Любовь в 10 фазах

Третий лишний Две недели. Четырнадцать дней. Она жила в их квартире — эта дерзкая брюнетка с привычкой оставлять следы помады на всех стаканах. Данон ненавидел эти следы. — Опять твои носки под моей подушкой! — девушка закатила глаза, швыряя мятый комок в Стопбана. Тот молча подобрал, бросил в корзину. Всегда молчал, когда она начинала. Данил наблюдал, оперевшись на кухонную стойку. — Вы сегодня в кино? — спросил он, слишком резко. — Ага, — она потянулась, обнимая Стопбана за талию. — Ты не против, что мы берем твой плед? — Берите, — он выдавил улыбку. Плед был их. Куплен на первые деньги со совместного стрима. Вечером, когда пара ушла, Данон вылил весь её чай, с проклятой помадой на краю, в раковину. Раздражает, что она может оставить свой след в их квартире. Раздражает, что её громкий смех ещё несколько дней будет отражаться от стен дома или от стен головы Данила. Ненавидел этот влюблённый лепет, который слышал, проходя мимо комнаты Аньчика. Ненавидел смотреть на то, как Стопбан сразу становился прилипчивым к ней. После её ухода Лазарев будет специально дразнить Аня, будет шутить мерзкие шутки. Будет смотреть на растерянное лицо друга, и радоваться, что вызвал хоть какие то эмоции. Он ещё не понимал, почему это так бесит. Просто знал — что когда Стопбан так влюбленно смотрел на нее, то в груди что-то ломалось. Первая трещина, которую он назвал раздражением. Данилу не нравится быть третьим лишним вот и все. Ведь он не третий лишний, он одно целое с Анем, да?... Ну, он хотел в это верить. Кровь на костяшках или в сердце? Гаражи. Поздний вечер. Парни изрисовывали граффити рандом гараж, надеясь, что хозяин не найдет их и не даст пизды. — да, это 100% гараж какого-то деда, который уже ходить не может. — отмахивается Данил, не отрываясь от рисования. — надейся, чувак. — бормочет Ань, выбирая цвет краски. Они начали рисовать своего граффити-монстра, пик искусства по их словам. Данон ещё умудряется активно рассказывать бесконечную историю о том, как он и его кент спиздили арбуз, и за ними бежал мужик с пузом, как тот самый арбуз. Стопбан слушал мельком, полностью погрузившись в вандализм, и рыжий это заметил. Данон в ярости швыряет банку с краской в стену — ярко-красные брызги расцветают по бетону, как свежая рана. — Ты вообще меня слышишь?! Стопбан стоит в двух шагах, сжав кулаки. Его обычно пустой взгляд вдруг загорается. — Слышу. Ты орешь, как идиот. Данон рычит, бросается на него — не для драки, а чтобы толкнуть или встряхнуть, заставить почувствовать. Но Ань не отступает. Вцепляется в его куртку, и они оба падают на бетон, переплетаясь, борясь, больше похоже на объятия, чем на схватку. Один больно схватил за волосы и ударил кулаком в лицо, второй неприятно ударил в ребра и до шипения скрутил руку. — Прекрати! — рычит Данил, навис сверху, прижимая запястья друга к земле. Аньчик дышит часто, слишком близко — их лица в сантиметрах, губы в синяках, в уголке рта у рыжего кровь. — Сам начал, — он дергается, но не вырывается. Данон вдруг замечает, как дрожат ресницы азиата, как его зрачки расширены. И как странно горячо там, где их тела соприкасаются. Данил резко отстраняется, будто от огня, отряхивает джинсы от невидимых пылинок. — Ты... — Иди нахер, — но дыхание замирает, когда он смотрит на Аньчика, развалившегося на асфальте. Асфальт, да? Лазарев вытирает кровь с губ и встряхивает голову, будто выгоняя предательские мысли. Вторая трещина, так он и развалится, как мамина ваза, которую он когда то в детстве разбил по не осторожности. Осторожность. Да, надо быть осторожнее. Данон понял, что хоть Ань и расстался со своей девушкой, но неприятное чувство не исчезло. Чувство, которое заставляет что то искать в узких глазах друга. Чувство, которое заставляет дольше обниматься или крепче пожимать руку Стопбана, при встрече или прощании. Чувство, которое заставляет много думать, но так ни к чему не прийти. Данон ненавидит это. Когда оно вообще появилось и как от него избавиться? Но Данил знал, когда оно появилось... Запретный плод Солнечный свет из окна падает на Аня, пока он сосредоточенно листает ленту в телефоне и ест дешевую БПешку. Данон прикусывает соломинку от сока, украдкой изучая его профиль. Эти губы... Они действительно бесят. Мягкие, с легким естественным розовым оттенком, чуть припухшие — совершенно не вяжутся с обычно каменным выражением лица Стопбана. — Чего уставился? — он не поднимает глаз, но уголок его рта подрагивает. Знает?... Данон давиться соком, но отвечает, чтобы друг не понял, что тот застал его врасплох. — Ты чавкаешь, когда ешь. — Пиздабол. Аньчик наконец поворачивается, и вот они — эти чертовы губы, слегка приоткрытые, будто дразня. Как они будут ощущаться?... Смять их в поцелуе, заставить дрогнуть, закусить их самому, чтобы Стопбан наконец издал хоть какой-то звук. — Если будешь продолжать смотреть так, как будто хочешь меня съесть, — Аньчик говорит медленно, — я сделаю выводы. Лазарев резко отворачивается, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Блять. Попался? Сам же себе твердил, что нужно быть осторожнее, но это сука невозможно! Но Данил не знал, что Ань знал и... ждал. Конечно, Ань знал. Нельзя было не заметить взгляд Данона, когда азиат одевал эту ебанную обтягивающую кофту, которая так отлично подчёркивала все хорошее в нём. Эти мускулы, которое ещё только превращались во что-то значимое и более сексуальное. Но Данону этого было достаточно, для его запутанного мозга и изголодавшихся глаз. Или эта идеальная спина, когда азиат в жаркий день выходил на балкон без футболки. А его руки, когда он варит эти ебанные пельмени Цезарь? Мягкие пряди его волос, когда Данон дразнил друга? Данил придаёт мелочам слишком много значения. Блять. Я не могу быть геем, да? Но я гей. Третья трещина, которая открыла глаза, но облегчения не принесла. Неслышный ответ Тусклый свет лампочки чертил очертания кухни, пустой бутылки водки и два стакана — один с остатками алкоголя, другой с нетронутой водой. Данон развалился на стуле, рубашка расстегнута до третьей пуговицы, взгляд мутный, но цепкий. — Ты сегодня вообще не пьешь? — он лениво провел пальцем по краю своего стакана. — Или просто боишься, что опять скажешь что то не то? Стопбан сидел напротив, сжав в руках свой стакан. Он был трезв — намеренно. После последнего приступа панкреатита даже запах алкоголя вызывал у него тошноту. Тем более не хотел повторять прошлый случай, где он напился и расплакался перед другом из за ненависти к себе. — Не хочу, — коротко ответил тот. Данил усмехнулся, откинулся на спинку стула и закатил глаза. — Ну конечно. Ты никогда не хочешь. Ни пить, ни... — он намеренно задержал взгляд ниже пояса Аньчика, — ...ничего. Стопбан напрягся. Его пальцы чуть сильнее сжали стакан. — Прекрати. — А что прекратить? — Данон наклонился вперед, локти на стол. Его дыхание пахло водкой, от запаха которой сам уже начинаешь пьянеть, губы были влажными, чуть приоткрытыми. — Я просто разговариваю с другом. Или... тебе не нравится, как я с тобой разговариваю? Ань не ответил. Он знал, что это ловушка. Лазарев встал. Шатаясь, обошел стол и опустился перед ним на корточки, так близко, что колени их почти соприкоснулись. — Ты такой забавный, Ань, когда молчишь, — он положил ладонь на внутреннюю сторону бедра Стопбана, пальцы впились в ткань джинсов. — Как будто боишься, что если скажешь хоть слово, я услышу, о чем ты на самом деле думаешь. Азиат нерво вздохнул. Его рука на стакане дрогнула — Данил... — Что? — тот приподнял подбородок, губы в сантиметре от его. — Скажи. Скажи мне остановиться. Или... продолжить. Его пальцы поползли выше. Стопбан закрыл глаза, наверно пытался в своей голове себя как то оправдать. Но бездействие это тоже действие. Утро разбило все вдребезги. Данон проснулся первым — с сухостью во рту, с головной болью, с ужасом, который накрыл его, как только он осознал, где он, с кем, и что они натворили. Он резко сел на кровати. Ань лежал рядом, лицом к стене, но по напряженным плечам было видно — он не спит. — Пиздец, я...Ты...— голос Данона сорвался. Он сглотнул. — Но ты же был трезв. Тишина. — Да, — наконец ответил азиат. Данон схватился за голову. — Блять ну почему ты не остановил меня?! Стопбан медленно перевернулся. Его глаза были пустыми. — Ты просил. А я не смог отказать. Данон вскочил, схватил первую попавшуюся одежду и выбежал из комнаты. Его рвало в туалете следующие полчаса. Четвёртая трещина. Аньчик остался лежать, глядя в потолок. Он был трезв. Это значило, что он хотел этого. И это было хуже всего. Я поступил ужасно? Зачем я... Зачем я поддался?... Ань не считал себя геем, но был уверен в том, что бисексуален. Часто пялился на красивых или сексуальных парней, такие его окружали. И он не чувствовал себя плохо из за этого, нормально любить. Ну и пусть, что человек одного пола со мной, думал парень. Но когда Стопбан расстался с девушкой, то начал чувствовать новую динамику между собой и Даноном, хотя ничего не изменилось. Напряженная атмосфера, как будто они оба скрывали какую то тайну. Случайные взгляды, как будто они подозревают друг друга в чем-то. Или как один из них пялиться на второго пока тот переодевается, как будто другой носит под одеждой бомбу. Но взаимодействия остались прежними, такими же дружескими. Или Ань хотел в это верить. Верить, что с их дружбой все в порядке. Немой крик Температура.Стопбан ненавидел болеть. Ненавидел слабость, ненавидел беспомощность. Поэтому когда голова раскалывалась, а тело ломило так, что даже дышать было больно, он просто закрылся в комнате и лег лицом к стене. Стук в дверь. — Ты жив, отшельник? — голос Данона с другой стороны. — Уйди. Дверь скрипнула. Рыжий вошел без приглашения — с тарелкой дымящегося супа, таблетками и бутылкой воды. — Ешь. Ань не повернулся. — Я сказал, уйди. Данил поставил еду на тумбочку и сел на край кровати. — Ты не ел весь день. Или ты думаешь, если умрешь от голода, это как-то круто? — послышался слабый смешок из его уст. Стопбан сжал челюсть. — Мне не нужна твоя помощь. — А мне похуй. Тишина. Данон вздохнул, потер лицо ладонью. — Ладно. Суп тут. Таблетки тоже. Но остынь, дурак. Он встал, чтобы уйти. И тогда Аньчик не выдержал. — ...Останься Слово вырвалось тише шепота. Данон замер. — Что? Стопбан не повторил. Просто подвинулся, освобождая место на кровати. Лазарев понял. Он лег спиной к спине, не касаясь, но близко — так, чтобы друг чувствовал его тепло. Минута. Две. Потом азиат медленно, невыносимо осторожно, развернулся и прижался лбом к его спине. Данон не шевельнулся. — Спи, болван. И Ань впервые за день перестал чувствовать боль. Он чувствовал себя нервно, он реально это сделал? Прижался к Данону, как какая то собака? Стыд... Но это успокаивает, когда рядом есть кто то на кого можно положиться, ну и прижаться. Пятая трещина, убедить себя в том, что это дозволено. Контроль Вечер. Кухня. Никакого алкоголя — только чай, остывающий в кружке Данона. Стопбан оперся о столешницу, перекрывая ему путь (параллель заметили?) Ближе, чем нужно. Намеренно. — Ты сегодня не пьешь, твой отец мне говорил следить за твоими пьянками. — Голос ровный, но в глазах — что-то новое. Данил фыркнул, отводя взгляд, слова протянул: — Ну, а ты как всегда.. — Я могу сделать тебе минет Тишина. Кружка выскользнула из пальцев Данона, грохнулась о пол. Чай растекался по линолеуму, но никто не двинулся. — Ч... что? Аньчик не улыбнулся. Не смутился, как всегда. Просто стоял, изучая его реакцию, как ученый — подопытного. Как будто проверял границы, пределы. — Ты десять лет строишь из себя шута. Я устал ждать, когда ты решишься. — Рука легла на пояс Лазарева, не угрожая, больше предупреждая— Так хочешь или нет? Данон задыхался. Этот Ань — его Ань, тихий, удобный, прогибающийся — вдруг взял и перевернул всё с ног на голову. И самое хуевое? Ему нравилось. — Ты... — голос сломался. — Я жду. Пальцы Стопбана скользнули к пряжке ремня. Медленно. Давая время оттолкнуть. Но Данон не оттолкнул. Шестая трещина позволяет забыть то, о чем говорила пятая. Правда? Стрим. Камера включена. Стопбан сидит чуть ближе к гостье — той самой стримерше, которая уже два часа смеется над его редкими, но меткими репликами. Он нарочно не смотрит в сторону Данона, хотя чувствует его взгляд — горячий, как та самая порно актриса. — Ты вчера говорила, что любишь хорроры? — Аньчик наклоняется к микрофону девушки, их плечи почти соприкасаются. — О, ты запомнил! — она игриво бьет его по плечу. В углу экрана Данон резко поправляет наушники. Стопбан позволяет гостье взять его за запястье, когда она показывает что-то на телефоне. — Смотри, вот этот момент! — Страшно, — он монотонно констатирует, но не отдергивает руку. Данил встает, чтобы «поправить свет» — слишком резко. Чат взрывается: «Они такие милые вместе!» «Стопбан наконец-то ожил!»* «Данон, ты чего такой кислый?» Стрим заканчивается, блогерша уходит. — Ну как, понравилось? — Данон бросает футболку в угол, голос слишком ровный. Ань медленно пьет воду, наблюдая за ним через край стакана. — Нормально. — Она тебе вообще не по типажу. — А какой у меня типаж? Данил замирает. Стопбан ставит стакан на стол с чётким стуком и проходит мимо, слегка задевая его плечом. Данон ненавидит себя за то, что промолчал. Ань ненавидит эту недоказанностью между ними, эту линию, которую они бояться перешагнуть. Он хотел вызвать ревность у Данила, думал, что она покажет, что все между ними это правда. Но получил лишь молчание... Седьмая трещина загоняет в отчаяние и рушит надежды. Разрыв Треск льда в стакане. Четвертый. Данон развалился на диване, раздвинув колени, чтобы Стопбан видел все. Каждый жест, каждый вздох, каждый намёк. — Ну что, святой, опять воду будешь пить?— он лениво провел языком по нижней губе, наблюдая, как Ань напрягается. Тот не ответил. — О, серьёзный какой, — Данил фыркнул, наклоняясь вперед, рука уже тянулась к его волосам, привычно, по-хозяйски. Но пальцы не коснулись прядей. Аньчик поймал его запястье. Жестко. — Хватит. Тишина. Данон замер. — Чё, нельзя тебя трогать теперь? — фальшивый смешок, но рука в захвате дрогнула. Стопбан встал. Медленно. Его движения были слишком плавными для трезвого. — Можно, — он наклонился, впервые за все эти годы нарушая дистанцию первым. Губы в сантиметре от уха Данона, дыхание ровное, как у снайпера перед выстрелом. — Но тогда это уже не будет твоей шуткой. — Ты... — Я трезв, — азиат отпустил его запястье, но не отошел. — И ты тоже почти. Хочешь продолжить — говори прямо. Или заткнись нахуй. Губы Данила дрогнули. — Это... это пиздец,— он засмеялся, но звук вышел сдавленным. — Да,— Стопбан наконец отступил. — Потому что я устал быть твоей отмазкой. Хочешь трахаться — давай. Хочешь семью — ищи. Но перестань прятаться за мной. Он вышел, оставив дверь открытой. А Данон остался сидеть, впервые за десять лет ощущая, как трещит по швам его любимая маска — маска человека, который всё контролирует. И хуже всего было то, что он понял. Понял, что Ань всегда видел. И больше не будет играть. Да, после всего того, что они с Аньчиком успели сделать, Данон начал давать заднюю. Он испугался, испугался обозленного общества, от которого зависел. Данил начал часто говорить в роликах о семье, о том, что хочет найти девушку и жить счастливо с ней и детьми. Данил хотел выбрать нормальный путь, без сложностей. И Ань прав, что подъебал за это. Данон прятался в том, от чего бежал. Все время говорил о семье, но сам "по-пьяне" трахался с другом. Ань был прав, он всегда прав. Восьмая трещина угрожает концом. Белый флаг Глухая ночь. В квартире — разбросанные вещи, хлопнувшая дверь, недоговорённости, которые наконец вырвались наружу. Стопбан сидит на кухне, сжимая в руках остывший чай. Они поссорились не из-за ревности, не из-за девушек — из-за чего-то большего, правдивого и этот скандал почему-то перевернул всё. В груди болит ужасно, а если он не вернется? А если все кончено? А если... Вдруг — стук в дверь. Он открывает — и замирает. На пороге стоит Данил. Весь мокрый от дождя, в мятом худи, с огромным букетом лилий в руках. — На, — небрежно говорит он, суёт цветы Аню прямо в грудь. — Возьми, блять. — Ты... это зачем? Данон смотрит в сторону, щёки пылают. — Не знаю. Шёл мимо цветочного, подумал... ну, типа, как бы между нами всё нормально. Азиат медленно поднимает бровь. — Ты принёс мне букет, как будто мы... — Думай, как хочешь!— Данон резко переступает с ноги на ногу. — Просто... возьми их, окей? И давай забудем этот дурацкий ссоры. Я... Он замолкает. Стопбан смотрит на цветы. На мокрого, смущённого Данона. — Ты идиот, — говорит он наконец. Но берёт букет. И, разворачиваясь, чтобы найти вазу, прячет улыбку. А Данон, стоя в прихожей, впервые за десять лет чувствует, что, возможно, не оплашал. Девятая трещина даёт надежду на хороший конец. Признание Вечер. Крыша дома. Слышно только далёкий гул машин. Они сидели плечом к плечу, ноги свесив через край, внизу мерцали городские огни. Данон нервно крутил в пальцах банку пива – третий за вечер, но опьянение не приходило. — Ты сегодня какой-то нервный,— Стопбан бросил камешек вниз, не глядя на него. Данил сглотнул. Скажи. Просто скажи. Но рот не слушался. — Я…— но получалось только бормотать. — Блять. Ань повернулся, изучая его лицо. — Что-то не так? Всё не так. Лазарев резко вдохнул, сжал банку так, что алюминий хрустнул. — Я не могу больше так. — Так как? — Притворяться! — он выдохнул, и слова полились, как прорвавшаяся плотина. — Что мне плевать. Что это просто шутки и пьяная случайность! Что я не думаю о тебе каждую ночь, не мечтаю… Он замолчал, испуганный собственной откровенностью. Аньчик не дышал. Всё. Теперь он встанет и уйдёт. Но Стопбан не ушёл. Он медленно поднял руку, пальцы осторожно коснулись щеки Данона – так бережно, будто боялись спугнуть. — Я знал, — прошептал он. — Что? — Что ты трус. И тогда Данил сорвался. Он рванул вперёд, вцепясь в кофту Стопбана, и прижимаясь губами к его губам. Это был неумелый поцелуй. Дрожащий. Целомудренный. Слишком влажный от непролитых слёз. Но одновременно яркий и отчаянный. Ань ответил. Медленно. Нежно. Как будто боялся, что Данон испарится. Когда они отстранились, лбы остались соприкасаться. — Я ненавижу тебя, — прошептал Данон. — ненавижу то, что ты заставляешь меня чувствовать. Аньчик лишь рассмеялся, впервые за эи сложные два с половиной года их напряжённой, интимной динамики. И город внизу продолжал гореть. А они – наконец-то перестали. Десятая трещина не дала разбиться полностью.