One last kiss | Протокол «Зеркало»

Город раскинулся на месте бывшей цитадели, как живое, дышащее существо, забывшее о том, что когда-то было камнем и сталью. Солнце заливало широкие проспекты, стекало по стёклам высотных зданий, играло в листве молодых деревьев, высаженных вдоль пешеходных аллей. Воздух пах свежестью, цветами и далёким, едва уловимым ароматом выпечки из маленьких кафе, что открылись на первых этажах новостроек. Люди — те, кто остался, решил строить заново — ходили не спеша, здоровались друг с другом, и в их лицах читалось забытое выражение, что называется покоем и счастьем. В восточном крыле города, там, где зелень парка особенно густа, а шум центра стихал до приятного, убаюкивающего гула, стоял небольшой двухэтажный дом. Не помпезный и кричащий о статусе — просто дом из светлого камня, деревянные ставни, распахнутые настежь окна, из которых доносился звонкий детский смех. Во дворе, на расстеленном прямо на траве пледе, полулежал Араэль. Каштановые волосы, мягкие и блестящие, рассыпались по подушке, ловя солнечные блики. Технологичные очки в тонкой оправе покоились на переносице, их линзы слабо мерцали, преобразуя мир вокруг в понятную ему карту теней и тепла. Рядом с ним, на том же пледе, развалился Реми. Белая куртка небрежно брошена рядом, ещё более белый свитер, казалось, впитал в себя солнечный свет. Он почти не изменился — разве что в глазах исчезла настороженная колючесть, сменившись теплотой, которую он тщетно пытался скрыть, чтобы не казаться "тряпкой". Он смотрел, как Раэль подставляет лицо солнцу, как ветер играет его волосами, и в этом взгляде было столько, что слова стали лишними. Ремиулус давно уже потерял счёт моментам, когда хотел заговорить о главном. О том, что "Эль-Мориан" больше ничего не значит, и он сам выбрал быть просто собой, лётчиком, человеком, который каждый день поднимает машину в небо, чтобы оттуда, с высоты, видеть город, ставший домом, и о том, что этот дом для него — не стены, а человек рядом. Но слова застревали каждый раз, когда он видел эти спокойные, чуть прищуренные за очками глаза. Стеснение, глупое и мальчишеское, до сих пор жило где-то в груди, мешая сделать последний шаг. – Ты опять на меня смотришь, – тихо сказал молодой человек, не открывая глаз. – Я чувствую. — Солнце на тебе лежит иначе, чем на траве. Имею право любоваться. – Ну смотри. – Смотрю. Где-то за их спинами, на веранде, заставленной горшками с цветами и мольбертами, Норико колдовала над очередным холстом. Чёрные волосы, ставшие чуть длиннее, свободно падали на оголённые плечи. Яркая, почти вызывающая одежда — оранжево-белые тона, короткая юбка, открывающая длинные ноги (под ней, впрочем, угадывались шорты, практичность всё ещё брала своё), — делала её похожей на экзотическую птицу, случайно залетевшую в этот тихий сад. Она водила кистью, и на холсте рождался город, каким она его видела — пульс, энергия, жизнь, вырывающаяся из-под власти камня. Искусство стало её дыханием, способом переварить то, что словами было не выразить. Иногда она останавливалась, смотрела вдаль, и в её взгляде мелькала тень — воспоминание о брате, роковом дне — но та больше не задерживалась и уходила, смытая яркими красками новой жизни. Из дома, распахнув стеклянную дверь, вылетели двое. Они были похожи, как две капли воды, и в то же время — зеркальны. Тео и Риан, близнецы, чьё появление в этом мире стало для всех и чудом, и загадкой, и тихой радостью. У каждого на лбу, чуть сдвинутые на затылок, покоились одинаковые очки. Но главное — глаза. У Тео левый глаз сиял тёмно-синим цветом, а правый — тёплым, оранжевым. У Риана всё было наоборот: оранжевый слева, синий справа. Шарфы, повязанные на шеях, повторяли эту игру: у одного голубая половина была слева, оранжевая справа, у другого — наоборот. Два маленьких урагана в клетчатых шарфах, носителя общей тайны, о которой они пока не догадывались. – Дядь Реми! Дядь Реми! – закричали они в один голос, подбегая к плетню, отделяющему двор от парка. – А можно мы полетаем? Ну пожалуйста! Ремиулус приподнялся на локте, изображая суровость. – Во-первых, я вам не дядя. Во-вторых, мой самолёт — не аттракцион. В-третьих, спросите у пап. – Папы сказали спросить у тебя! – выпалил Тео, сверкая глазами. – А папы всегда говорят правду! – подхватил Риан. Реми вздохнул, обречённо и счастливо одновременно. Араэль рядом тихо рассмеялся — звук, чистый и лёгкий, разнёсся по двору. – Ладно, – сдался лётчик. – Как-нибудь. Когда вырастете. – Ну-у-у! – близнецы обиженно надулись, но их внимание уже переключилось на что-то другое — бабочку, пролетевшую мимо, и они умчались за ней, оставив за собой шлейф из смеха и мелькания разноцветных шарфов. В глубине дома, в прохладной тени гостиной, за большим столом, заваленным книгами и какими-то схемами, сидел Джон Дейви Харрис. Оранжевый клетчатый шарф, неизменный спутник, покоился на его плечах. Волосы, чуть длиннее, чем прежде, были собраны сзади, и в них, на уровне виска, поблёскивала голубая заколка в виде полумесяца — тонкая, изящная, женственная, но на нём смотревшаяся удивительно органично. Одежда тоже изменилась: бледно-голубой свитер, белые брюки. Он наконец походил на человека, который нашёл своё место в мире и теперь мог позволить себе роскошь быть тем, кем он и был в душе. Перед ним лежала стопка студенческих работ. Университет, где он преподавал, находился в получасе ходьбы, и Джон ловил себя на том, что ему это нравится. Нравится объяснять, видеть, как загораются глаза молодых, слышать их иногда наивные, но живые вопросы. Это разгоняло скуку, которой он так боялся. Это наполняло дни смыслом, не требующим жертв. Из приоткрытой двери, ведущей на заднюю веранду, доносился тихий плеск воды и мерный звук — кто-то перебирал струны гитары, не стремясь сложить их в мелодию, просто перебирал, думая о своём. Харрис отложил красную ручку и прислушался. Звук шёл оттуда, где в тени старого клёна, в плетёном кресле, сидел Лололошка. Изменения не обошли стороной и его. Дело было не только в одежде — чёрно-белой ветровке, распахнутой на груди, и голубом клетчатом шарфе, который время и события превратили в потрёпанный, чуть рваный, укоротившийся обрывок былой ткани — но и в нём самом. Волосы, короткие, небрежно уложенные, открывали лицо, в них, над левым ухом, тоже была заколка — оранжевая звезда. Маленький, почти незаметный знак, кричащий о многом тем, кто умел читать такие знаки. Он сидел, откинув голову на спинку кресла, и смотрел, как в небольшом декоративном пруду, выложенном камнем, плавают золотые рыбки. Одна рука лежала на колене, пальцы другой, свободной, машинально перебирали струны старой гитары, извлекая бессвязные, успокаивающие звуки. Он слушал, как заливаются смехом близнецы, как переговариваются Реми и Араэль, как Норико тихо напевает что-то за мольбертом. И в груди его разливалось ровное, спокойное тепло. Они заслужили это. Каждым днём, каждой ночью, каждым вздохом боли. Он заслужил эту тишину. Шаги за спиной он узнал задолго до того, как они приблизились. Джон подошёл и остановился у его кресла, глядя на рыбок в пруду. – Устал от проверок? – не открывая глаз, спросил Ло. – Они пишут ужасно, – отозвался Джон с непривычной усталостью. – Но стараются. Это важнее. – Ммм. Тишина легла между ними, как старая, уютная шаль. Профессор опустился на траву рядом с креслом, прислонившись спиной к его подлокотнику. Рука сама собой нашла другую руку, свесившуюся с подлокотника, и пальцы переплелись. Простое, привычное движение, в котором было больше, чем в любых словах. – Сегодня утром Тео спросил, почему у нас с ним и Рианом такие глаза, – тихо сказал Харрис, глядя, как солнечные блики играют на воде. – И что ты ответил? – Правду. Сказал, что мы с тобой особенные. И они — тоже. Ло улыбнулся, по-прежнему не открывая глаз. – И они поверили? – Они всегда верят. Мелкие ещё. – Значит, нужно успеть рассказать им всё остальное, пока верят. Джон повернул голову, чтобы видеть его профиль. Солнце золотило кожу, делало черты мягкими, почти невесомыми. В этой картине было столько мира, что у него защипало в глазах. Столько врепент он искал в этом лице отражение другой девушки. Смотрел и не видел. А теперь видел только его. – О чём ты думаешь? – спросил он тихо. Ло открыл глаза и повернул голову. Их взгляды встретились. Синий и оранжевый. Два цвета, которые когда-то боролись за власть в одном теле, а теперь просто смотрели друг на друга, признавая право друг друга на существование. – О том, – медленно сказал Ло, – что мы всё-таки написали эту новую историю. Страница за страницей, – Он перевёл взгляд на пруд, на дом, откуда всё ещё доносился смех близнецов, на силуэт Норико за мольбертом, на две фигуры на пледе вдалеке. – И она получилась… не такой, как мы планировали. Лучше. Джон сжал его пальцы. – Она ещё не закончена. – Знаю. В этом и смысл. Теперь... настал наш момент. Где-то в доме хлопнула дверь, и голос Норико, звонкий и требовательный, позвал всех к столу — она, оказывается, испекла что-то. Близнецы с восторженным визгом бросились к веранде. Реми помог Раэлю подняться, и они медленно пошли к дому, плечом к плечу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие оранжево-голубые тона. Лололошка поднялся, потянув за собой возлюбленного. Их пальцы всё ещё были сплетены. Они постояли мгновение, глядя на этот дом, на этих людей, на эту жизнь, выстроенную из обломков старой. – Пойдём, остынет ведь. – Идём. Они шагнули к дому, и ветер, тёплый и ласковый, шевельнул их шарфы — оранжевый клетчатый, потрёпанный голубой. Заколки — полумесяц и звезда — блеснули в последних лучах заходящего солнца. Дверь за ними закрылась, отсекая вечернюю прохладу и впуская внутрь тепло голосов, смеха и обещанного пирога. Новая история писалась дальше, здесь нет места страху.

Ведь они написали её сами.