мороз по коже – хорошо так

Руки тяжело падают на столешницу по бокам от торса Хёнджина, прижимая его к ней. Неизвестно, сколько прошло времени с тех пор, как они завалились в общежитие без возможности оторвать друг от друга руки и губы, но горит внутри уже абсолютно всё и довольно долго. Подбородок опаляет дыханием, когда Чанбин приближается впритык к Хёнджину и шумно дышит. Не отрываясь, Чанбин смотрит ему прямо в глаза, почти укладывая спиной на поверхность. Любуется. Так, будто не в состоянии когда-либо вдоволь насытиться любимыми мягкими чертами, угловатыми бровями и носом с чуть видной горбинкой. Ему хочется впитать этот образ в себя, отразить на подкорке сознания. Вспоминать и думать о таком раскрепощенном и открытом в своих желаниях Хенджине в студии вечером, скучая; в душе; в собственной постели, поджимая пальцы на ногах; в гостиной, когда младший, уже умытый и домашний, борется с сонливостью, а Чанбину в голову лезет только умиленное «залюбить». Но сегодня в голову лезет совершенно другое. Чанбин поддевает влажный нос Хёнджина своим, ведёт, обходя манящие губы, по мягкой щеке до родинки. Когда Хёнджин прикрывает глаза, его ресницы почти трогательно трепещут, если не считать абсолютно греховные звуки, которые он издаёт от каждого касания. В последнее время он особенно чувствительный. Чанбин трепетно оставляет поцелуи везде, куда дотянется: веки, брови, лоб, ласково разглаживая морщинки, пока Хёнджин слепо следует за его губами, приоткрыв рот. Пока он пытается догнать его и снова почувствовать эту родную сладость на языке, Чанбин легонько касается костяшками пальцев его выпирающей эрекции. Хёнджин почти подпрыгивает от шока возбуждения, струящегося по его телу, и шипит, будто Чанбин его вместо ласк прижигает своими горячими руками. Хёнджина доводят все эти игры с кнутом и пряником до истомы – он давно вырос из того возраста, когда все эти догонялки приводили его в щенячий восторг, превращали в искрящийся сгусток энергии. Теперь он непреклонен, его бесоебит, когда он не получает то, чего хочет. И прямо сейчас Хёнджин огнем горит изнутри – особенно сильно полыхает в паху, когда родные сильные руки, наконец, грубо хватаются за напряженную плоть бёдер и тянут вниз в попытке получить долгожданное трение, выбить хотя бы еще один стон. Ладонь плывет Чанбину на затылок; Хёнджина сладко гнёт дугой, и он нетерпеливо сгребает чистую смоль пальцами. Дрожащими от перевозбуждения руками он притягивает Чанбина за волосы ближе. — Ну, епта!... — вся его спесь идёт вкупе с едва ли не животным голодным взглядом, растрепанными волосами цвета давно сгоревших углей и покрасневшими губами, вокруг которых дымкой размазался макияж – сессия агрессивных поцелуев в прихожей со сбором всех углов квартиры задницами не прошла даром. Чанбину до ужаса хочется попробовать ещё. Хоть он и выучил послевкусие каждой точки хёнджинового тела уже наизусть, он совершенно не умеет преодолевать желания, связанные с ним: в конце концов, Чанбин кусает Хёнджина за нижнюю губу, оттягивая и сразу зализывая, и грубо лапает за задницу, втискивая колено ему меж ног. Хёнджин никогда вслух не признается, как же ему нравится, когда Чанбин заявляет на него права, даже если их никто не видит. С каким-то садистким удовольствием и протяжным «бля-я», он вновь сталкивает их бедра и притирается ближе, находясь в опасной близости к тому, чтобы просто позорно быстро кончить в штаны. Чанбин кривовато ухмыляется его метаниям, ласково наматывая волосы на кулак. Хёнджин же в отместку порнушно стонет прямо на ухо, прикусив хрящик, зная, какой у Чанбина огромный кинк на его звуки, и хитро зыркает на него исподлобья. Сразу после Чанбин чувствует приятную тяжесть чужих ног на талии, не успевая среагировать. Хёнджин прекрасно осознает, как влияет на Чанбина, и пользуется этим. Чанбин, в свою очередь, знает, что Хёнджин - сука, играющая по-грязному, о чем ему и говорит, специально добавляя хрипотцы. — О да, назови меня так ещё раз, малыш, — Хёнджин откровенно издевается, однако с усилием запихивая в себя охуевший вздох наслаждения от прозвища, и выдерживает зрительный контакт, самодовольно улыбаясь. Чуть сползая по столешнице, Хёнджин наступает носками на чужие и сам тянется к губам, стараясь не отрывать от них взгляда. Обозначая границы, смотрит больше хмуро, чем соблазнительно, и поднимает огонь в груди только выше. Предупреждает. Если Чанбин сейчас отпрянет, Хёнджин просто взорвётся, распадется на ярчайшие Сверхновые. Он будет мстить руками и губами. Всю ночь, если потребуется. Чанбин мучительно медленно подбирается к его лицу, останавливаясь в миллиметре и разделяя с ним одно дыхание на двоих. Боже, он на грани. — Мм, может, только если попросишь как следует, куколка? — ухмыляется, шепча прямо во влажные губы, едва касаясь своими, и у Хёнджина сносит все тормоза. Он скулит, утяжеляя хватку на чужом теле, и украдкой облизывает его верхнюю, смачивая собственные, прежде чем с нажимом столкнуть их губы вместе. Целует напористо, стучит зубами и вылизывает его рот, как голодный человек, пока Чанбин умудряется весело выдыхать в коротких перерывах, прежде чем самостоятельно наброситься на парня. Руки подхватывают Хёнджина под крепкие, натренерованные годами бедра и сажают на столешницу обратно, ни на секунду не отрываясь от него и выбивая очередное задушенное «пожалуйста» коротким проявлением силы. Ладони обжигают колени, разводя их в стороны, когда Чанбин вклинивается между и ласково царапает внутреннюю часть бёдер сквозь одежду. Хёнджину не хватает воздуха, он пытается свести ноги, но в итоге только натыкается ими на тело Чанбина и сжимает их вокруг его талии, прижимаясь ближе, что быстро становится убийственной позицией для них обоих. Чанбин ахуевает на горячую секунду, когда Хёнджин откидывается чуть назад, ударяясь головой об кухонные полки, дыша при этом как дикое раненное животное, и смотрит на него будто заплаканными глазами сквозь слипшиеся ресницы. Хёнджин за волосы снова толкает его к своей шее, не переставая остервенело двигать бедрами навстречу, а большим пальцем нежно касается его адамова яблока, прежде чем надавить, как старшему нравится, выбивая тяжёлые хрипы. Чанбин в ответ настойчиво ласкает его шею, целует, лижет и прикусывает, заставляя выгибаться под невообразимым углом, при этом с какой-то неожиданной моменту нежностью наглаживая его спину. Хёнджин чувствует, что сейчас либо задохнется от гипервентиляции, либо просто отключится от перевозбуждения. Чанбин не может противиться порыву, возвращаясь к подрагивающим губам, целует подбородок и острую линию челюсти. Перебирается выше, берет мочку в рот и кусает место за ухом – звук стука зубами о застежку серьги следует прямо к хёнджиновому члену, заставляя мокрое пятно на белье только сильнее расползаться. – Вот так... Не терпится уже разложить тебя здесь, но ты потерпишь немного ради меня, да? Умница, мой самый красивый. Им даже не нужно произносить вслух, как им обоим пиздецки нравится знать, что они легко могут кончить от одних таких зажиманий поздно вечером в общежитии, когда шанс быть услышанными становится либо ничтожно мал, либо вселенски огромен. Осознание такой взаимности только ещё уже затягивает узел внизу живота. Хёнджину опять в какой-то момент становится мало, он отрывает Чанбина от своей шеи и мокро целует, совсем тихо похныкивая. Понимая намёк, Чанбин собственнически сжимает его ляжки и, с силой оглаживая бедра, поднимается к талии. Ему кружит голову осознанием, что он может обхватить её двумя руками. Закатывая глаза до затылка, когда Хёнджин особо сильно дёргает его за пряди, Чанбин легонько щекочет ему ребра, умело используя знание, какой он там чувствительный. Хёнджин от этого извивается на стойке и снова сводит колени, останавливаясь на половине порыва прижать их к груди и толкнуть Чанбина ниже по своему телу. — Да ебаный ваш рот! — в дверях оказывается Джисон с пакетами в руках и абсолютным отвращением на лице. — Снимите уже, блять, комнату, я заебался смотреть на это порево без собственного согласия! — Да, ребят, в самом деле, не по-пацански. — вставляет почему-то довольный Минхо, выходящий из-за угла с такими же полными продуктов пакетами. — Хоть бы меня позвали... — добавляет он тихо, ставя покупки на стол буквально в метре от запыхавшейся пары. — Пошёл ты. — смеётся Чанбин, прежде чем в последний раз мокро чмокнуть Хенджина и стянуть со столешницы, уводя в свою комнату. — Вставить наушники в ухи на полчасика, всего-то... — Всего полчасика?... — расстроенно бурчит Хёнджин. — Хорошо, часик. — Не пизди, это как обычно до утра затянется! — Тебя просто никто не трахает, вот и бесишься. — Я бешусь, потому что у меня ноль желания всю ночь слышать за стенкой: «ах, Чанбин, сильнее!». Он тебя скоро в пыль страхает. — недовольно фыркает Джисон, пряча покрасневшие кончики ушей за волосами. — Не беспокойся, мы меняемся время от времени. — Да ну фу, блять, я не хочу это представлять! Чанбин коротко усмехается, прежде чем закрыть дверь с мягким хлопком. Сразу вслед за шорохом простыней слышится абсолютно очевидный влажный вздох Хёнджина, который на середине глушит Чанбин своими губами.