One last kiss | Протокол «Зеркало»

Тишина в каморке Лололошки была иной — не пустой, а наполненной присутствием. Джон стоял на пороге, нарушая своим существованием привычный убогий порядок этого места. Он не входил без разрешения, не нарушал границ. Просто являлся, становясь молчаливым укором серым стенам, живым воплощением иного мира, иного выбора. Сегодня он принёс книгу. Это был тонкий сборник стихов с потёртой кожаной обложкой, найденный им в самых дальних архивах цитадели, среди списанного в утиль хлама. Стихи были о звёздах. Дорогах между мирами. Тоске по дому, которого больше нет. Харрис просто держал предмет в руке, позволяя взгляду Лололошки, беспокойно скользившему по полу, зацепиться за него. – Нашёл это, – произнёс Джон, и его голос, обычно острый и насмешливый, теперь звучал ровно, почти нейтрально, без привычной ядовитости. – Думаю, это может представлять определённый академический интерес. Для изучения архаичных литературных форм имперского периода. Ложь была прозрачной, почти издевательской в своей простоте. Но произнесена она была с абсолютно серьёзным видом. Это был предлог. Тест. Лололошка медленно поднял глаза. Испуганный, недоверчивый взгляд скользнул по лицу Джона, по книге, снова по лицу. Его пальцы, лежавшие на коленях, непроизвольно дёрнулись. Он не понимал. Ритуал нарушился. Раньше этот человек только смотрел, а теперь приносил что-то, вступал в контакт. Это пугало больше всего. – Бери, – Джон сделал лёгкое движение рукой, но не шаг вперёд. Он оставался на своей территории порога. – Это не взрывное устройство. Хотя некоторые критики, возможно, поспорили бы с этим. Осторожно, словно протягивая руку к дикому зверю, Лололошка взял книгу. Его пальцы коснулись потёртой кожи, и он тут же отдернул руку, прижимая фолиант к груди, словно пряча его от посторонних глаз. Его взгляд снова уткнулся в пол, но напряжение в его позе немного ослабло. Угрозы не последовало. Процедура передачи объекта завершилась успешно. Джон не стал задерживаться. Он кивнул, коротко и деловито, развернулся и ушёл, оставив Ло наедине с его новой, немой загадкой. Но на этом его прямое внимание не закончилось. Оно стало проявляться иначе, точечно, почти призрачно. Однажды, когда Лололошка, как тень, пробирался по пустынному коридору, Джон вышел из-за поворота. Их пути пересеклись. Раньше Джон проходил бы мимо, не удостоив его взглядом, либо остановившись для своего леденящего душу изучения. На этот раз он лишь слегка замедлил шаг. Его рука, казалось, случайно, по инерции, поправила развевающийся край своего светлого жилета. И этим движением он мягко, без всякой грубости, отодвинул в сторону острый угол выступающей декоративной панели, о которую Ло мог бы больно удариться плечом. Жест был мгновенным, непреувеличенным, почти незаметным. Он не сопровождался словами или взглядом. Джон уже шёл дальше, будто ничего не произошло. Но Лололошка замер на секунду, ощущая на коже лёгкое движение воздуха от его руки и отсутствие ожидаемой боли. Поправка среды. Микроскопическая корректировка реальности в его пользу. В другой раз, во время редкого выхода в тот самый зимний сад под предлогом "сбора образцов для уроков с наследником", Джон оказался неподалёку. Лололошка сидел на скамье, подобрав под себя ноги и стараясь стать как можно меньше, а учёный вроде бы был полностью поглощён изучением листа странного растения. Но именно его присутствие, его безучастная и в то же время неоспоримая реальность, заставило двух стражей, которые шли прямиком к Ло с какими-то грубыми шутками, неловко замолкнуть, свернуть в сторону и сделать вид, что они просто неслись по своим делам. Джон даже головы не поднял. Но он был. И его присутствие создавало невидимый барьер, зону отчуждения, где к Ло не решались подходить с привычной похабщиной. Пиком этого нового, прямого, но неагрессивного внимания стал эпизод в столовой. Лололошка, как всегда, сидел в стороне, ковыряя пресную кашу, когда мимо его стола проходил Джон с Диланом, что-то живо обсуждая. Проходя, Джон, не прерывая разговора, снял с подноса на своём столе небольшую вазочку с мёдом — редкий, дорогой продукт, который подавали только высшим чинам — и поставил её на край стола Лололошки. Совершенно естественно, как будто так и было задумано. Как будто он просто освобождал руки. – …и поэтому интерфейс требует полного пересмотра, а не локального патча, – продолжал он Дилану, уже отходя. И лишь бросил через плечо Ло, даже не глядя на него – Это слишком приторно. Не мой вкус. Если не хотите, выбросите. И ушёл. Лололошка смотрел на золотистый, тягучий мёд, пойманный в хрустальную ловушку, и не мог поверить своим глазам. Это была даже не милость, а акт такого немыслимого, такого изощрённого пренебрежения к правилам и иерархии, что его мозг отказывался это обрабатывать. Он не съел мёд. Но он и не выбросил его. Он просто смотрел на него, и в его груди, сквозь вечный страх, пробивалось странное, щемящее чувство. Кто-то увидел. Кто-то заметил. Кто-то, пусть и таким странным, окольным путём, подал знак: «Ты существуешь. И я это вижу». Джон же в своей лаборатории в тот вечер не вёл записей. Он стоял у огромного окна, смотря на бездушные шпили цитадели, и его лицо было напряжённым. Внутри него шла борьба. Холодный, расчётливый учёный требовал продолжать протокол, собирать данные, действовать точечно и без эмоций. Но другой, новый, пробудившийся голос — голос ярости и одержимости — нашептывал ему, что время пассивного наблюдения прошло. Что каждый взгляд, каждое мимолётное прикосновение, каждый оставленный предмет — это кирпичик в мост, который он пытался перекинуть через пропасть, выкопанную Эбардо. Он сжал кулаки. Это было безумием. Иррациональной, ненаучной тратой времени и ресурсов. Но он больше не мог просто наблюдать. Он должен был действовать. Осторожно, точно, как сапёр, разминируя поле, засеянное страхом. Он должен был заставить эти замёрзшие руины вспомнить, что они — дворец. И первый шаг был сделан чем-то гораздо более древним и гораздо более опасным. Вниманием.

─────────────────

Тишина в каморке Лололошки снова была нарушена. На этот раз Джон не стоял на пороге. Он был внутри, и его присутствие казалось слишком большим, слишком громоздким для этого тесного пространства. Он держал в руках не книгу, а свёрток из грубой, но мягкой ткани. – Держите, – произнёс он, и в его голосе, обычно таком отточенном и уверенном, проскользнула странная, несвойственная ему скованность. Он не смотрел Ло в глаза, его взгляд блуждал где-то над его головой, словно он разговаривал с призраком, стоящим за его спиной. – Холодно тут у вас. Это... поможет. Наверное Он протянул свёрток. Лололошка, заморённый страхом и недоумением, машинально принял его. Ткань развернулась, и в его руки выпал плед. Не имперская расцветка серого или чёрного цвета, а плотный, шерстяной, ручной работы плед в синих и изумрудных тонах, с простым, но чётким геометрическим узором. Цвета глубин океана и хвойных лесов. Цвета, которых не было в палитре цитадели. Ло замер, сжимая в пальцах непривычно мягкую, колючую шерсть. Он смотрел то на пледик, то на Джона, который стоял, отвернувшись, и делал вид, что изучает трещину в стене с невероятным интересом. – Шерсть с одного из внешних миров, – пробормотал Джон, всё ещё глядя в стену. – Хороший теплоизолятор. Лучше, чем эта... синтетика. – Он махнул рукой в сторону тонкого халата Ло. Это была... техническая доработка. Улучшение условий содержания объекта исследования. Джон, вероятно, именно так это и формулировал у себя в голове. Но его поза, его избегающий взгляд, его неуклюжая попытка объяснить подарок утилитарной необходимостью — всё это кричало о чём-то ином. О желании дать что-то, что выходило за рамки протокола, и о полном непонимании, как это правильно сделать. Он не дождался ответа. Кивнул сам себе, резко развернулся и вышел, оставив Ло наедине с мягким, тёплым, необъяснимым грузом в руках. На следующий раз это была еда. Харрис появился в дверях во время, когда обед уже давно прошёл, и молча, с нахмуренным, сосредоточенным видом, вручил Ло ещё один свёрток. Внутри оказался свежий, тёплый пирог. Не имперский питательный батончик, а настоящий, с хрустящей корочкой, пахнущий маслом и... лесными ягодами. – Лабораторные образцы, – буркнул Джон, его щёки чуть порозовели, что было совершенно немыслимо. – Требовалось протестировать на... Усваивание. Выбросите, если не хотите. И снова он исчез быстрее, чем Ло успел моргнуть. Лололошка не выбросил. Он сидел на своей койке, закутавшись в новый плед, и медленно ел тёплый пирог. Вкус был таким ярким, таким неимперским, что щипал глаза. Он не понимал, что происходит. Эти "дары" были странными, нелогичными, они не вписывались ни в одну из известных ему моделей поведения. Это было что-то тревожное и... щемящее. Джон же в своей лаборатории лихорадочно вносил данные.

Образец демонстрирует положительную реакцию на тактильные стимулы, связанные с теплоизоляцией и текстурой натуральных материалов. Отмечено снижение мышечного напряжения в состоянии покоя на 5,7% при использовании предмета №4 (плед).

Введение в рацион образцов пищи с выраженными органолептическими свойствами вызвало непродолжительный, но стабильный всплеск активности в центрах удовольствия. Требуются дополнительные поставки для закрепления эффекта. Он записывал всё в терминах протокола, но его руки, раздававшие эти "образцы", дрожали. Его взгляд, избегающий встречи с глазами Ло, искал в его чертах не признаки улучшения состояния, а тень улыбки Саши. Ему чудилось, что если он достаточно сильно согреет эту замёрзшую статую, достаточно накормит её живой едой, то сквозь трещины проступит знакомое сияние. Однажды он застал Ло спящим. Дверь была приоткрыта, и Джон замер на пороге, увидев его сгорбленную фигуру на койке. Ло был кутался в тот самый сине-зелёный плед, и его лицо, обычно искажённое гримасой даже во сне, сейчас было удивительно спокойным. Почти безмятежным. Джон не вошёл. Он не стал будить его для очередного "теста". Просто стоял и смотрел, и в его голове звучал не голос учёного, а совсем другой, давно забытый, полный боли и тоски: «Вот так она и спала. Закутавшись в свой старый плед. Такая же беззащитная...» Он отступил и тихо прикрыл дверь, как будто боясь разбудить не Ло, а хрупкий призрак своего прошлого. Его "забота" становилась всё более навязчивой и всё менее отстранённой. Он мог, проходя мимо, молча поправить складку на пледе, лежащем на плечах Ло, и его движение было не таким, как когда он отодвигал панель — осторожным, почти нерешительным. Он начал оставлять в каморке не только еду, но и маленькие, бессмысленные с практической точки зрения вещицы: гладкий камень с дыркой посередине, пёрышко странного синего отлива, засушенный цветок, похожий на ромашку. Он не говорил, зачем они, просто оставлял их на табурете, как будто забывал. Но его взгляд, украдкой бросаемый на Ло, жадно искал хоть какую-то реакцию. Любопытство? Воспоминание? Признак того, что внутри что-то просыпается. Он переставал видеть Лололошку. Он видел проект по воскрешению Саши. Каждый неуклюжий жест, каждый неуместный подарок был кирпичиком в стене его собственной иллюзии. Он заботился не о человеке перед ним, а пытался отогреть свои собственные мёртвые воспоминания, используя Ло как проводника, как медиума. А Лололошка, запуганный и сбитый с толку, лишь глубже закутывался в подаренный плед, прячась от этого странного, необъяснимого внимания, которое пугало его почти так же сильно, как и прямая жестокость. Но в глубине души, под толщей страха, что-то шевельнулось. Крошечное, робкое недоумение. Почему? Зачем? И что этот холодный, чужой человек хочет от него на самом деле? Ответа не было. Был только тёплый плед, вкус ягод на языке и щемящее чувство, что правила игры снова изменились, и он не понимал новых.

─────────────────

Книга выскользнула из ослабевших пальцев. Неловкое движение, порождённое внезапным шумом за дверью — всего лишь страж, уронивший алебарду, — но его хватило, чтобы нарушить шаткое равновесие. Том в потёртом кожаном переплёте, тот самый, со стихами о звёздах, полетел на каменный пол. Лололошка вздрогнул, инстинктивно пригнувшись Его глаза безэмоционально уставившись на лежащую на полу книгу, как на свидетельство собственной неуклюжести, очередного провала. Джон, стоявший в нескольких шагах и просматривавший данные на планшете, отреагировал быстрее мысли. Не как учёный, не как стратег. Рефлекторно, почти машинально. Он наклонился, его длинные пальцы схватили книгу, и он протянул её обратно, даже не глядя. Их пальцы встретились. Кожа Джона — сухая, прохладная, отточенная точными движениями прибора. Кожа Ло — холодная, чуть влажная от испуга, исцарапанная годами грубого обращения. Контакт длился меньше секунды. Мгновение. Единица времени, не имеющая значения в масштабах вселенной. Для Джона её хватило. Ощущение было не сексуальным, оно было иным — пронзительным, как удар разряда, идущим не по нервам, а прямиком через время, через слои памяти, которые он считал мёртвыми. Это прикосновение было живым, хрупким, пульсирующим страхом и какой-то невыразимой, загнанной вглубь теплотой. Оно обожгло его не болью, а шоком от самой реальности этого касания. Не объекта, а живого, дрожащего существа. Лололошка дёрнулся, но не отстранился. Его пальцы, получив книгу, на мгновение сомкнулись вокруг неё, цепко, словно боясь снова уронить. Его взгляд, полный изумления и животного страха, поднялся на Джона. Он ждал, что сейчас последует отдергивание, гримаса брезгливости, насмешка. Но Джон просто стоял. Его рука повисла в воздухе. Его лицо, всегда такое контролируемое, было бледным. Он смотрел на свои собственные пальцы, словно впервые видя их. В его глазах бушевала тихая, беззвучная буря. – Простите, – прошептал Ло, его голос сорвался до хриплого шёпота, и он прижал книгу к груди, снова съёживаясь. Звук его голоса, тихий, надломленный, но живой, вернул Джона к реальности. Он резко отвёл руку, спрятав её в карман, словно пойманный на чём-то постыдном. – Ничего, – выдавил он, и его собственный голос прозвучал непривычно глухо. Он развернулся и вышел, не сказав больше ни слова, оставив Ло в полном недоумении, с обжигающим воспоминанием о том мимолётном, шокирующем прикосновении.

─────────────────

Вечер. Лаборатория Джона погружена в тишину, нарушаемую лишь монотонным гудением серверов. Он сидит перед своим дневником, планшетом с бесконечными записями. Его палец водит по экрану, перечитывая последнюю запись.

...тактильный контакт с Объектом вызвал неожиданную физиологическую реакцию, требующую дальнейшего изучения...

Слова кажутся ему плоскими, мёртвыми, ложными. Они ничего не передают. Ни шока. Ни того пронзительного удара реальности. Ни дрожи, что пробежала по его руке. С резким, почти яростным движением он проводит пальцем по слову "Объект". Чёрная цифровая черта зачёркивает его, стирая с экрана. Он замирает на секунду, глядя на пустое место. Потом его палец снова касается экрана. Выводит одну-единственную заглавную букву. Прописную. Л. Одна буква. Сокращение. Имя. Признание. В ней — всё. Весь его провалившийся протокол, вся его одержимость, вся внезапно обрушившаяся на него тяжесть того, что он делает. Он больше не может прятаться за терминами.

─────────────────

Они снова в каморке. Джон принёс ещё одну книгу — по старой, доимперской архитектуре. Предлог истончался до прозрачности. Он молча протягивает её. Ло молча принимает. Их пальцы избегают контакта. И вдруг, глядя в пол, Ло говорит. Тихо, так, что едва слышно. – Я иногда думаю... что я уже не здесь. Что я остался там, в той комнате, в первый день. А всё остальное... просто дурной сон. Длинный-длинный сон. – Он делает паузу, его голос дрожит. – Или я призрак. И просто ещё не знаю об этом. Джон замирает. Он слышит не слова лишь голос. Тот самый тембр, что всегда отзывался в нём смутным эхом. Но сейчас, окрашенный болью, он звучал... до мучительного знакомо. Так могла бы звучать Саша, если бы её сломали. Если бы её яркий смех превратили в этот надтреснутый шёпот. Иллюзия, которую он так тщательно строил, сомкнулась над ним с новой, страшной силой. Он уже почти не видел Ло. Он видел сестру, заточённую в этой комнате, в этом теле, говорящую его голосом о своей боли. – Почему же вы... – голос Ло прерывается, он поднимает на Джона глаза, в которых плещется немой вопрос и время накопившейся путаницы, – ...так внезапно пришли в мою загнивающую жизнь? Вопрос висит в воздухе, прямой, наивный и страшный своей искренностью. Джон смотрит на него. На его бледное лицо, на слишком большие глаза, на губы, тронутые синевой вечного холода. Он видит призрак. Он слышит эхо. И его собственная боль, его вина, его одержимость находят наконец выход в тихом, срывающемся ответе: – ...Можно на "ты". Он не отвечает на вопрос, но стирает последнюю дистанцию. Предлагает переход на новый уровень, в новую реальность, где нет места «вы» и «Образцу», где есть только «ты» и «я», связанные невидимой нитью общей боли и его собственной, страшной иллюзии. Их взгляды встречаются и задерживаются. Дольше, чем когда-либо. В глазах Ло — недоумение, испуг, крошечная искра чего-то, что не является страхом. В глазах Джона — буря, боль и бездонная, всепоглощающая решимость. Он не дал ответа. Но открыл дверь. И теперь оба стояли на её пороге, не зная, что ждёт их по ту сторону.