Sin for two.

Жар. Холод. Спёртый тяжёлый воздух, что стягивает плечи, табачным горьким дымом заполняет высохшие прожжённые лёгкие. Что конденсирует на пылающей коже жемчугами липкой испарины, вульгарным перламутром блестящей на раскалённой бронзе. Чернь тонкой ткани затягивается узлом на затылке, застилает пеленой пьяные глаза, без того безнадёжно слепые. Чувствовать. Единственное, что едким смогом заполняет опустевший череп. Чувствовать, как по объятой огнём коже свои ледяные чешуйки простирает цепь, голодной змеёй перетягивая предплечья, вьясь спиралью на запястьях. Чувствовать, как по пальцам бежит дрожь, как те до скрежета ногтей впиваются в холодящий мокрые ладони пол. Чувствовать, как растрёпанные спутавшиеся волосы ниспадают с напряжённых плеч, мановением кончика кисти очерчивают зажатые мышцы. Как выбиваются из-под плотной ткани локоны, на острых скулах рисуя рваные полосы, противно щекоча, растягивая глянцевыми нитями пот. Чувствовать, как кожу иглами пронизывают мурашки, что бегут разъярённым роем по позвоночнику, от загорбка до поясницы, пропадая под грубой тканью джинсов. Чувствовать, как шипящая необузданная гордость начинает таять. Таять в вязкой, как приторный мёд, тиши. Таять в несдерживаемой, насквозь пропитанной нетерпением дрожи. Таять в душащих её беспощадно холодных пальцах, с последней своей каплей срывая утробный стон. Чувствовать. Чувствовать такое ненавистное, и такое до одури сладкое бессилие. Вместе с льдом касаний оно сочится под кожу. Сочится отравой, невыносимой, мучительной, смертоносной. Губит. Не даёт вдохнуть, атрофирует мышцы, сжимает сердце между своих тонких пальцев. И нравится. Перекрывает приторной сластью трескучую ненависть, закрывает ладонями веки, играет с телом, как с натянутыми струнами. И то не противится. Не может. Не хочет. Эхо. И мягкий смешок близ ушной раковины. — Ты такой красивый… — упоённым шелестом крадётся в мутное сознание, и роняет, как едва стоящую на краю стола вазу, дрожь, что проносится в одночасье острой полосою меж лопаток, и рассыпается на тысячи мелких осколков, что разлетаются по всему телу, сводя спазмами воспалённые мышцы. Чужие пальцы неторопливо вытягивают эти осколки, острыми занозами вошедшие слишком глубоко. Жемчужные шелковистые волосы ложатся на ранения мягкими бинтами, струятся успокаивающим водопадом по напряжённой спине, щекочут воздушными неощутимыми кончиками, поднимая поневоле на несколько мгновений уголки влажных губ, что, приотворившись, силились схватить даже самую ничтожную каплю воздуха. Мягкие подушечки, плетя тонкую канву из покалывающего инея, скользят по дрожащему плечу, тянутся от него до груди, обрисовывая бледный глубокий рубец. И откидывается безнадёжно сражённо медная голова, под глухой трезвон цепи, что смешивается с охмелённо хриплым, низким, мольбующим «Лео…». И осколки бесконтрольных судорог, как оказалось, были вытащены лишь затем, чтобы впиться снова. Тот отзывается. Отзывается дымчатым флёром холодного, как кубик льда, поцелуя, что жжёт выгнувшуюся в тот же миг шею. Жжёт пульсирующую бешено артерию, и плывёт выше, выше… Плывёт, доходя до острого уголка челюсти, и вдоль него крадётся к мягкой мочке, цепляясь за шипастое кольцо серьги. Разряд. Разряд, от которого всё тело выгибается, от которого дёргаются инстинктивно связанные руки, желая ухватиться. Впиться пальцами в чужие мягкие волосы, намотать их на кулак, прижать ближе, когда каждая клетка в теле вопит и воет в мучительном неудовлетворении. Прикоснись. Прикоснись ко мне, прошу тебя. Не отстраняйся. Останься. Продолжай, продолжай… Продолжает. Когда перед глазами беспроглядная тьма, каждый вздох близко к коже чувствуется в десять раз острее. Явственнее. Жарче. Чужое дыхание прокрадывается назад. Затихает, обрывается новым невесомым поцелуем где-то под затылком. И проливается вновь. Льётся ниже, ниже… И обдаёт теплом загорбок, в тот же миг выуживая из-под кожи рой мурашек, бок о бок пронёсшихся с крупной неумолимой дрожью. Тонкие пальцы вцепляются в плечи, унимают эту судорогу, сдавливают её, морозят. Чтобы с упоением послать её снова. В момент, когда нежные губы вновь льнут с томными поцелуями. Пробуют. Вкушают этот до одури сладкий плод, соки которого — льющиеся ответно обрывистые хриплые выдохи, граничащие с глухими стонами. Влажный язык проскальзывает по особенно чувствительной точке, подбирая выступившую солёную каплю пота, и новый надсадный выдох, тонкой струйкой потянувшийся сквозь алые пухлые губы, разливается звонким стоном, когда на замену мягкому языку, руша обманчивый флёр неги, приходят ставшие сейчас словно намеренно острее зубы, что без доли милосердия голодно впились в распалённую кожу, оставляя после глубокий след, тут же наливающийся пунцовой краской. Руки отпускают обмякшие плечи, и Леонардо, словно извиняясь, легко целует укушенное место, после отпрянув. И вместо того утыкается кончиком носа в бесконечную копну растрёпанных волос, вдыхая уже давно знакомый, но так горячо любимый запах. Мускус. Пряный, отдалённо веющий чем-то даже сладким. Кожа. Соль, пот, неутихающий жар, и уже несмываемое бензиновое и железное послевкусие. И каждый глухой вдох, упоённый, долгий, шлёт по телу лишь новые языки пламени, кропотливо вылизывающие бессильное, безнадёжно уязвимое тело, что сейчас может лишь дрожать. Бархатные ладони играючи ласкают его, гладят, и лишь бесстыдно упиваются этой дрожью, невозможностью младшего брата её остановить, затолкать как можно глубже, и больше не давать ей никакого выхода. Пальцы скользят нерасторопно по рёбрам, и затуманенные сапфиры щурятся, ловя выступающие на взмокшем покрове мурашки. Решая вести их дальше, к груди. Лео кладёт голову на чужое плечо, прикрыв глаза, вслушивается, чувствует. Чувствует колотящееся под мягкой ладонью сердце, вслушивается в частое сбивчивое дыхание, срывающееся неравномерно с пухлых раскрытых губ. И продолжает. Поднеся пальцы к своему лицу, облизывает их, прежде, чем коснуться нежными подушечками затвердевших сосков. — Блять… — хрипит сквозь сжавшиеся челюсти Рафаэль, но внутренние уголки нахмуренных бровей дёрнулись, когда Лео сжал сосок сильнее. Когда, определённо намеренно, принялся играться с прохладными металлическими шариками пирсинга. А следом, выбивая землю из под ног окончательно, накрыл чужие губы своими.