сравните их с теми, когда вы спуститесь, хорошо?.. Сейчас время для отдыха. Мы проведем весь день здесь. Осмотритесь вокруг, вам понравится. Некуда торопиться. Связи здесь нет. Почувствуйте происходящее. Если хотите, вы можете сходить к горному озеру и водопаду по тропе — это недалеко отсюда. Ближе к закату будет инструктаж. Научу вас пользоваться кошками — у нас завтра ледник. Но подъем будет около 4 часов утра, так что отоспитесь. Здесь хорошо спится… воздух… — Он точно не разряжен? — нетерпеливо перебивает омега, перехватывая локти. — Я столько слышал о горных болезнях и… а ведь мы вообще-то идем достаточно высоко! Вы знаете, как понять, что у человека начался отек головного мозга? — Набор высоты умеренный, сбалансированный. У вас здесь много времени для акклиматизации — и это лучше, чем если бы вы приехали на автобусе или машине. Но это правда: с горами нужно быть вежливым. Никогда не знаешь, как тело поведет себя на высоте. Но вы сильный и молодой, значит, почти наверняка с вами будет все хорошо. — «Почти наверняка»? — Мы делаем сегодняшнюю ночевку здесь не только для видов, но и хорошего отдыха и для того, чтобы вы привыкли к высоте. Почти наверняка с вами все будет хорошо. — Мне не нравится это «почти наверняка». — Слушайте тело и горы — вот мой совет. Если почувствуете любое ухудшение состояния — передайте нашим гидам, они помогут вам сойти с маршрута. У нас давно не было случаев горняшки. Для таких высот… это… большая редкость. Это маршрут выходного дня для прогулки с детьми. — С норвежскими детьми, вылезшими из сильных норвежских омег, в крови которых Один все еще мечет молнии… — бубнит под нос, — гулять по горам у вас в крови, разве нет? А что насчет диких зверей? Тут кто-нибудь может… напасть? Инструктор усмехается: — Вы мышей-полевок боитесь? Если да, то вы в беде. Хосок цокает, вылавливая в голове быстро промелькнувшую хитрую идею — если страх высоты вновь парализует его, а физическая усталость придавит к земле, он просто скажет, что чувствует симптомы горной болезни и вернется в лагерь, откуда уедет, если не на машине, то на пресловутом автобусе. Снова решая подумать попозже об этом горном приключении, которое нравится ему в разы меньше калифорнийского путешествия, он располагается в общей спальне, неожиданно вспоминая голодные подростковые годы. Изначально думая о том, чтобы остаток дня провести в постели, он все же выглядывает за окно — и каждый новый взгляд разжигает в нем интригующий зов изучить местность, пусть в ней и таится много страшного. Сбросив тяжелый рюкзак и оставшись в непродуваемой куртке, он, точно вышедший на прогулку кот, принюхивается к воздуху, делая осторожные шаги по каменистой дороге. Пригретый солнцем, Хосок действительно вскоре чаруется видами и пьянеет от свежего воздуха — тропа к озеру и водопаду перестает его пугать, но начинает звать, хотя еще не настолько громко, чтобы пойти туда в одиночестве: если там будут очередные подъемы или головокружительные виды, он вряд ли насладится прогулкой. Большая часть группы уже ушла, потому радиоантенна в голове омеги начинает ловить навязчивые волны фомо, разбивающие холодные ладони обнимающего со спины страха. Оборачиваясь, Хосок вдруг видит на горной тропе выше кляксы альпинистских курток, вереницей ярких ягод приближающихся к лагерю; как нанизанные на натянутую нить, они спускаются с облачных вершин Галлхёпиггена в человеческие чертоги. Слегка им завидуя — ведь все самое сложное для них уже позади — омега встает со скамьи, надеясь отыскать в лицах спустившихся следы эйфорического облегчения, но внезапно встречается с уверенным восторгом в знакомых темных глазах. Юнги, совсем не похожий на самого себя, останавливается в паре метров, опираясь на треккинговые палки. Глубоко, но сдержанно дыша, он расстегивает куртку, а потом подходит к Хосоку, склоняя голову — и омега, еще не успевший замерзнуть от прохладного ветра, мгновенно ощущает на себе лучи солнца, приютившегося на улыбке чужих губ. — И Молодой Медведь всегда разыщет своего Полярного Лиса… — издалека начинает Юнги, хитро улыбаясь. — Ты же читал легенды о Медведице? — Это было давно… По большей части я их слушал. Помню про Каменную Гряду и про то, что кому-то на нее нужно было забраться. Помню легенды про альф, которых забрала река и про говорящих животных. А еще холод, Темная Ночь и … Мерцающий свет северного сияния на время ослепляет омегу, и он вспоминает далекое детство — тогда, когда он в последний раз слушал эти легенды; он вспоминает завывание зимних ветров, семейные походы в театр, папины вишневые пирожки и наивное ожидание чуда, которое появлялось в нем всякий раз, когда отец читал его любимый миф о Молодом Медведе и о Полярном Лисе, которые были предначертаны друг другу судьбой. Это воспоминание почти вызывает улыбку, но Хосок решает повозмущаться: — Если ты думаешь, что забросить меня на гору — это хорошая идея, то… Срываясь, омега сжимает флисовую кофту на альфе и приближает к себе самодовольное лицо, которым он невольно засматривается — соскучился. Пусть Юнги улыбается в ответ и ведет себя расслабленно, Хосок замечает припухлость покрасневших от усталости глаз — потому его сжатая рука сразу превращается в раскрытую ладонь, успокаивающе поглаживающую альфу. — Поделишься мыслями, когда спустишься, — накрывает его ладонь своей рукой в ответ. — Почему мы идем не вместе?.. — Чтобы ты лучше услышал себя, когда будешь идти. Хосок кивает, убеждаясь в том, что верно разгадал первоначальное намерение Юнги. — А что услышал ты, когда восходил? — он ведет взглядом к виднеющейся за плечом альфы вершине — затянутая низкими облаками, она теперь выглядит угрожающе негостеприимной. — Дурацкие мысли альфы… — Юнги пытается избежать прямого ответа. — Если это наше свидание, то будь откровенным!.. Хочешь, чтобы я снова принудил нас обсуждать твои недостатки? Альфа сжимает руку и опускает с груди — Хосок запоздало улавливает быстрое биение сердца под собственными пальцами. Он не успевает вытянуть губы в недовольстве, как Юнги перебивает его: — Если бы ты был этой вершиной, то я бы точно так же дошел бы до тебя. Пусть нужны время или усилия. Надеюсь, твой путь будет таким же с одной лишь оговоркой: ты будешь идти к самому себе, но все равно не остановишься. Даже если понадобится все время жизни — кажется, это единственно верный способ шагать по ней. Теряясь, омега едва ли находит слова для ответа. Альфа перед ним снова появляется в новом свете: в непривычной для него одежде и с совершенно иным, будто очищенным выражением лица, Юнги теперь кажется Хосоку на несколько ступеней выше — возможно, глотнув воздуха, которым дышали Боги викингов, альфа приобрел какие-то тайные знания, к которым теперь нужно дойти и омеге. И это интригует. — На вершине просветление за бесплатно отдают? А то за деньги нам не надо — у нас денег нет… — Хосок шутит, радуясь продолжительному прикосновению переплетенных пальцев и любуясь всеми вполне человеческими черточками на лице Юнги: значит, на вершине его все же не подменили, и это все тот же брюзга с аллергией на плохой вкус, но с чертовски магнетической аурой, которую омега хочет остервенело откусить. — У меня есть пара контактов в Асгарде — твое имя в списке, так что пропустят без оплаты. — Асгард — это клуб ночной, а? — хихикает, когда Юнги медленно тянет его на себя, а потом начинает шагать к тропе к водопаду. — Ты разве не устал?.. — Я? Абсолютно нет. Готов пройти еще столько же. Хосок закатывает глаза, выдыхая — в низком голосе альфы, полном напыщенной уверенности, он слышит глухой надрыв. Многие бы не обратили бы на это внимания, но омега прожил с этим мужчиной два года: — Юнги. Ну, хватит. Мне-то можешь сказать, ну? Разве не в этом… смысл всего? Альфа кротко смотрит на него, кивая: — Ну, ладно. Немного устал. Хочу упасть на постель и проспать часов десять. Желательно в объятиях с тобой, но мы вроде в процессе расставания — так что это, наверное, помешает процедуре, хотя изначально нужно было внести этот пункт в договор, — его голос смягчается, а рука несколько раз сжимает ладонь Хосока. — Я… тоже не ходил до этого в горы. Думал, будет легче. Или думал, что я сильнее. Вообще-то я искал по запросу «самая легкая гора для восхождения», но если она самая легкая, то… Хосок посмеивается и мягко прислоняется к нему, продолжая путь. Пологая и прямая дорога к водопаду пересекает широкую ложбину меж двух набухших гор, где высота совсем не ощущается. Засматриваясь, омега мягко ведет пальцем по ладони альфы. — Но это стоит всего… — продолжает Юнги. — Я не только про гору. — Тебе… было… страшно? — Страшно? Нет. Только тяжело физически. Шагать без остановки несколько часов вверх, да еще и запинаться об эти неблагодарные камни… как-будто не совсем мое хобби. Мое хобби… — он многозначно смотрит на Хосока с ног до головы, — неважно. Но в конце я понял, почему люди делают это. А тебе… страшно? — Я боюсь высоты. — Правда? — резко поворачивает голову, округляя глаза. — Мы ведь не говорили о страхах друг друга, да? Все в порядке, — спешит заверить, — я и сам забыл, что когда-то боялся ее. Тут снова встретился с этим — это как встретиться с той версией себя, которую ты обычно держишь в темном шкафу или подвале. Но ведь это тоже я, верно? Ведь ты не всегда самый сильный, правый, храбрый. Иногда ты слабый, трусливый, глуповатый. Ты прав. Это нужно сделать. Снова повстречаться с собой. Хотя немного волнительно. Юнги крепче перехватывает его пальцы — и это касание, когда-то такое бытовое и незаметное, теперь превращается в силу, бегающую по кончикам пальцев. — Я однажды чуть не утонул, — вдруг признается альфа. — Как… как это было? — Думаю, этот момент все еще самый страшный в моей жизни, пусть он случился вот уже почти тридцать лет назад. Я был еще ребенком, едва умеющим плавать и слушать взрослых. Мы отдыхали на Triple Creek Ranch в Монтане — там большие деревянные коттеджи, конные прогулки и хвойные леса. Рядом с комплексом есть горная река, куда мы пошли всей компанией: отец и папа, дядя и его семья, некоторые друзья семьи. Вода была холодной, поэтому большинство совсем скоро вылезло на берег — уж куда приятнее сидеть в горячем джакузи — но я хотел именно плавать, поэтому продолжал плескаться под присмотром старшего кузена, который мерз на берегу. Ему надоело звать меня, и он решил сходить за моими родителями. И пока его не было… в общем-то, дело не совсем в моем кузене — он и сам был ребенком. И не совсем в моих родителях, хотя присматривать за мной нужно было лучше… Солнце теперь почти не греет Хосока: история живо протекает под копной его волос, пока Юнги тщательно подбирает слова — и даже сейчас он слишком сдерживается, что откликается в омеге тихой жалостью. — Я был на мелководье по пояс, да и вода там теплее. А еще там был резкий порог — знаешь, будто кто-то нарочно там отрезал кусок земли, — продолжает альфа. — Как-то вышло, что я случайно оступился. Холодное течение сразу подхватило меня и, накрыв с головой, начало уносить все дальше от берега. Каждая секунда казалась маленькой жизнью, которую затапливало водой. Каждый раз, когда я пытался вдохнуть воздух, я глотал реку, которая жгла мне легкие. Я пытался барахтаться, но ничего не помогало — руки и ноги не слушались, потерялись где-то в воде, а голова почему-то не хотела всплывать. Даже сейчас мне кажется, что я испытывал тогда самый настоящий взрослый ужас и страх неотвратимости смерти. А мне еще хотелось пожить. Ну, знаешь. Поездки в Диснейленд, дневные занятия на ипподроме с любимым пони, предстоящая поездка в Лондон… Мне хотелось посмотреть на лошадей у Букингемского дворца, прежде чем все закончится. Я пытался вырвать у реки эту только начавшуюся жизнь, но… как ни старался, не мог справиться с быстрым течением. Брат моего папы схватил меня за ногу в последний момент. То, что казалось мне вечностью под водой, оказалось несколькими секундами на поверхности. Они поначалу даже и не поняли, что я чуть было не утонул, но когда я заплакал на всю округу… тогда они и засуетились. И страшно представить, чем все могло закончиться. Мне еще потом долго снились сны об этом. — И ты не заработал себе страх воды после такого? — Хосок, — усмехается, — мои родители — долларовые миллиардеры, у которых после этого случая появилось чувство вины передо мной. Они наняли лучшего детского психотерапевта, отправили обучаться плаванию у олимпийского призера, а потом еще и нашли курс по выживанию в дикой природе. Я не держу на них зла. Они тоже тогда были молодыми — моложе, чем мы с тобой сейчас. Но этот случай не мог не повлиять на меня. Он отложился на подкорке мозга и время от времени напоминает: я живу здесь и сейчас. Любой шаг может стать шагом в быстрое течение, с которым вряд ли можно совладать. Эти мысли не тяготят. Просто напоминают о… во-первых, о быстротечности. Во-вторых, о невозможности повлиять на некоторые вещи. Случившееся так давно все еще учит меня смирению с тем, что не все может быть в моей власти. Даже жизнь. Особенно жизнь. Размышляя, Хосок подпинывает камень, большим пальцем проводя по коже альфы, рука которого стала будто холоднее от поднятых с глубин воспоминаний. — Автомобильные аварии занимают одно из ведущих мест в статистике смертности. Но когда в такую аварию попадают родители… ты не слишком думаешь о статистике и о том, что есть высокая вероятность закончить именно так. Ты думаешь о том, как это чертовски несправедливо. Особенно в том возрасте, в котором был я. Юнги сочувственно кивает, молча ожидая продолжения. Хосок уже делился с альфой этими переживаниями, но учтиво опускал некоторые детали, которые разделял только с собой. — Услышать новости было страшно… но еще страшнее… я не рассказывал тебе. Но папа был еще жив, когда его доставили в больницу. Врачи сказали: «Молитесь». И я, не зная ни одной молитвы, за всю ночь не сомкнул глаз, прося всех Богов, чтобы мне оставили его — ведь я маленький! Ведь я ребенок! Мне нужен мой отец и папа, мои любимые отец и папа! Как же я могу остаться без них? Такое обычно происходит с другими — не с тобой. Но в ту ночь я был тем самым мальчиком, с которым случилась беда. Эта ночь была самой страшной в моей жизни. Неизвестность. Бессилие. Тупая давящая боль от того, что отца уже нет — когда накатывало это осознание… было плохо. И… дедушка. Он сказал мне страшные вещи, Юнги. Он уже тогда был не слишком здоров… он сказал мне, что если и его сын не переживет ночь, то он… пойдет следом. Будто... он мгновенно выбрал мертвого сына, а не живых внуков. «Вот чего я стою: я не дороже мертвого», — подумал я тогда. Знаешь, но это будто в ту же секунду сложило на мои плечи ответственность: если не я выдержу все в своих руках, то кто? Чонгук тогда мало что понимал. Мне пришлось научиться понимать многое в ту же ночь. Мужчина незамедлительно притягивает его в объятия: крепкие, молчаливые, целебные; лишенные какого-либо романтического подтекста, они будто сразу же латают раскрывшуюся в груди омеги рану. Слезливый, жалеющий взгляд почти ласкает Хосока, но он только кивает головой, сглатывая невкусный комок: — Когда позвонили из больницы и сказали… что они сделали все, что могли… это было уже так давно. Почему все еще больно?.. — цепляясь за широкую спину, он продолжает сбито рассказывать. — Я не знал, что делать. Оплакивать родителей или следить за дедушкой, чтобы он ничего не натворил? Забиться в угол и плакать, как маленький ребенок, или и правда позаботиться о маленьком ребенке, которым был Чонгук? И знаешь… в конечном итоге я, черт возьми, справился на отлично!.. — голос твердеет. — Ты верно сказал, Мин Юнги. Смирение. Это ведь, оказывается, не только символ проигрыша. Это первый шаг к тому, чтобы снова начать действовать — полоса для нового взлета. Смирившись с гибелью родителей, я почти сразу начал думать о том, как мне быть дальше. Даже не подозревал, что в этом есть столько силы… Юнги опрометчиво гладит его по щеке, но быстро убирает руку; следы объятий, греющие тело, быстро разлетаются от горного ветра — Хосок и хотел бы ухватиться за эту ускользающую ласку, но в очередной раз сдерживается. — Как и в тебе. Нужно почаще напоминать тебе о твоей силе и о тихом смирении, принятии. Это ведь что-то из буддизма? Хосок, отдаляясь, игриво шлепает его по плечу, чтобы выпутаться из тяжелых для обоих тем — словно переступив порог, он теперь жаждет легкости: — Что ты будешь делать со смирением, если мы все же действительно расстанемся? — напоминает, шутя, но шутка эта отзывается серостью в альфе, который в ответ вместо флирта, как ожидал Хосок, серьезно проговаривает: — Даже если это произойдет, я все равно буду напоминать. — Мин Юнги. Я ведь подам в суд на тебя. Ты поступаешь незаконно с моим сердцем, — Хосок смотрит в землю, — прояви ко мне хоть немного милости. Если я и силен, как Ахиллес, то, наверняка, все мои чувства к тебе отросли на моей пятке. — Это комплимент или мне обидеться?.. — наконец, улыбается в ответ, что успокаивает омегу. Небольшой водопад, шипя и брызгаясь, падает в голубое, разукрашенное акварелью озерце, спрятанное во впадине меж двух выбеленных скал. Садясь вдвоем на пологий камень у водоема, они любуются видом, сохраняя долгое, исцеляющее молчание, в котором Хосок извиняется за неаккуратную шутку, а Юнги с благодарностью его выслушивает. Выдыхая, омега опирается о руку Юнги, мягко опуская голову на плечо, готовое его поддержать: — Если это свидание, то где еда? Я привык есть на свиданиях. Юнги, смеясь, достает из кармана два протеиновых батончика, один из которых протягивает омеге. Хосок с готовностью принимает угощение, не сводя взгляда со спокойного альфы перед собой: эти два свидания будто вылили на Юнги и лунный, и солнечный свет, неожиданно обнажив его душу, которую альфа так тщательно скрывает за деловыми костюмами и холодной невозмутимостью — и это приближает Хосока к единственно верному решению. — Мне нужно будет возвращаться в лагерь и готовиться к завтрашнему штурму. А ты пойдешь в начало маршрута, Мин Юнги? От лагеря можно уехать на машине, чем я все еще возмущен!.. — Я пойду пешком, — склоняет голову, пожевывая нижнюю губу. — Я тоже еще не закончил с собой. Хосок кивает, впервые чувствуя совершенно другой страх: не только он принимает решение о расставании, но и Юнги тоже. И если альфа говорит, что ему еще есть, над чем подумать, это значит, что и он проходит по своему пути и обдумывает их совместное будущее. — Поцелуешь меня на удачу перед восхождением? — Хосок приближается к нему, улыбаясь. — Мы же расстались? — на его щеках играет долгожданная игривость. — Можно подумать, люди вне отношений не целуются? И его нежная улыбка, превратившаяся в облако на вершине горы, опускается на губы Хосока — лишивший самого же себя этой сладости, омега ругает себя, но быстро забывается в необычайной бережности прикосновения. Поцелуй получается быстрым, но важным: чувствуя просыпающиеся в груди золотые нити благодарности, Хосок почти тянется за продолжением, но вовремя себя останавливает. — Спасибо тебе за все. И удачного тебе спуска, Мин Юнги, — мягко гладит альфу по лицу. — Я тоже успешно поднимусь и спущусь. Где мы встретимся в следующий раз? — Думаю, твое доброе сердце тебе подскажет, — отдаляется, смакуя поцелуй на губах. — Я буду тебя ждать. Хосок провожает взглядом будто искрящегося Юнги: и дело не в солнечных лучах, падающих на альфу, не в фантазии Хосока, которая окрашивает мужчину в вымышленные мечтательные образы — дело в том, что эти два года не изменили мужчину, но раскрыли его во всей красе; больше видится на расстоянии — Хосок раньше не замечал этого. Дожевывая протеиновый батончик и любуясь пейзажами под шум водопада, который приятно расслабляет мысли, Хосок чувствует, как страх высоты теперь смешивается с чувством готовности и интереса. Жизнь будто перестала бросать ему вызовы, и он, точно свеча, почти погас — теперь настает бросать вызовы себе же. Он возвращается в лагерь, время от времени сталкиваясь с нервозностью, которую он пока не может взять под контроль. После вечернего инструктажа, примерки кошек и легкого ужина, он еще недолго гуляет под северным холодным небом, вспоминая древние рассказы о Медведе и Лисе. Касаясь груди, он с замиранием застывает под синей шапкой скрипящего от звездной пыли небосклона. Надеясь отыскать путеводную звезду наверху, он вдруг разыскивает ее в себе. Вновь мысленно благодаря альфу, он отправляется на короткий сон. Зловещая темнота в четыре утра, окутывая, пугает его, усугубляя зыбкое ощущение пропасти под ногами. Спросонья Хосоку кажется, что за пару часов сна ночь стала плотной и почти липкой, проглотившей звуки реального мира; он долгое время не верит, что и впрямь собирается совершить восхождение — пусть гора и считается легкой, беззвучная пустота снова разевает свою пасть и жадно готовится сожрать его. Каждый шаг становится будто шагом не вперед, а назад, в прошлое. «Если с моим сыном что-то случится, то я тоже уйду. Чтоб ты знал…» — омеге кажется, что он только сейчас вспоминает эти присыпанные временем слова, но обнаруживает, что никогда их не забывал. Малодушно решая сойти с маршрута, он ступает с тропы вбок, пропуская остальных участников восхождения. Налобные фонарики, мелькая, быстро отдаляются, и совсем скоро он перестает видеть разноцветные куртки — теперь он слышит только завывание ветра и скользящий под курткой испуг. Обернуться назад ему тоже страшно — будто там стоит маленький омега, которому снова придется пройти через самую страшную ночь в жизни. Кровь пульсирует в висках, а воздух едва заполняет легкие — Хосок почти плачет от невозможности быть сейчас с альфой, как когда-то в детстве было невозможно оказаться в чьих-то сильных, оберегающих руках. Необъятная, голодная высота упрямо всматривается в него, не позволяя сделать шаг назад, пока сутулые горы будто копьями подгоняют его в спину. Опираясь на палки, Хосок опускает голову, с обидой вспоминая все те моменты, когда ему было страшно и одиноко настолько, что тело его сковывалось, будто защищаясь от внешнего мира. Ему пришлось рано попрощаться с детством и провести весь подростковый возраст на подработках; он должен был сжимать зубы и продолжать зарабатывать деньги ради дедушки и младшего брата. Однажды он забыл о себе в настоящем ради призрачной надежды, что он в будущем будет лишен проблем. Багряная линия выглядывающего солнца разрезает ночь. Хосок, смахивая скупую слезу, делает первый шаг вперед, все еще трясясь от ужаса и, наконец, позволяя себе взглянуть на того мальчика, которым он пожертвовал. Взглянуть на него и полюбить. С надрывом прикусывая губу, всхлипывая, он поднимает голову, встречаясь с щекотливой, молчаливой пустотой, глядящей на него теперь с равнодушием и, наверное, улыбкой, а не злобным предупреждением. Если когда-то мальчик отказался от себя в пользу взрослого и сделал все, чтобы не сойти с маршрута, то настал черед стать еще сильнее ради одного маленького омеги и смириться со своим прошлым, которое все же порой прикусывает его сожалением. Он так сильно пытался вырваться вперед, боясь остаться внизу — и поэтому теперь, потеряв это топливо, толкающее его эго вперед, оказывается, он больше не знает, как ему продолжать идти по жизни. Он делает новый шаг, а потом еще один. Мир слегка кружится, но Хосок все равно идет, поднимая голову вверх, хотя ноги, изредка запинающиеся о камни, кажутся неподъемными. Час сменяет час, а мысль сменяется мыслью — шагать вперед, несмотря на парализующий ужас, страх неизвестности: вот он, какой. И по мере того, как в нем происходит это принятие, он все меньше слышит ветер, обвивающий вершины, и все больше понимает, что горы слушают его в ответ. Вымотанный, готовый упасть на колени и расцеловать холодные камни, Хосок не верит, что действительно видит возвышающийся на вершине флаг. Забравшись на вершину Скандинавии, омега распрямляет плечи, окидывая взглядом простирающиеся над ним горы: сейчас кажется абсолютно невероятным, что он проделал такой путь и поднялся на такую высоту. Розовый рассвет, пробивающийся через легкие, полупрозрачные облака, целует его щеки, заставляя сощурить слезящиеся от красоты глаза. Пусть головокружение и сладкая эйфория — симптомы горной болезни, Хосок понимает, что сейчас в нем цветет определенно не она; в нем цветет любовь к миру, к себе — и она, любовь, снимает слои прежних страхов в его голове: если страх — это что-то неизбежное, то проще с этим смириться и продолжать свой путь сквозь него. Юнги прав: если бы он, Хосок, был бы горной вершиной, то к самому себе стоит идти хоть всю жизнь. И когда алый свет обвивает Галлхёпигген, омега шепчет альфе сотканные из теплоты благодарности, как будто зная, что их подхватит ветер и доставит к нему. …Но в самом красивом и сладком рассвете есть капелька горечи: Хосоку не достает здесь Юнги. Обнимая взглядом небо и разбросанные по низине горы, он вовремя напоминает себе о том, что счастливым можно быть и без кого-то рядом: только с собой. Отсутствие страха делает спуск почти эндорфиновым полетом. Уже в базовом лагере, у подножья Каменной Гряды, Хосок, снимая с себя выданное снаряжение, обращает внимание на футболку, которую на него надели по приезде. Поначалу думавший, что на футболке эмблема горного клуба, омега теперь прикусывает губы, смеясь самому себе — все это время у сердца теплилась его душа. Там, на груди, лаконичная надпись — «Кайро». Чон Хосок понимает, что следующее, заключительное свидание с Мин Юнги пройдет в колыбели жизни.

Масаи-Мара, Кения

Когда Хосок впервые видит выжженную, рыжевато-оранжевую землю саванны, то на какое-то время теряет ощущение самого себя: будто первозданная природа, встретившись с ним, властно потребовала взглянуть внутрь его сути, а он на несколько мгновений сдался и раскрыл свою грудную клетку — плата за вход. Раскаленная земля, в которую клиньями врезается голубое небо, пульсирует от жужжащей на ней жизни. Сухие ветви деревьев с неожиданно зеленой листвой позволяют облакам прилечь на них — почти застревая в ветках, они потом, вырываясь, продолжают свой заплыв по разжиженной от жары синеве небосклона. Гуляя под раскидистыми баобабами, омега чувствует себя муравьем, ползающим в корнях — и он становится песчинкой, когда садится в сафари-джип и отправляется вместе с небольшой группой и гидом в дикую природу Африки. Юнги нет рядом и сейчас — и тогда Хосок догадывается, что и в этот раз ему сначала предстоит отыскать свой урок, а потом дать ему пустить корни в его груди. Золотистые львы, прикрытые тенью акаций, лениво валяются на спинах, подгибая лапы совсем как домашние коты: эти смертоносные морды, как выяснилось, нежатся в объятиях друг друга большую часть дня, охотясь лишь непродолжительный отрезок времени. В зарослях пальчитника мелькают антилопы гну — здесь проходит путь великой миграции — и Хосок, увлеченный, с энтузиазмом хлопает в ладони, наблюдая за клубами поднимающейся пыли, с которыми сливаются животные; непрерывной рекой они следуют за дождями к новым пастбищам, пересекая тысячи километров под порой безжалостным солнцем Африки. Когда перед глазами появляются высеченные из камня исполинские серые слоны, Хосок млеет, тихо восхищаясь. Негласные короли Африки — слоны — с неспешным достоинством пересекают дорогу прямо перед сафари-джипом; вглядываясь в их огромные туловища, почти упирающиеся в небо, омега раскрывает рот, а потом с умилением глядит на слоненка, пытающегося догнать родителя. Крошечный по меркам слонов, но уже большой для человека, детеныш мгновенно заставляет всю группу звучно растрогаться. Хосок, крепко сжимая пальцы, неосознанно кладет руки на свой живот. В мире, где омеги все еще по большей части домохозяины и родители, он все еще не приблизился к тому моменту, когда он хотел бы завести ребенка. Порой это отзывается в нем сожалением, но по большей части он почти равнодушно спокоен: впервые о реальности родительства он задумался не так уж и давно, да и единственный претендент на роль отца еще, кажется, совсем не готов к этому. Поджимая губы, Хосок качает головой сам себе: нет, это не тот урок, который бы он хотел подчеркнуть из этого свидания. Суть его существования не сводится родительству, хотя это тоже важно для него. Юнги хотел указать ему на что-то другое. Зебры, поднимая пыль и тряся землю, пересекают пологое поле с востока на запад — туда, где, как объяснил гид, находится их природный водопой. Встречаясь с длинноногими жирафами, рогатыми буйволами и даже просыпающимися к ночной охоте гепардами — они прятались на деревьях — Хосок с благодарностью принимает закатные лучи солнца, разбивающегося о горизонт. Окрашенное ярко-оранжевым небо остается за спинами, когда водитель покидает территорию заповедника и направляет автомобиль в небольшую деревню — и от предвкушения предстоящей встречи у Хосока замирает сердце. Очертания Мбалези, небольшого поселения, которое приросло к заповеднику, появляются уже минут через двадцать дороги. Машину паркуют перед въездом на территорию; когда двигатель глохнет, звуки африканской жизни добираются до ушей омеги: крики петухов вторят звонким детским голосам и ворчливым голосам взрослых — Хосок еще не видит местных, но они уже вызывают в нем улыбку. Он не спешит пересечь высокие ворота, пропуская гида и туристов вперед: он знает, что на этом их пути расходятся. C волнением подпинывая камень и держа руки за спиной, Хосок заинтересованно заглядывет внутрь, а потом переводит взгляд на вывеску на воротах: «Развитие деревни Мбалези осуществляется благодаря фонду «Кайро» и личному вкладу меценатов Чон Х. и Мин Ю» Это заставляет омегу усмехнуться — это не казалось реальным до текущего момента. Наличие больших денег, как понял когда-то Хосок, способно вскружить голову и похоронить истинную сущность — и он видел много примеров в жизни. Отчасти, его кризис разросся и из-за этого: богатство стирает многое — в его случае богатство стерло часть его идентичности. Омега многократно пытался вбить себе, как важно помнить об истоках, но все равно забывался в бесконечной работе, где настоящие ценности заменяются пластмассовыми продуктами и быстрым дофамином и где не отличить вкус сочного арбуза от химозной нутеллы: если он не будет сдерживать аппетиты, то его поглотит раздувшаяся жадность — а это может быть опасно с его-то всегда голодающим эго. Если бы Хосок мог, он бы сделал насечку на своем теле, чтобы всегда помнить о сути человечности в самом ярком ее проявлении: о нежности и доброте к миру и друг другу. С телом ему все еще страшно что-то делать, но он около года назад нашел другой способ оставаться собой. Фонд «Кайро» открылся несколько лет назад группой энтузиастов-волонтеров и поначалу не имел спонсоров или меценатов — Хосок узнал о нем случайно во время нью-йоркской выставки фотографий дикой природы Африки. Что-то таинственное, резко отличающееся от его привычного уклада жизни занозой зацепилось за мысли омеги, но он долгое время не решался на активные шаги — он не считал себя настолько богатым, чтобы взять попечительство над фондом. Решимость появилась, когда он поделился переживаниями с альфой. Юнги тогда ответил лаконично: «Да, давай». Тогда Хосоку этот ответ показался сухим и бездушным, но теперь он больше понимает альфу: Юнги сказал так, потому что не видел ни одной причины, почему у Хосока могла бы не получиться эта затея. Он не сомневался в нем ни одной секунды — просто у них разные способы выражения этой веры и взаимодействия с внешим миром. Это был сторонний, непубличный по просьбе основателя проект, но Хосоку все же удалось привлечь в это место несколько благотворителей. Совместные усилия и пожертвования помогли открыть первую школу в Мбалези, теперь сотрудники фонда заканчивают подготовку к открытию больницы, куда омега вместе с Юнги смог привлечь талантливых врачей. И почему-то Хосок забыл, насколько важное дело он начал. Работая удаленно, он не вполне осознавал, что каждое принятое им решение отражается на жизнях реальных людей — и в этом случае это не вопрос обогащения или увеличение популярности в соцсетях: это банальные нужды, без которых не прожить. Здесь не имеют значение игры компаний, элегантные слухи или количество лайков: смысл здесь лежит в отпечатках босых ног на рыжеватой земле, в эхе счастливых голосов, блуждающих по саванским степям, в отражениях лиц на глади воды. В жизни омеги много насыщенных событий, вкус которых со временем стирается, становясь пожеванной жвачкой. Его собственный вклад перестал казаться омеге чем-то выдающимся, ценным, настоящим: будто это плата за доступ в роскошной и богатой жизни. Переплетение чувств, с которыми он еще не до конца разобрался, становится солоноватой влагой на глазах — смахивая слезы, он делает первый шаг, почесывая крупную болячку в груди. Почти со скромностью он рассматривает дома местных жителей — их он давно выучил по фотографиям и видео; в жизни они оказываются меньше, будто уязвимее — и в этом Хосок видит свою красоту. Беззвучный, приятный рокот превращает в зов, нитью притягивающий вглубь Мбалези — омега покорно откликается, медленно шагая к центру деревни. Сумерки медленно падают на землю, утягивая под себя разбросанные тут и там домики — как маленькие свечки, они теперь подсвечивают подкрадывающуюся ночным хищником ночь, все еще горящую оранжевым пламенем у горизонта. Последний огонь дня, расплющиваясь под тяжестью ночи, бросает свой свет на альфу у костра. Одетый в легкую накидку, лишь слегка прикрывающую торс, приукрашенный золотистой мантией заката, которая шлейфом спускается с плеч, Юнги вглядывается в полосатые лучи солнца, держа руки за спиной. Застывая на месте, Хосок сначала теряется, но сразу же находит себя. Вот и ответ на его вопросы. Продолжая любоваться им издалека, омега всем своим нутром чувствует вьющиеся внутри цветы, бархатные листья и зарождающиеся звезды. Невозмутимо спокойный, зачастую невыносимо молчаливый, порой удручающе вредный и непреклонный, альфа все равно кажется Хосоку самым замечательным человеком под этим небосклоном. Теперь омега понимает: он уходил не только для того, чтобы отыскать себя. Он уходил, чтобы заново найти и Юнги тоже. Подкрадываясь, Хосок неустанно вглядывается в очертания темнеющего силуэта, а потом набрасывается из-за спины, заключая в крепкие объятия. Утыкаясь носом ему меж лопаток, омега сжимает руки на груди, обнаруживая, что она обнажена. Под нагретой кожей альфы слышится ровное биение сердца; растопыривая пальцы, Хосок всей своей раскрытой ладонью прислушивается к звучанию его нутра, которое сплетается с красивой мелодией птиц и потрескивающим огнем. — Не могу поверить, что ты пригласил меня на свидание именно сюда… — проговаривает Хосок тихо, чувствуя, как Юнги перехватывает его руку. — Пока не видишь этого своими глазами… оно не кажется реальным. Юнги кивает, продолжая долго, сосредоточенно молчать; когда тьма сжирает свет и тот соскальзывает с лица омеги, он вспоминает забытую мысль: Юнги тоже принимает свое решение об их отношениях. Когда альфа разворачивается лицом к нему, Хосок уже не улыбается, не замечая, как волнение мнет его лицо. — Этим ты хотел мне показать, что я — важный. Что мои решения помогают этой деревне… и людям здесь. Верно?.. — проговаривает неуверенно, разумно отступая. Продолжая молчать, альфа почти опьяненно ведет пальцами по его лицу, тяжело выдыхает: — Да… — Альфа, что с тобой? — усмехается, перехватывая его кисть. — Неужели ты опьянел от моей красоты? — Не хочешь спросить, почему я в этой одежде? — указывает на всего себя, отдаляясь. — Почему ты в этой одежде? Юнги легко хмыкает, будто приходя в себя: — Сегодня полнолуние. В Мбалези проводят обряды для альф и омег в дни полной луны. Я, как почетный гость этой деревни… уже побывал там. Они тут, кажется, все еще верят в то, что альфы держат день, а омеги баюкают ночь… В общем… Хосок приподнимает его подбородок легким движением пальцев, а потом вглядывается в глаза; то, что казалось пьяным помутнением, вдруг рассеивается — теперь привычный взгляд смотрит на него в ответ, но появившийся блеск чарует омегу, и он закусывает губу, а потом опускает пальцы. — Ты и принимать участие в обрядах?.. Подожди, это ты ведь мне лекцию прочитал, что обряды нужны человечеству просто для того, чтобы подсознательное могло совершить переход из одного состояния в другое?.. Просто потому что у нашей психики нет других механизмов, чтобы справиться с принятием нового статуса и роли? — Бубнишь прямо как я, — Юнги, качая головой, с притворной усталостью закатывает глаза — из-за этого по Хосоку бегут приятные мурашки. — Что там с тобой сделали, а, альфа?.. — приближается к лицу. — Сакральные знания, — отвечает с серьезной шутливостью. — Передавать можно от альфы к альфе. — Даже если по-секрету? Я никому не скажу — у меня все равно нет друзей! — А кто все эти люди в твоих личных сообщениях? — Не будь ревнивцем!.. — кладет руку на грудь, смеясь. — Проходимцы какие-то! Мин Юнги, ты… Слова остаются тихим шепотом на улыбающихся губах. Он снова засматривается альфой, непроизвольно склоняя голову. Ощущение близости, сильных рук на талии и родного тепла бьют омегу под колена — только из чувства самоуважения он не падает к нему в ноги и не молит поскорее отнести его в постель. Блики костра танцуют на гладкой коже мужчины, по которой омега снова ведет пальцами, потом сосредоточенно вслушиваясь в свои мысли и свои ощущения — и, к своему сожалению, он чувствует что что-то еще осталось не завершенным. — Это — последнее обещанное свидание, — тихо проговаривает он, зачарованно проводя пальцами по губам Юнги. — Какие у тебя планы после этого проекта? — Зависит от того, чем закончится этот вечер. — Очевидно, меня этим вечером ждет что-то еще, верно? Я знаю, что… мне предстоит пройти через что-то самостоятельно. Какой у тебя план, если я решу поставить точку и продолжить поиски себя в одиночестве? Юнги с неожиданностью поджимает губы, отводя лицо в сторону; восторженный блеск гаснет от острых слов — их наточенность Хосок осознает слишком поздно; слишком поздно он понимает, что они попадают в мягкое место альфы. Быстро качая головой, он поглаживает грудь мужчины, терпеливо выжидая его слова. — Ты удивишься, если я скажу тебе, что на этот случай у меня нет плана? — голос Юнги хрустит осенними листьями. — Удивлюсь, — мягко соглашается. — У тебя на все есть план. — Хосок. Я спрошу прямо. Ты захотел уйти, потому что боялся того, как я на тебя влияю? Омега выпутывается из объятий, хоть это последнее, что требуется его телу. Перехватывая сначала пальцы, а потом нервно проводя по волосам, он несколько раз кивает, с неожиданностью ощущая плаксивый комок в горле. — Все так глупо… — потирает шею, направляя взгляд к небу. — Это не потому что ты на меня как-то плохо влияешь. Это потому что… Юнги. Ты — сильный, влиятельный альфа с таким состоянием, которое мне никогда не заработать. Я всегда буду в позиции ниже… и пусть я омега и это, вроде как, нормально… я… Просто в какой-то момент я перестал ощущать себя собой рядом с тобой. Я… потерялся. Что я… должен делать? Как мне себя вести? Кто я, черт возьми, такой? Мои прежние цели, которыми я так горел и которые подстегивали меня к действию… потеряли смысл. Мне… больше некому доказывать, что я чего-то стою. И это ощущение собственной бесполезности… Размышляя, Хосок не замечает, как, жестикулируя, поднимает руку над собой. Юнги бережно перехватывает его пальцы, потом обхватывая руку второй ладонью. — И ты, конечно же, совсем не думаешь о том, что тоже влияешь на меня? — Да как я могу… — торопится перебить, но Юнги упрямо качает головой: — Если ты думаешь, что не обладаешь властью надо мной, то ошибаешься. Если ты полагаешь, что ничего не значишь для меня, то ошибаешься. Если ты считаешь, что твое присутствие в моей жизни пустое, то ошибаешься. Если ты думаешь, что и я не открываю свои новые черты вместе с тобой… благодаря тебе… ты ошибаешься. — Вау. — Хосок быстро моргает, пытаясь избавиться от набегающих слез. — Ты за раз столько слов сказал и все такие, чтобы моя самооценка уничтожилась. — Ты услышал только «ты ошибаешься», но не все остальное?.. — Да я… — Хосок. — Я люблю тебя. Со мной впервые вот такое. Иногда этой любви во мне больше, чем всего остального. Больше, чем меня, — признается неожданно, опуская глаза. — И… это ты считаешь проблемой? — склоняется над ним. — Мин Юнги. Допускал ли ты мысль, что мое небезразличие к тебе и есть причина моего ухода из отношений и попытки отыскать себя? — Хосок горбится, втягивая шею, — Знаешь, как оказалось, до тебя я не имел дела с настоящей любовью. В ту, в которую трудно поверить и особенно в нашей сфере. Мне было страшно, что однажды мои чувства к тебе сотрут меня самого. Я ведь был один долгое время — Чонгук не считается — и привык к тому, что за моей спиной никто не стоит и никто не держит мою руку. Страшно становиться настолько весомой частью чего-то большого и не понимать, какое место ты занимаешь. — Теперь, когда у тебя больше нет необходимости сражаться с миром, ты не понимаешь, что может тебя двигать — и, главное, зачем. Любой будет чувствовать себя потерянно, когда перестает видеть перед собой ориентир, цель, — Юнги кивает. — Сейчас я понимаю себя еще лучше. И понимаю, почему я захотел побыть в одиночестве. Я, оказывается, хочу стать еще лучше. Ради тебя, альфа, — запинается. — Мне не нравится, что это звучит так, что я будто все свожу к отношениям и любви, но… позволь мне еще немного подумать и послушать себя. Знаю, звучит так, будто я нагоняю драмы, но я чувствую… что мне нужно отыскать в себе еще что-то, — шмыгая, он кивает на звездное покрывало над их головами. — Вообще-то, это наше уже третье свидание! На свиданиях болтают о чем-то приятном… Смахивая волнение с лица, Хосок быстро посмеивается, легко толкая Юнги в плечо. Тот, сбитый с толку, тяжело выдыхает, но когда улыбка появляется и на его лице, омега радостно замирает. Даже если все не совсем гладко, все исправимо: лучшее в этом всем, что они вдвоем этого жаждут. Сжимая руку мужчины, Хосок начинает шагать по безлюдным дорожкам деревни, вслушиваясь в тихие голоса в хижинах: люди в Мбалези по большей части все еще живут по распорядкам каменного века, когда сон сжимает веки сразу с наступлением ночи. Но сама Саванна не спит. Слыша стрекот сверчков, крики птиц и далекий рокот хищников, омега почти покрывается мурашками от осознания скрытой первобытной мощи природы. Останавливаясь у последней хижины деревни, Хосок всматривается вдаль, но едва ли видит что-то. — «Мата ходит в Саванну один», — со спокойствием проговаривает альфа, — так люди здешних мест жили раньше. Мата — это вожак. — Тебе нравится тут?.. — с интересом спрашивает Хосок, вплотную вставая к его руке. — Последнее место, где можно было бы представить тебя… Хотя, подожди. Что скажешь насчет трущоб Мумбаи? Юнги беззвучно посмеивается: — Мне здесь нравится. — Расскажи побольше… — расстирает место у его солнечного сплетения, — если для людей время — деньги, то твои слова для меня — кислород. Господи. Прозвучало ужасно, но слова уже назад не затолкнуть. Может… расскажешь о своей заветной мечте? — Разве у олд мани есть хоть что-то, о чем можно мечтать? — Всегда ты так!.. — дует губы. — Ты не только олд мани. Ты еще и человек. Обычный человек!.. Милый, олд мани — еще не приговор! — смеется. Грузно выдыхая, альфа продолжает собственную мысль: — Конечно, я бы хотел еще больше укрепить позиции семейного бизнеса на рынке и расширить сферы влияния, но это задачи в ежедневнике, а не мечты. Ты… хорошо напоминаешь мне о том, как важно мечтать даже мне. — Даже тебе? Разве у тебя нет права мечтать?.. — Это глупо. По крайней мере, когда-то казалось глупостью. У меня есть все и даже больше. Разве я имею право надеяться на что-то еще?.. Но… думаю, это неотвратимая особенность человеческого мозга. Только… Юнги прерывается на полуслове, будто ныряя в темноту неба. Зарываясь в свои воспоминания, он сначала темнеет, а потом будто румянится, усмехаясь. Хосок кивает, подбадривая: значит, он все же вспомнил о своих детских мечтах. — Ну… признавайся, альфа. Ничто не ускользнет от моего взгляда!.. — поддразнивает. — Моего любимого пони звали Яблочко. Этот точно был из сорта самых кислых зеленых яблок — неотесанный, вредный, своенравный пони, который вполне мог наделать кучу на подъезной дорожке во время приема… Он слушался только меня. Наверное, нашел родственную душу, — замечает с иронией. — Я мечтал, чтобы… Хосок гадает: «Чтобы Яблочко жил вечно? Он стал высоким изящным конем? Победил на сореванованиях?» Юнги удивляет: — Чтобы… он заговорил со мной, — Юнги, смущаясь, опускает голову. — Думаю, в детстве это был мой единственный настоящий друг. Родители возили меня на выходные в парки аттракционов, у меня были лучшие гувернантки страны, уже в восемь появился личный портной. А я мечтал о том, чтобы мне просто было с кем поговорить… — качает головой. — Вообще-то, это звучит жалко; у меня и тогда, и сейчас было все, а у некоторых детей и тогда, и сейчас ничего. Я не могу переживать по этому поводу. — Можешь… — хмурясь, Хосок разворачивается к нему, потом бережно обхватывая локоть. — Конечно, можешь. Всякий ребенок — богатый или нет — будет жаждать внимания, разговоров и близости. Всякий хочет друга… Твое желание тогда и твое сожаление сейчас имеют право на существование. Ты человек, Мин Юнги. Не только олд мани альфа. Наличие денег не отнимает у тебя право на чувства и эмоции — они всем людям даются бесплатно при рождении. — Я мечтал, чтобы Яблочко в один день со мной заговорил. Мне было что обсудить с ним. А еще я часто вместе с ним сбегал на опушку за домом: просторы Новой Англии широки, безлюдны и… наверное, романтичны. Я запускал там воздушного змея. Как мне тогда хотелось, чтобы… Я всегда был в окружении людей, так что я не был в одиночестве. Но рядом никогда не было друзей. Поэтому я был одиноким. А у этого глупого Яблочка не было дурацких рук, чтобы тоже запускать змея!.. — альфа бросает это с шутливой обидой, топая ногой — Хосок в ответ смеется, поглаживая его. — Совсем скоро я узнал, что мы с Яблочком встретились к концу его жизни. Оказалось, это был вредный старик, который великодушно терпел меня, давал кататься на спине и не хотел откусывать мои пальцы. Он ушел вечером. Еще много ночей потом я надеялся, что под утро он вернется — пусть хоть навсегда немым, но… — он выдыхает, поднимая голову. — Твоя очередь, Чон Хосок. Бархат нежности окутывает омегу. Пробивающаяся человечность из Мин Юнги становится нитью, которая опоясывает Хосока — и он дает загнать себя в сети этого человека: потому что это уже не расставленные охотником сети; это — места, в которые Хосок всегда хотел попасть. С легкостью разлетающихся по воздуху лепестков он признается: — Это самая глупая ирония жизни, Мин Юнги. Я мечтал о любви. Думаю, почти все омеги мечтают об этом. И теперь… Хосок заикается, когда слышит звуки шагов за спиной. Не желая оборачиваться, он вновь тонет во взгляде альфы, наконец, собирая воедино рассыпанный когда-то паззл. Нащупывая тот самый ответ, за которым он так долго охотился, он все же поворачивает голову вбок. Высокие омеги со стальными нашейными обручами в ритуальных нарядах идут в его сторону и, как он понимает, собираются забрать с собой. Как мелькающие в проулках тени, облаченные в ткани с позолотой, они кажутся призраками, сотканными из ушедшего прошлого, но не людьми из современного мира — это тоже завораживает Хосока, и на несколько секунд он выпадает из реальности, вдруг чувствуя себя омегой из первобытного племени. — Сегодня полнолуние, — напоминает Юнги, отступая. — Мы с тобой здесь почетные гости. Я и сам пытался отказаться, но, как выяснилось, это может посчитаться высшей степенью неуважения… Ты не главный сегодня — насколько я слышал, в эту ночь они готовят одного омегу к учебе в городе. Но тебя тоже проведут. — Ты выучил суахили?.. — усмехается. — Во мне еще столько загадок — ты и не догадываешься даже, — смеется в ответ, отпуская руку. — Я обязательно их разгадаю, — подмигивает. — Суахили я, если что, не знаю. Со мной был Джабари — альфа-переводчик, — кивает на подошедшего рослого омегу во главе процессии, — А это, наверное… — Завади, — кланяется он. — Я буду рядом. — Звучит так, будто там что-то страшное… — Хосок почесывает затылок, подходя к Завади. — Этот обряд займет какое-то время. Я не задержусь в деревне. Хосок шагает спиной, не спуская взгляда с альфы, силуэт которого начинает сливаться с темной ночью. «Мата ходит в Саванну один» — всплывает в его голове, и он с готовностью соглашается с тем, что Юнги бы очень подошло быть вожаком, как это было в древние времена; свадебные обряды, амалии, круги омег, байяны, гадания у шаманов — мганг… Омега улыбается: — Где я тебя найду, чтобы… дать ответ? — Ты знаешь, где я буду, Хосок, — откликается темнота. Хосок быстро кивает ему, отворачиваясь, а потом теряясь среди омег деревни. Юнги долго провожает их взглядом, внутренне подрагивая от ветра, завывающего у него в груди. Раньше альфа не чувствовал так — раньше мысли по большей части крутились над работой, а чувства концентрировались над успехами или провалами в бизнесе. Хосок оказался точилкой для его затупленного карандаша ощущений — теперь, наточенный и острый, он воспринимает мир более тонко и от того его волнений становится больше. Сжимая руки за спиной, он шагает к припаркованному у въезда в деревню джипу, где его ждет водитель. Несмотря на внешние переживания, сердце его бьется спокойно: наверное, думает Юнги, оно давно знает ответ.

***

Обряд происходит в дымчатом тумане, в котором Хосок плутает, как в лабиринтах из запутанных снов. Завади тихо переводит ему молитвы и наставления, но омега все равно теряется в общем хоре голосов омег, которые устремляют протягивают свои длинные руки, украшенные кольцами и браслетами, к совсем молодому омеге в центре. Тот, стоя у широкого баобаба, с повязанной на глазах лентой склоняет голову; огонь факелов освещает его продолговатое, красивое лицо, на котором, как кажется Хосоку, застревает какая-то темная тень не то страха, не то сожаления. — Ния отправляется в Найроби, — объясняет высокий омега, — Ния решил быть полезным нам всем. Он хочет лечить людей. Этот обряд помогает отвадить злых духов. Очищение. Чтобы было проще идти по выбранному пути. Сейчас ему нужно попрощаться со своими страхами и болью. Чтобы все получилось… На Нию вдруг выливают козье молоко, но он не делает ни шага назад. Омеги продолжают выкрикивать слова древней песни, которая и в Хосоке пробуждает девственное чувство, покалывающее его изнутри — будто эти звуки разносились в нем еще до его рождения. — Теперь он должен нести эту свечу в руках вокруг священного баобаба. Омеги будут пытаться потушить эту свечу, но он должен сохранить пламя… Но вы не должны видеть, — Завади мягко поворачивает его спиной к дереву, а потом тоже закрывает глаза лентой. — Вы пойдете следующим. Сейчас вы можете присоединить свой голос. Голоса важны. Ваш голос тоже поможет Ние. Оказываясь в темноте своей черепной коробки, Хосок решает распустить свои мысли и раствориться в потоке. Он перестает чувствовать свое тело и слышать свой голос: присоединяясь к песне, высвобождая свое звучание, он совсем скоро начинает подпрыгивать в танце. То, что кажется дикостью в его обычный день, сейчас становится не только естественным, но и необходимым; вспышки его подсознательных желаний то и дело пробиваются через толстую стену его сознательности: то, каким он должен быть, то, каким он хочет быть, то, каким он себя хочет ощущать — все это превращается в стружку разбитого камня, по которому он теперь шагает босыми ногами. Возгласы усиливаются, сливаются с рукоплесканием. Каким-то образом Хосок понимает, что Ния справился, но он даже предположить не может, сколько прошло времени. Мир покруживается, когда чьи-то руки перемещают его в другое место — как он понимает, он и сам теперь стоит у священного баобаба. Омега не вздрагивает, когда на него выливают козье молоко и с охотностью принимает в руки подсвечник с горящей свечей. Поначалу по темноте шагать боязно — он осторожно перемещается по кругу, но почти сразу снова чувствует на себе не то воду, не то молоко. Его возвращают к начальной точке и поджигают свечу вновь. Концентрируясь и позволяя сознательному вернуться в голову, он предпринимает вторую попытку, которая заканчивается еще быстрее первой. Теперь, полностью пробудившийся, он слегка паникует: как он может в полном неведении пронести свечу так, чтобы ее не потушили? Омега прикрывает пламя рукой, но обжигается, а потом вновь чувствует на себе холодное молоко, неприятно стекающее по телу. Свечу поджигают вновь. И вновь и вновь — до тех пор, пока он вновь не выпускает себя из тисков сознания, позволяя себе слиться с песней. Прислушиваясь к голосам, он распрямляет плечи, уже уверенно делая шаги в темноте — если он упадет, то он всего лишь упадет: это будет лишь часть его пути; если его свечу погасят снова, то свечу лишь еще раз погасят: это будет лишь часть его пути; если ему придется вернуться и начать сначала, он это сделает — это часть пути. Он следует за сиянием в темноте и, поддаваясь потоку, поднимает руку со свечей над головой. Легкость скользит по нему, когда он, наконец, понимает: ему не нужно знать четкий ответ на вопрос «Кто я», потому что ни одному человеку недоступно это знание. Важно продолжать путь к ответу на этот вопрос — и неважно, в одиночестве или нет. Тот, кого полюбило и сердце, и душа, и тело, не может помешать этим попыткам: это лишь значит, что с этим человеком совершить это путешествие будет проще. В темноте он вдруг видит знакомый образ, протягивающий ему руку — следуя за ним, Хосок ускоряет шаг. Слова песни меняются, превращаются в повторяющийся речетатив, переходящий в рукоплескание. Чья-то рука останавливает омегу: — У вас получилось, — произносит Завади. — Что я должен сделать сейчас? — Вы так тщательно оберегали свет этого пламени, — довольно улыбается, помогая снять повязку с глаз. — Теперь задуйте ее. Сердцебиение Хосока не успокаивается и спустя половину часа. Лежа под звездным небом на земле, подкладывая руку под голову, он неотрывно смотрит на небо, слушая тихое щебетание омег у баобаба: после ритуала они собрались в круг, чтобы, как он понимает, обсудить произошедшее, а, может, вспомнить и другие обряды. Их голоса успокаивают, баюкая, пока Хосок пытается выпутаться через эту размягчающую дымку в мир материального — и он уверен, что его сознание не могло измениться из-за каких-то веществ: он ничего не ел и не пил. Он усмехается: возможно, где-то в мире магия все еще существует. Рядом он замечает скромно сидящего омегу. Не зная, сколько тот просидел в тихом ожидании, Хосок вдруг резко поднимается, пытаясь выглядеть переводчика, но тот растворился среди других людей. Сидящий, в котором Хосок узнает Нию, успокаивающе выставляет руки: — Я знаю английский. Не очень. Немного, — кивает он. — Я учусь говорить уже два года. Я учился говорить. В школе. Мне нравится мой учитель английского. И школа. Хосок с готовностью кивает, ненароком касаясь сердца — фонд «Кайро» действительно помог открыться первой школе в Мбалези; осознание этого расцветает в омеге восхищением: — У тебя хороший английский. — Спасибо. Не очень, — смеется, — Я — Ния. — Я знаю. Я — Хосок. — Я знаю. Вас тут знают. Вы сделали это… — не найдя слов, омега указывает на баобаб. — Это хорошо. — У тебя тоже получилось. Ты правда хочешь стать врачом? Ния скромно кивает: — Скоро будет больница. Кто-то должен помогать. Я хочу, — он гладит себя по груди, — я подумал, что это должен быть я. — Почему? — Потому что я пообещал. И потому что я так хочу. Мой самый лучший друг. Я сказал ему. Я стану врачом и буду лечить людей. Нима сказал, что у меня все получится. Я ему верю. Ведь он в меня верит. — Нима будет гордиться тобой, — Хосок одобрительно улыбается, потом осматриваясь. — Он сегодня тут? — Он альфа, ему здесь нельзя. — Ния быстро склоняет голову, — и Нима… умер. Хосок прикусывает язык, поджимая ноги к груди; он не знает, какие подобрать слова, чтобы подбодрить Нию — чтобы они были простые и понятные для него — но омега напротив, кажется, и не ждет сочувствствия. — Но Нима все равно рядом. Тут… — прикасается к грудной клетке. — Здесь мы недолго, — указывает на землю, потом поднимает руки к небу, — там — навсегда. И он мне сегодня помог. Показал путь. Он помогает указывать. Я иду сам. Но он помогает видеть, где идти. Хосок, закрывая лицо руками, падает на горячую землю под собой, с неожиданностью осознавая, что беззвучно рыдает. Сердце его пульсирует, и он с ясностью нового дна осознает, как сильно он хочет вернуться домой.

***

Омега аккуратно раскрывает массивные деревянные задние двери номера Юнги, запуская внутрь розовый рассвет. За спиной копошатся проснувшиеся жирафы, свободно гуляющие по территории отеля. Когда он днем ранее приехал в Giraffe Manor на заселение, то сразу почувствовал в коридоре знакомый альфийский запах мужчины, но предпочел сделать вид, что не разгадал шалость Мин Юнги. Теперь он почти наугад заходит в соседний номер, закономерно обнаруживая незапертую дверь и ждущую его прикосновения ручку. Альфа уснул, так и не расправив постель — очевидно, он ждал возвращения Хосока до самого утра, но все же не справился с накатывающей сонливостью. Хосок застывает на пороге, пользуясь таким удобным случаем обласкать его с ног до головы. И вновь он видит все то же упавшее на постель мягкое облачко, которое в бодрствующем состоянии притворяется грозной скалой. Широко улыбаясь, Хосок беззвучно проходит внутрь, уже намереваясь лечь рядом и тоже уснуть, но альфа раскрывает глаза, почти сразу садясь. — Чревато в твоем возрасте так резко вставать, — Хосок усмехается, застывая у постели. — Так позорно уснуть… — осматривается. — Я вернулся только недавно. Бродил по территории, надеясь не встретиться с ягуаром… — Ягуары водятся в Южной Америке… вам на сафари вообще ничего не рассказывали? — …а потом нужно было смыть с себя пыль, землю и козье молоко… — игнорирует реплику. — Козье молоко? — щурится, — вы Сатану призывали? — О, значит, у нас были разные обряды. Альфа… — уверенно вжимая руку в грудь Юнги, он заставляет его лечь обратно на постель, а потом и сам залезает к нему. Он не дает Юнги одуматься и порывается к губам, медленно проводя раскрытой ладонью по горячей щеке. Медленная секунда перед прыжком сменяется чувством свободного падения: Хосок, выдыхая, крепко целует мужчину, обнимая за шею. Юнги замирает и, будто не веря, едва ли отвечает на поцелуй, но когда омега уверенно продолжает, трепетно требуя ответа, уже не может сопротивляться. Юнги порывисто сжимает его талию, укладывая на себя — томительная разлука окончательно сламывает его обычную сдержанность. Запуская пальцы во влажные волосы Хосока, он снова и снова льнет к его губам, пока омега не начинает смеяться. Отстраняясь, Хосок смотрит на него сверху вниз — в глазах лопнувшая вселенная: — Доброе утро, альфа. — Подожди. Мы же расстались? Хосок снова смеется, запечатывая его губы новым поцелуем. — Какая конечная цель была у этого проекта со свиданиями, Юнги? Показать мне меня или еще больше влюбить в себя, а? — Ты слишком высокого обо мне мнения: я просто хотел ужинать с тобой на разных концах света, а потом загадочно исчезать, — шутит, за что получает новый поцелуй. — Вчера ты меня не покормил… — тянет с обидой, — но, может, я теперь приглашу тебя на завтрак? — целует, но Юнги теперь менее охотно отвечает на поцелуй. — Что?.. — Хосок… — придерживая его, он медленно садится на постель. — Это твой ответ? Я бы хотел… услышать его. Словами. — Ну, конечно… — проводит рукой по груди, — ты такой. Тебе нужно четко все услышать. Лучше закрепить на бумаге… проверь свою электронную почту, я выслал тебе оффер на слияние наших компаний. — Это плохо?.. — Юнги всматривается в него с сомнением, граничащим с неуверенностью. — Что я… такой? Склоняя голову, Хосок гладит альфу по волосам; теперь он видит это ясно — у Юнги свой путь, свои сомнения, свои удручающие мысли, которым он почти не дает выход. И осознание собственной роли только укрепляется в голове омеги: — Нет. Это ведь то, какой ты. Как это может быть плохо?.. Альфа, даже сомневаться в себе нормально. Это ведь ты мне и сказал, — усмехается. — Ничего. Я тебе тоже покажу и расскажу, какой ты. Ты и правда показал мне меня, а это дорогого стоит и многое говорит о тебе, как о человеке. Ты не только деньгосексуал, если хочешь знать! И если ты все это время был убежден, что тебя интересуют только бизнес и инвестиции, то ты ошибаешься. Если ты думал, что ты сухой и бесчувственный, ты ошибаешься. Если ты думал, что с тобой скучно... ты ошибаешься. Ты еще больше показал мне, как я люблю тебя, альфа. В нашем союзе получается правильная синергия. Это правда: мы влияем друг на друга… но влияем естественным образом. Мне было страшно оттого, что ты, как мне казалось, изменяешь меня. Но это едва ли то фатальное изменение, которого стоит остерегаться. Нет. Ты — закономерное продолжение моего пути. Я думал, я делаю недостаточно рядом с тобой. Ну, что я тебе даю?.. — чувствуя горячее смущение, он обдувает свое лицо. — А теперь, кажется, могу видеть. Это странно понимать, но если ты закономерное продолжение моего пути, то я… твое. Ты, Мин Юнги, помогаешь мне видеть мой путь… Думаю, у меня в жизни получились бы многие вещи без тебя. Но это был бы другой, менее приятный вариант. Как оказалось, мне нравится шагать по жизни вместе с тобой — даже если я не знаю кто я, то приятно пытаться разобраться в этом вместе с тем, кого я люблю. В конце концов… мы здесь ненадолго. Так почему бы не провести это время с тем, к кому тянется все, что есть внутри меня? Юнги обвивает его в нежных, долгих объятиях, целуя не только губы, но и лицо, щеки, шею — его внутреннее напряжение исчезает только сейчас. — Я тоже много думал обо всем… — признается Юнги. — Это не те вещи, о которых я обычно думаю. Духовное вообще в принципе далеко от меня — потому я, наверное, менее подвержен таким переживаниям. Я не стремился к серьезным отношениям, но когда мы сблизились с тобой, то принял это с легкостью. Помнишь, тогда, два года назад ты сказал одну фразу? Если ты потеряешь деньги, то ты просто потеряешь деньги. Если я потеряю деньги, я потеряю все. Это работает и в другую сторону: если ты обретешь деньги, ты просто… обретешь деньги. Для тебя они не являются самоценными. А вот путь к ним… — Предлагаешь лишить меня состояния и давать пособие в триста долларов в месяц? — смеется. — Триста? Двести будет достаточно. — Мне придется жить под мостом! Юнги смеется, гладя омегу: — Я о том, что ты всю жизнь был борцом. Тебе нужно было не только выживать, но и добиваться высот — такова твоя природа. Оказавшись в комфортных, тепличных условиях… естественно, ты потерялся. Я, наверное, внутренне ожидал того, что в один момент ты захочешь что-то изменить. Не совсем ожидал, что первым делом ты захочешь избавиться от меня, — посмеивается. — Любовь напугала меня. Я думал, что это проблема, но не догадывался, что это — решение. Мин Юнги…. — очерчивает линию его челюсти, любуясь сонным лицом. — Я сейчас прозвучу, как самый последний романтик. Ты не смейся. У Ахилла был Патрокл. У Александра Македонского — Гефестион. У меня… мой олд мани альфа. Юнги, не сдерживаясь, льнет к нему с быстрым поцелуем: — Ты же знаешь, что все они трагично умерли?.. — Да, а еще их истории стали легендарными! — хлопает его по груди с притворным возмущением. Он смеется, глядя в глаза: — Черт, теперь придется устроить мессиво в Трое и захватить половину мира. Но если мой омега так этого хочет… — ухмыляется. — У Ахилла был Патрокл. У Александра Македонского — Гефестион. У меня мой нью мани миллионер, — целует, — знаешь, Хосок, мы долгое время были неприятелями, а потом почти сразу стали любовниками. В промежутке мы забыли стать друзьями. Что скажешь… станешь моим другом? Омега, быстро моргая, смеется, а потом сжимает кончик носа: — Как насчет секса по дружбе? — Омега!.. — смеется. — Я не предлагаю дружбу кому попало. — Только мне и пони по имени Яблочко? — Ты и сам видишь, какая у меня жесткая выборка. Даже на первый этап собеседования достаточно трудно попасть, а у меня к тебе уже сформированное предложение и пакет акций в качестве бонуса. Хосок сияет: — Торжественно обещаю, что буду твоим другом, Мин Юнги, — целует в губы. Протягивая руку, омега поднимает его с постели и вместе они выходят на террасу. Просыпающаяся саванна еще не раскалена от жаркого солнца — припорошенная пылью, она тянется к рассвету, который расчерчивает небо своими красками. Тонущий в тени сад колыхается от дуновений ветра; щипающие листья высоких деревьев жирафы вдалеке привлекают взгляд, заставляя безмолвно восхищаться. Какое-то время они молчат, вслушиваясь в звуки Африки и втягивая насыщенные запахи травы и цветов. Юнги обнимает его за талию, склоняется к уху: — Это был ты. — М? — На первом свидании ты спросил меня про мою первую любовь. — Замолчи… — Хосок спешит закрыть его рот. — Падаю!.. — театрально обмякает в его руках. — Я люблю тебя, Хосок. И еще ты спросил меня, страшно ли мне, если ты вдруг решишь по-настоящему расстаться. — Ну все, ну все… я игрался с тобой, альфа, только и всего! — вновь пытается прикрыть его губы, но Юнги все же успевает: — Конечно. Конечно, страшно, — Юнги прижимает его к себе, отрывая от земли, — чем-то похоже на момент, когда я чуть не утонул: барахтаешься, барахтаешься, а поток все равно вырывает из твоих рук жизнь… И вообще. Я никогда не участвовал в гонках — даже на низких скоростях: на старте я думал, что сознание потеряю. И в горах мне казалось, что я помру… больше ты меня не заставишь карабкаться по этим камням. Хосок касается его губ, крепко обвивая шею руками: — Я буду дальше разгадывать тебя, Мин Юнги. А ты меня. Будем друг для друга дорогу расчищать, м? — смеется. — Но только не в горах… — Только не в горах, — соглашается. — Но я хочу и дальше путешествовать. С тобой, чтобы разделять все самые красивые и необычные моменты, и без тебя, чтобы продолжать слышать свой голос. Хочу быть с тобой, чтобы продолжать оставаться собой — по-моему, ты уже часть моей личности, но мне это нравится. Хочу пробовать что-то новое, идти в неизвестное и делать доброе… столько всего хочу. Не знаю? Поступить в университет — у меня ведь нет высшего образования. Открыть образовательный центр. Выучить китайский? Встать на борд. Закрыть свой бизнес с продвижением в социальных сетях и начать шить платья — знаешь... красивые, изысканные, парадные. Я, по-моему, могу теперь все. — Ты всегда мог. — Альфа… — склоняется, — хочу пройти с тобой по жизни. Хочу с тобой почувствовать то, что я еще не чувствовал — желательно приятное — и побывать в таких жизненных ситуациях, в которых я еще не был. Я бы и один все это мог сделать, но хочу с тобой. И тебя хочу. Прямо вот сейчас. Я чертовски соскучился. Юнги усмехается, а потом притягивается к уху, что-то горячо шепча. Ехидный смешок омеги сменяется удивлением. Он, округлив глаза, отдаляется: — Даже так! Ты уверен? Альфа кивает. — Ни один альфа мне такого еще не предалагал. Ах, ты, бессыдник!.. Я тебе про любовь задвигаю, а ты… — впивается в губы, — не сегодня. В следующий раз. Сегодня я хочу быть твоим. — Дважды просить не придется, — подхватывает его за бедра, относя обратно в номер. — Я тоже очень соскучился по тебе. Как закончим, закажем в номер арбузы с нутеллой. Что думаешь? — А потом еще в редакцию «Чайки» отправим нашу селку, чтобы все с ума посходили… Юнги, укладывая его на кровать, накрывает губы глубоким, чувственным поцелуем, от которого омегу мгновенно скручивает. Вспоминая властность альфы в постели, он с предвкушением прикусывает губу — но это не просто предвкушение секса. Предвкушение дальнейшей жизни с ним. И когда они снова встречаются друг с другом в страстных, горячих поцелуях, от которых скрипит кровать, а Хосок по обыкновению изгибается в его руках, он долгожданно чувствует себя на своем месте. Обласканный и любимый, он сжимает широкую спину альфы, подаваясь ему навстречу. — Знаешь, Юнги, где я хочу встречаться с тобой все последующие разы, м? — раздвигает ноги, ощущая жар. — Где? — У нас дома, — целует, закрывая глаза и падая в объятия разрастающегося пожара.