от земли до неба

      Почему ты не летаешь?       Только гэта       гон-топ-тон       стучат по земле — словно вороньи когти.       Клювом распорешь?       Только — носом.       Ривай стерёгся — на всякий случай.       Неспроста ведь страшит — что о́ни чует за сотню ри.       А я не ихний. Давным-давно.       Но и не ваш. Чужой.       Словно соринка в жмени риса.       Обо мне       ни крыльев, ни перьев       не сложат ни одной песни да легенды — чтоб стращать на ночь глядя детвору.       Или — накликать проклятие ао-андон.       Мне       одному ли?       конечно, ближе второе.       — Забавляешься? — спросил невдалеке.       Ривай вскинул взгляд — да руку от колодца.       Всего-то — пытался подкормить, как рыбу, тамошнюю тьму.       Эрувина услышал по гон-топ-тон       не маху перьев       да звону крупных бус.       — А боле здесь и делать нече, — хмыкнул Ривай, отвернувшись. — Как ты тут ещё не окочурился со скуки, а?       — На Кураме всегда полно хлопот.       — Даже у тебя?       — Я не исключение. Одни — похищают детвору, другие — морочат головы путникам…       — Но это всё — не о тебе, — заметил, сощурившись, Ривай. — Это о карасу. Которые ещё клюв раззявят — и кар, ка-ар!       — Похоже, — усмехнулся Эрувин.       Он приблизился — перестукивая сякудзё вслед гон-топ-тон.       Ривай — замер.       Вдохнул. От него       как от других       не несло жиром.       Говорят, чтобы летать выше.       Говорят, чтобы ветра насылать — крепче.       Наклонившись, заглянул в колодец — через Риваево плечо.       — Что? Проверяешь, не отравил ли?       — Я слышал, у о́ни ядовитая слюна, — заметил Эрувин.       — Хм… От кого?       — От одного пьяного тануки в месяц Обезьяны.       — Надобно было плюнуть ему в пойло.       Эрувин не хохотнул.       Глянул — не вороньими очами.       Соколиными.       А когти у тебя       там, под таби       острые?       Острее, может, моих клыков.       — Когда я тебя нашёл, — начал Эрувин, — ты не казался таким бойким. Хоть и о́ни. Ещё и безоружный…       — Но слюна моя сгодится для защиты. И клыки, — оскалился на миг, — тоже.       — Почему за тобой не явились, Ривай?       Тогда, после месяца Обезьяны.       Тропа искрилась огоньками андонов в зубах кицунэ.       Они погасли.       Стоит обернуться       почему за тобой не явились?       не найти ни одного.       — Клыки слишком острые, — хмыкнул — и, отвернувшись от колодца, побрёл вдоль тропы.       Последняя листва облетала.       Курама погружалась в зимний сон — не будил даже звон колоколов Курама-дэра.       А взмах крыльев тэнгу?       Ты даже не пробуешь.       Словно они бесхозные — как мои клыки.       Ривай потёр обломок второго рога, не обернувшись.       Слышал — гон-топ-тон следом.       Перестукивают гэта — не шуршат крылья.

* * *

      Почему ты не летаешь?       Вопрос встрянет меж клыков — словно шмат мяса.       Ривай не выплёвывал. Всё-таки кровянистое, сочное.       Вкус его почти позабылся.       Эрувин научил его клевать палочками рис — от которого запросто забьётся зоб.       Хорошо, что я не птица.       А ты — почему не летаешь?       Крылья ладные, соколиные — такие расправить бы вширь, будто парус судна.       Ривай видал такие — ещё когда хаживал средь люда внизу.       На Кураме — ни кораблей, ни парусов.       Ни крыльев.       — Я думал, тэнгу охотятся на людей, — поморщился Ривай, отставив свою плошку.       — Кое-кто.       — Ты пробовал человечину?       — Однажды.       — И как?       — Перья стали гуще.       — Ну!       — Не только на крыльях, — заметил Эрувин, не поднимая глаз от плошки в ладони. — Такие тэнгу теряют человечий облик.       — Становятся птицами?       — Воронами. Падальщиками, — чуть нахмурился он. — Таким даже аудиенцию Содзёбо не вымолить.       Ривай помолчал — наблюдал за ним.       Не представляю, чтоб ты кланялся.       Такие, как ты       перья стали гуще       ждут, когда падут пред ними.       На колени — или замертво.       Мне и самому хотелось       тогда, в месяц Обезьяны       темнота в лесу не дала.       Словно мать, упрекнула — куда, ну куда.       Клыки — на что?       Бесхозные.       — А вот о́ни человечинкой не брезгуют, — подпёр Ривай голову рукой. — Да и друг другом.       — Так тебя хотели…       тогда, в месяц Обезьяны.       У них клыки не бесхозные.       — Знаешь, у о́ни верят — коль съешь сородича, прибавится силёнок.       — Скольких съел ты?       Когда клыки не были бесхозными.       Пожал только плечами, покручивая бусину на груди.       Свою. Взгляд — тянулся к Эрувиновым, яшмовым.       Хороши. Хорош.       — Так мне стоит бояться, — улыбнулся Эрувин, приподняв развёрнутые ладони.       Чарами       ветром?       отпугивал?       Нет. Не достал из-за пояса ни одного веера.       — О́ни не едят тэнгу. Перья в клыках застрянут, — фыркнул Ривай.       Да и птичье сердце, говорят, совсем не жуётся.       Я бы его берёг. Словно яшмовую бусину.

* * *

      Почему ты не летаешь?       Зато — даёшь посмотреть крылья.       В один из дней — когда на Кураме занялся дождь.       Последний — Ривай чуял носом.       И кончиками озябших пальцев.       Растянул ему одно крыло, словно швейных дел мастер — сатин на кимоно.       Хорош ли? Аль дырявый?       Прощупывал       перо за пером       точно как сито.       Не видать глазом. Чувствовалось пальцами.       Может, озябли не от последнего дождя — от касания к его крыльям.       — С таким даже о́ни не сладит, — поцыкал Ривай языком.       — Отчего?       — Мы способны только разрушать.       — Но не ты, — чуть повернул Эрувин голову к нему. — Ты создал здесь уют.       — Вот уж сказки…       — До тебя здесь было сыро и холодно. Как в птичнике.       Может, просто горит кожа.       Особливо — щёки.       — Ты не думал, — увёл его в сторону Ривай — вместе с правым крылом, — испросить аудиенции у своего покровителя? Как там бишь его…       — Содзёбо.       — Верно-верно. И не упомнишь. Так не думал? Узнать причи…       — Причина мне известна, — прервал его Эрувин. — Неведомо лишь, можно ли их исцелить.       — А какова причина?       Он притих — вслушивался словно в шорох перьев.       Касаний — Риваевых пальцев.       Не к крыльям уже — крепким плечам.       Такие       только ли крылья?       носить на себе — прибить ноги к земле.       Не удивительно       почему ты не летаешь       что холодит пальцы.       — Ты слишком любопытен, — улыбнулся Эрувин.       — Как все о́ни. Ну а ты — скрытен. Как все тэнгу?       Упёрся ему в плечо подбородком — попробовав заглянуть в глаза.       Выдавить       когтями       да продать вместо самоцветов.       Тогда — примут обратно?       Прислушался — не просились. Ни сущность, ни ноги — прочь.       Ни взгляд не тянуло к земле.       Тянуло — только ввысь.       — Тэнгу — тэнгу рознь, — вновь уклонился, словно от маха кайкэн, Эрувин.       — Говорят, спасая кого-то — будь искренним.       — Иначе он не поверит — что это ради него, — кивнул он.       Слушал — будто бы Риваево дыхание.       Он — Эрувиново.       От его вздохов, верно, с горы скатываются ураганы.

* * *

      Поэтому ты не летаешь?       Догадки строил только в мыслях — не вслух.       Ночами — беседуя шёпотом с тьмой монастыря. Она, словно заставшая все войны старуха, знает всякое.       Кроме одного — почему ты не летаешь.       Испросил у пламени в андонах — оно смешливое       кто? кто-кто не летает?       словно дитя.       Поговорил с ветрами       северным да южным       не получил ответа.       Один — слишком стар, другой — очень юн.       Остаёшься только ты.       — Почему ты не летаешь? — прошептал ему во тьме комнатки.       Отогретой — только светом андона да дыханием.       Спать Ривая не тянуло — словно сову. Раньше — зудели клыки-когти, а теперь — выстукивало что-то беспокойное сердце.       Это — не птичье. В разы тяжелее.       И носить его иногда даже больно.       Лучше бы вырвали!       Тогда       за ним! за ним ну!       на болоте — как погасли андоны кицунэ.       — Может быть, ответ придёт тебе во сне? — улыбнулся Эрувин.       — Что за глупости! Тут и не уснуть.       — Страшно?       — Холодно, — поёжился Ривай.       — Здесь тебе не Дзигоку. Это верно.       — И того хуже! Там хоть не случается зимы…       И весны.       И любви.       И слёз.       И сердце — ничего не весит.       — Иди ко мне, — отвёл он руку, словно крыло.       За спиной — шерохнулись настоящие.       Я ненадолго. Только пересчитать бусины-яшму.       — Глянь-ка, — ухмыльнулся Ривай, устроившись в его руках, — птице — совсем не боязно. Хоть и не глупая.       — Тебя, что ли, бояться?       — Меня! Одичалого о́ни.       — Ты как бомбори. Маленький и не жжёшься — улыбнулся он — пригладив       щёку?       большим пальцем.       Словно стирая слезинку.       А в Дзигоку       ни любви       ни слёз       ни весны.       И сердце — легче птичьего пера.       — Почему ты не летаешь, Эрувин? — прошептал, подсчитывая бусины его ожерелья.       — Воспретили.       — М?       — Спас тебя.       Поднял на него взгляд — когти не зудели.       Не корчевать глаза — любоваться.       Да вычитывать то, что не сказал.       Молвишь больше — опадут, может, перья.       — Тронешь о́ни, — продолжил Эрувин, — он потянет тебя к земле.       Рук от Ривая не убирал.       И крылья за спиной лежали — точно мёртвые.       — Согрелся? — спросил — не успел Ривай и рта раскрыть.       Не разжимай руки.       Свои от него спрятал — чтоб не ощупал       тёплые? ну?       не вздохнул.       Тогда Курама меня сбросит, что норовистая лошадь, — вместе с ветрами наземь.       Под-земь.       Прислонился к его груди правой щекой — притих.       Там нет рога. Не распорю — не заберу твоего птичьего сердца.

* * *

      Тронешь о́ни — он потянет тебя к земле.       Попробуй. Вдруг взлетишь.       Взгляд — одичалый.       Прямо как у того, кто напился крови.       Приходи       гон-топ-тон       за моей.       Зябко было в комнате — хоть и андон затаился рядом с котацу.       Ривай потёр плечо — нагое.       — Зачем ты разделся? — спросил Эрувин, замерев.       — Тебе бы хотелось…       — Я бы хотел сам.       Ривай усмехнулся — голову склонив вбок.       Дам себя расклевать, словно птице-падальщице — до костей.       А то и глубже. Дальше.       Где язык сладит от костного мозга.       Тут я хотя бы цельный.       Ривай потёр обломок рога — тут же отняв ладонь.       Смотреть противно?       Да нет — глядел, приблизившись.       Крылья за его спиной шевельнулись.       Бесхозные — едва живые.       Словно волок за собой подол сырого кимоно.       Промочил тогда, в болоте, — куда не доставал свет андонов кицунэ.       Он наклонился       вдохнул — как перед нырком       приник к губам — как к кувшину с отравой.       Насмерть — сложить готовый крылья.       Целовал — долго       яд отыскивал?       напарываясь языком на клыки.       Оттуда сочится, мол, как у змеи?       Ривай не отвечал       не молвил       дал ему отстраниться.       Эрувин коснулся губ — своих.       Проверяя словно — не разъело ли.       Ривай       приподнявшись — за его плечи хватом       приник вновь.       Вот, смотри. Вот же.       Не жжётся?       — Думал, у о́ни… — начал было Эрувин.       А я — что все тэнгу способны летать.       Но я покажу.       Покажу тебе, глупая птица       здесь, на футоне       в комнатушке — где дыхание глухое       свет андона щекочет стены       коснувшись о́ни — можно взмыть.       — Теперь не боязно меня целовать? — улыбнулся Ривай, устраиваясь на футоне.       Крылья его не согреют — руки.       Везде жгли — словно сам он родом из Дзигоку.       Испил из тамошних рек       оттого язык жжёт       накалил ладони — над тамошним огнём.       И крылья опалил.       А мне — хоть и пальцы холодные — остужать уж поздно.       Только — возжигать заново       ну давай же       шёпотом по коже       звоном бус — над самым его птичьим сердцем.       Вот оно — колотится, будто птаха — клювом.       Пусти. Душно.       Подышу у тебя в ладонях.       — Иди ко мне, — шептал, ноги разомкнув       впуская       вздрагивая — когда мазнуло мокрым удом по самым чреслам.       Своим, его…       В полумраке разбирал по касаниям.       У него — колючие, точно только-только оперился птенец.       Навис сверху — крылья лишь бахнули по сторонам — от полумрака прятали Риваев лик.       Он будет смеяться       сплетничать с ночью       выдаст — что румянцем заплыла кожа от его пальцев.       В Дзигоку, знаешь, всё иначе       идикомне       ни зимы       не бойся моя птица       ни весны       полетишь       и даже любви не бывает.       Ривай опустил взгляд — Эрувин погладил ему коленки       можно?       точно приветливой юдзё.       Можно.       Нужно.       Тебе. Мне?       Нам обоим.       Под когтями кровили его плечи — когда запекло внизу       тоже словно — от крови       лопнувшего нарыва       отломанного рога       умерших крыльев.       Они — тоже кровоточили?       Глядел ему в потное лицо — взглядом спрашивая       я бы не слизал её — вытер       руками       губами       как сейчас — каждый поцелуй с твоего языка.       В груди жгло       нешто сердце?       в животе       словно ужалила сотня пчёл       пронзило десять копий       разлилось единственное чувство       какого       как зимы       не бывает в Дзигоку.       А здесь — больше целой горы.

* * *

      Как там — в вышине?       Пусть и не коснувшись неба.       Ривай сомкнул глаза на его тёплой груди       почуял касание ладони — к голове       затаился.       Всего-то — грел.       Что, и второй рог не отломаешь?       — Эрувин, — прошептал.       — Да?       — А весна… Весна — точно наступит?       — Никуда не денется.       — А мы?       — Тоже. Со снегом не растаем. Не бойся. Спрячу под крылом.       Ривай глянул на него — голову подняв.       Всерьёз?       Бояться мне больше нече. Пусть и с отломком рога. Пусть и с неядовитым ртом.       Есть что-то — что меня защитит.       То, чего не водится в Дзигоку.