Под шерстяным одеялом

Осознание того, что он стоит с закрытыми глазами, приходит к Жану только тогда, когда резкий звон дверной кнопки неприятным звуком впивается ему в уши, вдребезги разбивая утреннюю тишину пустого подъезда. Но Жан не открывает глаза ни на второй, ни на третий раз. Рука словно онемела. Палец не перестаёт нажимать на кнопку. Наконец дверь приоткрывается – совсем чуть-чуть, – и из-за неё настороженно выглядывает силуэт со светлыми вихрами. Но настороженность эта исчезает уже спустя долю секунды, и через мгновение дверь отворяется полностью. – Жан! – на лице Джереми – улыбка, в голосе – облегчение. В потухших карих глазах светлячком загорается радость. Жан считает такую реакцию на его появление слишком бурной, но не ему судить. Он всю ночь ходил по лужам, и кроссовки полны воды. Всё, чего ему хочется сейчас – оказаться в тепле. Тем более, наверняка и его собственные глаза сейчас выглядят так же.  Джереми берёт Жана за руку чуть повыше локтя и уверенно ведёт в свою квартиру. Не успев закрыть за ним дверь, вдруг резко останавливается, поверженный непреодолимым желанием, осторожно обхватывает лицо Жана тёплыми ладонями и, быстро поднявшись на носочки, поспешно целует его в лоб, затем прижавшись своим. Затем отстраняется да так и замирает, устремив на Жана взгляд, полный безудержного – и, как Жану кажется, незаслуженного – восторга. Так можно смотреть на мессию, пришедшего избавить от страданий, на прекрасное произведение искусства, сотворённое талантливейшим из талантливых, но никак не на проститута. – Ох, прости, ты, наверное, устал, да? А я лезу к тебе как идиот… – Джереми нервно смеётся и приходит в себя, наконец замечая непрезентабельный вид своего долгожданного гостя. – Подожди минутку! – и исчезает в глубине квартиры. Наверное, всё можно оправдать необычной природой их отношений.  Жан проходит дальше по коридору, замечая ставший до боли знакомым интерьер квартиры Джереми – порядок и чистота; вполне со вкусом подобранная мебель, на которую – Жан не сомневается – были потрачены приличные деньги; разноцветные керамические кружки на полках; гирлянды полароидных фотографий на стенах, чаще всего на них изображены две девушки – одна с тёмными волосами, другая с рыжими. Жан знает их имена – Кэт и Лайла. Из общей гармонии выбивается лишь небрежно распахнутое окно, на полу под которым образовалась лужа – последствие прошедшего природного ненастья. Если так подумать, в день их первой встречи тоже лил дождь.  

***

Жан тогда ничего не ожидал. Это была обычная ночь, обычный клиент. Ладно, Жан соврал бы, сказав, что Джереми был обычным клиентом, – Джереми сразу понравился ему. Что-то похожее на симпатию затеплилось в давно остывшей и опустевшей грудной клетке. Чувство очень редкое, но на его появление были весомые причины – дружелюбная улыбка, опущенные в некотором смущении ресницы и не желавшие причинить вред руки.  Они целовались, пока дождевые капли били в стёкла. Стягивали друг с друга одежду, пока на улице свирепо выл ветер. Раскат грома заглушил звук падающей пряжки от ремня. Молния пронзила тёмное небо фиолетовой полосой, на секунду осветив лицо Джереми. Выражение, застывшее в его чертах, можно бы было трактовать как вопрос: «Можно?» Ха. Как глупо. Будто бы у Жана есть выбор. Будто бы у него когда-то был выбор. Однако с Джереми начинает казаться, что выбор есть: Джереми держит Жана в руках бережно, у него тёплая кожа, с кончиков его пальцев струится ласка. Он делает всё предельно аккуратно: гладит бёдра, растягивает медленно, входит осторожно. Действительно не желая причинить вред и делая всё, чтобы Жан тоже получил удовольствие. Нет ни капли боли. Как отвратительно. Почти приятно. Приятно чувствовать эфемерное ощущение безопасности, цепляясь за чужие плечи, пока собственное тело не справляется с дрожью. Приятно, когда твои волосы не безжалостно сжимают, вместо этого убирая взмокшую прядь за ухо. Приятно, когда тебя награждают улыбкой благодарности. Приятно, когда нет страха. Ошибка Жана была в том, что в объятиях Джереми он почувствовал себя человеком. Ошибка Джереми была в том, что он заставил Жана так себя почувствовать. Вторая ошибка Жана заключалась в том, что он расслабился и отключился, забывшись сном, согретый теплом солнца. Вторая ошибка Джереми заключалась в том, что он позволил Жану это. Оба осознают всё только под утро. Под утро, когда лучи рассвета блестят на металлической поверхности чайника, а пол покрыт дождевыми разводами. - Хочешь чаю? – спрашивает Джереми, и его глаза блестят не хуже солнечных лучей. С этой секунды всё пошло не так.  Жан уходит с ягодными косточками между зубов – вместо чёрного пакетированного чая Джереми заварил ежевичный, Жан в жизни такого не пробовал – и вкусом шоколадного мороженого под языком, оказалось, что у Джереми брикетами завалена вся морозилка. Джереми платит Жану, машет ему на прощанье рукой, сонно прислонившись к дверному косяку. Сверкает улыбкой. А по возвращении домой Жан находит в кармане куртки сумму вдвое больше указанной. Как на это реагировать – Жан не знает. Он, конечно, рад деньгам – свою гордость он похоронил ещё несколько лет назад, - но жизнь вынудила Жана стать недоверчивым и подозрительным по отношению к людям. Ко всем без исключения. Даже к добрым. Особенно к добрым. Поэтому вечером того же дня Жан приходит обратно. Отчего-то адрес Джереми очень чётко отложился в его памяти. Открывают почти сразу. – Джереми, – Жан старается звучать нормально, но получается лишь тяжёлый вздох, – зачем? Джереми молчит, поэтому Жан догадывается сам. – Ты хотел, чтобы я вернулся? У догадки кисло-сладкий вкус. С одной стороны – с чего бы вдруг проснулось такое чувство? – Жану противно, что Джереми всё же попытался его купить, ведь он, наивный дурак, в глубине души всё равно надеялся на обычную жалость, которую так ненавидел.С другой – его дурманит едва ощутимое приторное ощущение облегчения. Да, Жан не будет обманывать себя, он рад вернуться. Джереми ведь лучше всех его предыдущих клиентов, вместе взятых. По лицу Джереми расползаются красные пятна. –Прости, – сипит еле слышно. Поднимает виноватые глаза. Ему действительно стыдно. – Просто ты мне понравился. Сильно. И ты вернулся. Да, Жан вернулся. А ведь мог бы и не возвращаться. Мог бы принять деньги как должное и навсегда забыть номер этой квартиры. Вот только он чувствовал то же, что и Джереми. Оглядываясь назад, Жан с уверенностью может сказать – их сразу же притянуло друг к другу магнитом. Их встреча являлась благословением и проклятием одновременно. Они – два осколка чего-то разбитого, безупречного сочетающиеся своими острыми краями. Жан осознает это немного позже. Пока что прикосновения Джереми не вызывают у него порыва расцарапать себе шею до крови, и ему этого достаточно. Один звонок, второй, третий, четвёртый, пятый. Жан быстро выучивает телефонный номер Джереми. Звонки становятся всё чаще, их встречи – всё дольше. Сначала всё обычно – чувственные поцелуи, такие, что воздуха не хватает; пылающие огнём руки на коже; движения, выверенные до механизма; дрожащие бёдра и испарина на лбу. Необычно отсутствие боли, которую Жан перестаёт чувствовать. Потому что быстро убеждается в том, что Джереми никогда не будет вжимать его лицом в матрас; не будет оставлять на запястьях красные полосы от ремня; не будет шептать ему на ухо «шлюха». Джереми будто вообще панически боится причинить Жану боль. Постоянно спрашивает, всё ли в порядке, всё ли хорошо, можно ли надавить здесь, сильнее сжать там. И это почти раздражало бы, если бы не чужие переполненные искренним беспокойством глаза. Джереми не просто позволяет Жану быть сверху – наоборот, он настоит на этом. Почти всегда Жан занимает ведущую позицию. А после смотрит на лежащее под ним тело – влажное и зацелованное – и не может понять, смеётся Джереми или плачет. Джереми несколько раз кладёт ладони Жана себе на горло – прямо к сонной артерии – и умоляюще смотрит, прося задушить. Жан отказывает каждый раз, поэтому через несколько попыток Джереми сдаётся. Затем любовь-эрос незаметно перерастает в любовь-сторгэ – прогулки за руки и подкармливание бездомных кошек (они нравятся Джереми меньше, чем собаки, однако всё равно заслуживают ласки его рук); разговоры ни о чём в залитой солнцем кухне – они оба плохи в готовке, но это никогда не мешает заказать доставку; просматривание не обременённых смыслом фильмов в гостиной по вечерам; полуночный чай с мороженым; последующее высаживание мелких цветов в опустошённых упаковках-стаканчиках из под этого самого мороженого – Жан называет это глупостью, Джереми называет это заботой об окружающей среде.  Всё перечисленное не входит в часы работы Жана. Но Джереми всё равно платит ему. Всегда. Не в руки –прячет купюры в карманы одежды, когда Жан не видит. На требования объяснений Джереми всегда отвечает одно и то же: – Я чувствую вину за то, что вынуждаю тебя тратить на меня так много своего свободного времени, – пряча неловкость за неизменной улыбкой. – Так что позволь мне отблагодарить тебя хоть так. Только и всего. Жан не пытается донести до Джереми мысль, что во вселенной, в которой он живёт, не существует свободного времени. Деньги, которые Жан получает таким образом, руки не жгут. В целом, Джереми напоминает Жану солнце. Не безжизненное зимнее, не обманчивое весеннее, не равнодушное осеннее, а именно летнее, такое, что сияет на ослепительно-голубом небе без облаков, с бескорыстной любовью проникает лучами в каждое истосковавшееся по теплу сердце. Солнечный свет живёт внутри Джереми, сочится сквозь кофейную радужку его глаз, сквозь широкую улыбку, слова и кончики пальцев. Джереми – это запах ванильных маффинов, смех, заливистый и искренний, который бывает только у детей, чистые простыни и стратегический запас шоколадного мороженого в холодильнике. Джереми – котёнок, квинтэссенция наивности и ласки, лишь руку протяни. Джереми – самое тёплое солнце, и с его прекрасными глазами что-то не так. Ведь в его глазах – за сотней фасадов из легкомыслия, неиссякаемой жизнерадостности и любви ко всему живому – Жан находит отражение собственной пустоты. Если не ещё более глубокой и отчаянной. Бездна проглядывает лишь иногда, но Жан каждый раз её замечает: Джереми резко перестаёт разговаривать, отводит взгляд, и на лице его проступает нечто между растерянностью и болью, словно его только что ударили. Жан не успевает спросить, что не так – однажды ночью он просыпается от звонка. Едва открывшиеся глаза безошибочно улавливают на экране знакомые десять цифр, и Жан нажимает «принять». Джереми никогда не звонит ему в такое время, и внутри вдруг поселяется нехорошее чувство. – Джереми? – голос отвратительно хриплый со сна, будто Жан за раз выкурил две пачки сигарет. Подобие матраса, на котором он лежит, давит на рёбра, и Жан проклинает себя за то, что выработал привязанность к мягкой кровати Джереми. Пригрелся на чужой груди, как змея. – Джереми, ты чего? В трубке слышны лишь какие-то неясные звуки, шуршание и тяжёлые, панически-сбивчивые вздохи. Будто кто-то по ту сторону провода вот-вот упадёт в истерику. – Ты в порядке? Очевидно, что нет, потому что ответа Жан не получает. Жан хочет думать, что это его больное воображение посылает ему слуховые галлюцинации – ему невыносимы чужие слёзы. – Мне прийти? В ответ лишь глухой удар – что-то упало – и злорадные гудки. Абонент завершил звонок. Жана мутит – его сердце взял в заложники ледяной капкан. Квартира Джереми встречает незапертой дверью и погашенным светом. Жан хватается рукой за стену, чтобы перевести дыхание: колотит в ушах, по виску течёт капля пота. Жан списывает это на жаркую в последний месяц погоду, а не на свой быстрый бег. Тонкая полоска света виднеется лишь из-под двери в ванную комнату, и Жана это не успокаивает. Наоборот, желание вцепиться ногтями в собственную плоть набирает обороты. – Джереми, ты здесь? – стук костяшек по двери. Жан всё ещё надеется, что всё происходящее – смешное недоразумение, что он всё надумал и перепутал в своей голове. Что он по ошибке бежал в чужой дом едва не задыхаясь. Стук собственного сердца – ответ. Жану не составляет большого труда взломать замок. Его пальцы умеют хорошо работать в критических ситуациях, и дверь с громким хлопком стучит о противоположную стену. Жану не жаль сломанного. Всё, что следует дальше – фотоплёнка из сменяющихся с бешеной скоростью картинок. Окровавленных рук, наполненной порозовевшей водой ванны, пола в бурых пятнах, безжизненно-белых больничных стен, лиц в медицинских масках. Запах крови продолжает мерещиться Жану даже тогда, когда он уже сидит в стерильно-чистом приёмном отделении, оперевшись локтями на колени и уткнувшись лбом в сцеплённые в замок пальцы. Он проводит в таком положении всю ночь – наутро спина отзывается болью, но Жан её практически не ощущает. Навестить Джереми приходит только какая-то женщина – в дорогой одежде, с уложенными волосами. Она ураганом проносится мимо Жана, даже не замечая его, влетает в палату – только дверь за ней захлопывается с оглушительным шумом. За стенкой слышатся визгливые женские крики, а затем хлопок. Жан знает этот звук. Кожа об кожу. Пощёчина. Дверь отворяется, и женщина исчезает так же быстро, как и появляется. Её лицо пылает от злобы. Жан заходит в палату тихо. Джереми даже не замечает его визита. Он лежит на койке у окна и смотрит в потолок ничего не выражающим помутнённым взглядом. Жан опускается на пластиковый стул около кровати. – Ну вот, – Джереми поднимает локти – только слегка, на большее у него просто нет сил. Опускает глаза на свежие швы. – Теперь я некрасивый. Ха-ха. Джереми отчаянно пытается перевести всё в шутку, но спрятанная в уголках глаз боль выдаёт его с поличным. – Я действительно плохой сын. Некоторое время они молчат. Джереми продолжает безразлично втыкать в потолок, Жан скользит глазами по его силуэту, укрытому тонким больничным одеялом. Жан собирается с мыслями. Собирается то ли помочь, то ли ухудшить всё ещё сильнее. Наконец Жан слегка подаётся вперёд, касается большим пальцем скулы Джереми, обращая на себя внимание. Джереми поворачивает голову. Затянутые дымкой глаза обретают некоторую ясность. На губах силится проступить улыбка. Глупая, доверчивая улыбка.  Жан всё ещё не понимает, зачем Джереми позвонил ему тогда. Наверное, сильно испугался. Или же подсознательно хотел, чтобы его кто-то спас. Схватил за руку, дёрнул на себя, удержал от падения с высоты двадцатиэтажного дома. И этим кто-то стал Жан. – Прости. Я переборщил. Я, на самом деле, не хотел умирать, – в глазах что-то мелькает, и Жан догадывается, что Джереми наполовину лжёт. Жан ничего не говорит ему по этому поводу. – Но я знал, что ты придёшь, – улыбка всё же прорезает краешки губ. Жан не ругает Джереми – он не вправе его осуждать. Вместо этого Жан поднимает левую руку и стягивает чёрный рукав, оголяя запястье. Оголяя россыпь тонких беспорядочных полосок на бледной коже. Джереми издаёт что-то между болезненным хрипом и поражённым выдохом. Но это лучше, чем видеть в его глазах бездонные озёра вины и самоненависти, поэтому Жан не раскаивается в содеянном. – Жан… – Справлялся как умел, – коротко комментирует Жан и натягивает рукав обратно. – Так что тебе не за что просить у меня прощения. «Я ведь такой же, как и ты». Джереми, кажется, понимает, потому что наконец прикрывает отяжелевшие веки и позволяет слезам прочертить на щеках мокрые дорожки. Но беда никогда не приходит одна. И следующей жертвой она выбирает Жана. У Жана бывают плохие дни. И он свыкся с этим. Смирился. В конце концов, вся его жизнь – череда плохих дней. В такие дни Жан получает в несколько раз больше денег и валящее с ног желание выблевать все свои внутренности. В такие дни он обычно напивается до беспамятства и проводит остаток ночи в одиночестве, но сегодня тело-предатель ведёт его по адресу Джереми. Какая-то отдалённая часть сознания, незапятнанная алкоголем, вопит об абсурдности такого решения и вытекающих из него опасных последствиях, но этого недостаточно, чтобы взять тело под контроль. Поэтому Жан грубо вваливается в чужую квартиру, едва ему открывают дверь (а ему, конечно, открывают). Буквально вваливается, потому что спотыкается об собственные ноги и чуть не падает, в последний момент ухватившись рукой за стену. Джереми что-то говорит ему, говорит взволнованно, но Жан не может разобрать – в ушах белый шум.  Жан не помнит, как оказался сидящим на стуле в кухне. Видимо, Джереми помог. Он стоит рядом с выражением крайней растерянности и страха на лице, нервно перебирает пальцами, не зная, что предпринять. – Жан, тебе плохо? Где болит? – неуверенная попытка понять, что не так. У Жана болит везде. Шея, спина, плечи, запястья, бёдра. Везде пузырятся ожогами отпечатки чужих беспощадных прикосновений. Всё тело Жана – одно раскалённое клеймо. От него не просто пахнет – от него волнами исходит насилие. Джереми, кажется, понимает это, потому что с каждой секундой начинает трястись сильнее. Жану почти жаль его – ведь он никогда не видел Жана в таком состоянии. В самом худшем его состоянии.  Жану почти жаль, но его здравый смысл полностью залит дешёвым пойлом, поэтому ему не совестно. Он вообще ничего не чувствует, не соображает – всё хорошее в нём сожрала адская боль и чужие гиеньи ухмылки. – Дать тебе воды? Не дожидаясь ответа, Джереми срывается с места, шумит шуршанием по верхним полкам. Всё это доносится до Жана как из-под толщи воды. Он закрывает глаза и снова открывает их, вяло наблюдая за никак не желающими становиться чёткими очертаниями комнаты. Проходит то ли минута, то ли вечность – Жан не может сориентироваться во времени. – Вот, – голос Джереми совсем близко, почти дыханием по щекам. – Прошу тебя, выпей. Жан раскрывает налитые свинцом веки. Джереми стоит, склонившись над ним, и держит в правой руке стакан с водой. Его левая рука лежит у Жана на плече. И отчего-то Жан дёргается так, будто его только что ударили электрошокером. – Не трогай меня! – голос, сорвавшийся на крик, звучит гораздоуязвимее, чем Жану хотелось бы показать. Стакан летит в стену и мелкими осколками осыпается на пол. Оглушительно звонко. Жан почти ненавидит себя за то, что ударил Джереми по руке – по едва зажившей руке, – но ничего не может с собой поделать. Болото паники уже затопило его с головой.  Жан вскакивает, так, что опрокидывает стул, и отшатывается назад. Поясницей на столешницу. Прямо по свежим синякам. Больно. – Жан… – голос Джереми звучит надломленно, и Жан знает, как сейчас выглядит его лицо. Знает, куда тот смотрит – у Жана на ключице, прямо над воротом криво надетой футболки, белеют следы от зубов. – Я мог бы обработать… О, милый, наивный Джереми, ты даже представить себе не можешь, как выглядит торс Жана под этой злосчастной футболкой. Жан мотает головой. – Я сказал, не трогай меня, – шипит Жан сквозь стиснутые зубы, мотая головой, словно полоумный, и продолжая упорно смотреть на заляпанные грязью носки своих кроссовок. Как жаль, что он приносит в дом Джереми только грязь. Повисшая гробовая тишина лишает кислорода, поэтому Жан всё же добавляет, хотя слово это даётся тяжело и отдаёт желчью: – Пожалуйста. – Я не… Джереми не успевает договорить – его слова тонут в грохоте. Сначала Жану кажется, что он снова что-то разбил. Прежде чем запоздало осознаёт: упал он сам. Словно кукла, которую столкнули с настенной полки, или марионетка, у которой обрезали ниточки. Ноги перестали держать, потеряли опору. – Жан! Джереми срывается с места, забывая обо всём, подлетает к нему, осторожно присаживаясь перед Жаном на одно колено, – и только потом понимает, что всего этого делать не стоило, ведь как только он приблизился, Жан резко дёрнулся назад, со всей силы стукнувшись затылком об мрамор проклятой столешницы. Но Жан не ощущает своей боли, он ощущает только страх. Дикий, животный ужас, должно быть, такими яркими красками прописан на его лице, что Джереми невольно застывает. Жан смотрит на Джереми, а перед глазами другой силуэт. – Жан, что с тобой? Это же я, я, – Джереми закусывает губу, и в его взгляде мешается калейдоскоп эмоций – непонимания, боли, страха. Страха даже не от факта того, что у Жана паническая атака – почему-то Жан имеет стойкое подозрение, что Джереми проходил через что-то подобное сам, – а от того, как Жан реагирует на него. Джереми убивает пущенной в сердце пулей мысль, что Жан его боится. Жан может лишь уткнуться головой в деревянный шкафчик и крепко зажмурить глаза, в отчаянной надежде, что иллюзии чужих теней и взглядов исчезнут, что призраки чужих рук пропадут с его тела, и простонать что-то в ответ – хотя это и ответом не назовёшь. – Подожди, подожди, я сейчас, я помогу тебе, – сбивчивое, нервное бормотание. Джереми поднимается, отходит куда-то – Жан слышит его шаги, – шумит открыванием и закрыванием ящиков, шелестом ладоней по полкам. Потом доносится звук воды и какой-то скрежет. И вот Джереми заговаривает снова. На этот раз он не прикасается к Жану, воздействует только голосом: – Прошу, открой глаза, – Джереми сидит перед ним на коленях, опять держит в руке стакан. На этот раз вода не прозрачная – на дне стакана пузырится какая-то таблетка, окрашивая жидкость в белый. Но легче от этого Жану не становится, и он мотает головой ещё сильнее. Виски прорезает боль, и Жан хватается за них с приглушённым стоном. – Пожалуйста, Жан, прошу тебя, – у Джереми дрожит голос, его тон почти умоляющий. – Не бойся, это просто успокоительное, это хорошо для тебя, оно поможет тебе расслабиться. Пожалуйста, Жан! Я не причиню, никогда не причиню тебе вреда! Жан шумно вдыхает через нос, его ногти бесцельно царапают пол.Тревога в крови все ещё кричит ему об опасности, горит изнутри красной лампочкой, но Жан настолько измучен – его тело настолько измучено, – что ему становится сложно сопротивляться. На сознание уже находит знакомая белая пелена, непременно появляющаяся после таких эпизодов. Где-то на задворках мозга Жан обнаруживает мысль о том, что ему, в общем-то, плевать. Если Джереми отравит его и тем самым окончит его невыносимое существование, Жан не будет против. Он будет благодарен. О других сценариях Жан не хочет и думать, давя их в самой дальней части своей прогнившей души. Даже сейчас, находясь в не совсем адекватном состоянии, Жан не может и помыслить о том, что Джереми может быть похож на тех людей, которые преследуют Жана в кошмарах. Нет, он не такой. Не может быть таким. Джереми – солнце. Единственное светлое, что есть в жизни у Жана. И Жан не будет осквернять его образ своими больными мыслями. Поэтому Жан хватается трясущейся рукой за стакан и подносит к губам. Делает отрывистый глоток, едва не расплескав половину содержимого на пол. И его тут же рвёт. Жан сгибается по полам, обхватывает рукой живот, и выплёвывает на пол всё содержимое своего желудка за несколько дней. Он совсем забыл, какой блядский привкус у него во рту. Его тошнит и тошнит, тошнит и тошнит, по горлу волнами пробегают судороги. Зрелище, наверное, омерзительное, хорошо хоть Жан успел довольно проворно отвернуться, не забрызгав Джереми своей блевотой. Джереми впору вышвырнуть его из своей квартиры, как мешок с протухшим мусором. Очень подходящее Жану сравнение. Но идиот с подобной солнцу улыбкой почему-то этого не делает. Он, кажется, вообще не испытывает брезгливости – наоборот, океан тревоги в его глазах, которые Жан в данную секунду почти ненавидит, выходит из берегов. Жан чувствует тепло его пальцев на своей покрытой испариной щеке – почти невесомое, невыносимо нежное прикосновение. Жан удивляется своему телу – оно больше не реагирует на Джереми как на угрозу. – Жан, боги, что случилось? Кто сделал это с тобой? – переполненный болью шёпот. Жан не может вымолвить и слова, лишь хрипло дышит. Зачем, какого чёрта он пришёл сюда!? Чего искал? На что надеялся, чего хотел? Хотел купаться в ласке Джереми, поглощать его заботу, греться под лучами его тёплых глаз? Да, Жан хотел именно этого. И получил ведь – теплые карие смотрят в его холодные голубые. С такой нежностью и теплом, что у Жана от них расслаивается кожа, ведь ни первого, ни второго он не заслуживает. Он не заслуживает глаз напротив, он не заслуживает находиться в этой квартире, не заслуживает вообще ничего. Он – уродливое насекомое; продажное тело. Почему он так приглянулся Джереми, Жан не понимает. И уверен, что никогда не поймёт. Но проваливаться во мрак под взглядом любимых карих глаз – приятно до сумасшествия. Жан считает, это наилучший вариант его смерти.  Жан просыпается от тепла солнечных лучей на своём лице. Просыпается и подскакивает, не понимая, где он и как здесь оказался. Сердце готово вот-вот зайтись в тревожном марше, и – Жан видит знакомые белые занавески. Они почти светятся под напором утреннего солнца. Жан вспоминает, что такие могут висеть только в одной-единственной известной ему квартире. И его сердце успокаивается. Жан опускается головой обратно на подушку, глубоко вздыхая. Он чувствует себя довольно сносно, только во рту адски сухо. Будто он не пил целую вечность. Губы растрескались, в их уголках образовались ранки. Жан переводит глаза в сторону – на тумбочке стоит стакан воды. Он рывком дотягивается до него и залпом выпивает, прикрыв глаза.Текущая по горлу влага кажется раем. Негромкий стук заставляет замереть. Жан поворачивает голову – Джереми стоит в дверном проёме и легонько стучит костяшками по косяку. – О, ты проснулся. Я рад, – прищуренные в искренней радости глаза и улыбка. – Тебе что-нибудь нужно? Знаешь, во сне ты похож на большого чёрного кота. Жан тупо пялится на него. Джереми одет в уличные джинсы и майку, а вторая половина постели не смята.  Джереми уложил его в свою кровать, а сам спал на полу? – Чего? – смущённо спрашивает Джереми, когда пристальный взгляд Жана начинает жечь в его белой майке дыру. – Ой, я, наверное, сказал глупость, да? Прости, я всегда говорю глупости, когда очень-очень счастлив, а сейчас– – Ты что, спал на полу? – А? – Джереми сначала не понимает, а потом неловко чешет затылок. – А-а, ты об этом. Нет конечно! – смеётся. – Я спал на диване. На кухне. Не очень удобно, но одну ночь можно потерпеть… Я просто подумал, что так будет лучше… Жан опускает подбородок, лицезрея свои вцепившееся в одеяло пальцы. Он не может смотреть Джереми в лицо. Жар кусает его за шею. Слово из семи букв крутится на языке, но Жан не успевает его вымолвить. Он чувствует, что что-то не так. Он лежит на мокром. Жан поднимает одеяло, уже ощущая крадущуюся из живота тошноту, слегка раздвигает ноги – да, так и есть. Кровь и сперма. Сперма и кровь. Да блять. Жан готов вскрыть себе горло прямо здесь и сейчас – жаль, что у Джереми в спальне нет никаких острых предметов. Надо же, попрятал их от них обоих. – Джереми, я, – Жан сглатывает ком в горле, и ещё один, и ещё. Бессильно задирает голову, закрывая глаза и морщась. Он не может это сказать. Он умрёт. – Чёрт, я… Прости, я испачкал. Испачкал тебе простыни. Испачкал тебе простыни чужой спермой. Он ожидает бурной реакции, но в голосе Джереми, который до него доносится, только доброта и терпение. Жан даже сквозь сомкнутые веки чувствует на себе теплоту его взгляда. – Всё в порядке. Я понимаю. Я же тебя переодевал. Только и всего. Три несчастных предложения, из-за которых Жан окончательно теряет возможность открыть глаза. Под веками очень горячо. Будто кто-то лавы влил.  – Я, это, приготовил панкейки, – продолжает Джереми своим невыносимо мягким, чарующим голосом. Голос, что сводит Жана с ума. Голос, что он вспоминает каждый раз, лёжа под кем-то другим. – Приходи, как появятся силы встать. О грязной одежде и прочем не беспокойся – просто оставь на полу и возьми из шкафа всё, что понравится. Я буду тебя ждать. Шаги Джереми растворяются в коридоре. С кухни пахнет гарью. Жан ненавидит клубы. В них душно, громко и жарко, и кожа липнет от чужих взглядов. Жан стоит в дальнем углу, привалившись спиной к стене, и смотрит в никуда – его глаза, не фокусируясь ни на чём впринципе, скользят по чужим телам, дёргающимся в такт музыке, от которой у Жана успела порядком разболеться голова. Девушки в коротких юбках, заигрывающие с парнями в узких брюках. Резкий и неприятный свет прожекторов, направляемый куда попало. Звон стаканов, пьяный смех. Блестящие лужи пролитой выпивки на давно не мытом полу. Тяжёлый запах никотина в воздухе. Жан бы давным-давно убрался отсюда, если бы мог. Но он не может. Он вынужден стоять, рассеяно потягивая из трубочки отвратительный на вкус коктейль, и, подобно игрушке-болванчику для машин, кивать головой в такт словам своего собеседника – своего сегодняшнего клиента, – которого Жан, если признаться честно, даже не пытается слушать. Жан не понимает, зачем всё это, его бесят прелюдии. Но его спутник, очевидно, не разделяет этого мнения, продолжая жалкие попытки сделать вид, будто Жан интересен ему не только как тело. Ему закидывают руку на плечи, Жан не реагирует. Отвечает что-то минимально участливое, переводя глаза к барной стойке.  И закашливается напитком. Его обеспокоенно хлопают между лопаток, но Жан и на это не реагирует, ему резко стало не до того. Сквозь разноцветную массу тел он выцепил у барной стойки знакомую светловолосую макушку. И своему открытию Жан совсем не рад. Жан щурится, пытаясь разглядеть представшую перед ним картину. Да, ему определённо не показалось: Джереми стоит, прислонившись – а точнее, его прижимают – спиной к барной стойке. Какой-то парень что-то очень настойчиво говорит ему с недобро-слащавой улыбкой, одной рукой поглаживая Джереми по бедру, а другой пытаясь поймать его подбородок. Он практически вдавливает Джереми в стену, коленом пытаясь раздвинуть его ноги. Джереми не двигается, даже не пытается – не может или не хочет? – но паника и растерянность, застывшие на побледневшем на несколько тонов лице, говорят лучше всяких слов. Жану кажется, он сжал челюсти так сильно, что эмаль заскрипела на зубах. – Подержи, – сухо бросает он, скидывая с себя чужую руку и передавая, почти грубо пихая, свой наполовину пустой стакан своему заказчику, высокому парню с серёжкой в ухе, чьё имя Жан даже не потрудился запомнить. Ему, кажется, что-то кричат вслед, но Жану плевать. Весь его мир сузился до Джереми и страха в его глазах. Сжать пальцы на чужом плече до хруста и рывком дёрнуть назад, опрокидывая опешившего от неожиданности ублюдка на пол оказалось просто. Удовлетворение адреналином растеклось по венам. – Эй, ты чё творишь?! – чужой возмущённый крик стал усладой для ушей. Парень вскочил, придерживая ушибленное плечо, и с кипящей на лице злобой поднял глаза на того, кто посмел каменной стеной встать между ним и его почти жертвой. Жан прервал неначавшийся поток заготовленной для него нецензурной брани. – Исчезни, пока я не сломал тебе руки. Недружелюбная интонация Жана и его крепко сжатые в карманах джинсов кулаки, видимо, достаточно отрезвили и помогли сообразить, что добыча не будет лёгкой, поэтому парень, проблеяв какие-то невнятные извинения, поспешил раствориться в толпе.  Джереми сзади судорожно выдохнул. Жан обернулся к нему, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть. Джереми старательно избегает зрительного контакта. – Жан… – Джереми, какого чёрта? Почему ты не сопротивлялся?! – шипение сочится змеиным ядом, но Жан не успевает совладать с собой. Убранные в карманы руки дрожат. – А ты? Сначала Жан даже не понимает вопроса. – Что я? Джереми поднимает голову. Смотрит абсолютно пустым, бесцветным взглядом. Жану не нравится этот его взгляд. Расширенные зрачки не идут Джереми. Чернота съела почти всю карамельную радужку. – А почему ты не сопротивлялся? Вдох застревает в горле. Жан сопротивлялся. Когда-то. Когда его изнасиловали в первый раз, он сопротивлялся так сильно, что разбил своему клиенту нос. Было больно. Очень. Отголоски той боли до сих пор отзываются в его теле. И поверх них наслаивается новая. Но Джереми не знает об этом, не может знать, Жан никогда ему не рассказывал. Джереми видит только свежие отпечатки пальцев Грейсона на его шее, которые не сумела скрыть чёрная водолазка, и по ним делает свои выводы. Но этот факт не смягчает того чувства, что заставляет Жана ощущать себя так, словно ему только что перерезали горло. Правый уголок губ сам собой тянется вверх – горькая, болезненная усмешка. На Джереми вдруг волной находит осознание, что сказанное было лишним, потому что он вздрагивает всем телом – бесчувственная маска мгновенно спала с лица, обнажая блестящие от испуга глаза– и резко подаётся вперёд, вцепляясь пальцами в чёрную ткань на груди Жана. Он сам не ожидал от себя такой жестокости. – Жан, прости, – голос Джереми разбивается вдребезги. Скапливающиеся под ресницами слёзы сверкают от света прожекторов. – Прости, прости, умоляю, прости меня! Боги, а такой идиот, я не хотел, я не знаю, что на меня нашло… Ты спас меня, а я–  Жан ничего ему не отвечает, поэтому паника Джереми увеличивается в геометрической прогрессии. Он смотрит на Жана почти с отчаяньем, едва ли не рвёт ему водолазку. – Ну, давай, скажи, какая я неблагодарная тварь, подонок, мразь, –на лице проступает нервная, нездоровая улыбка, глаза горят лихорадкой. – Ну же, Жан, оскорби меня, ударь меня, я ведь этого заслуживаю! Да? Джереми явно не в себе, он на грани истерики. Жан не может больше это выносить. Вместо слов он решительно берёт Джереми за руку и тянет к выходу. – Пойдём. Мы уходим отсюда.  Джереми всхлипывает, но безропотно идёт за ним. В конце концов, он пойдёт за Жаном, куда бы тот его не повёл. Свежий ночной воздух приятно холодит кожу. Сначала Жан хочет вывести Джереми на крышу, но тот неожиданно резко сопротивляется, бормоча что-то про плохие воспоминания. Джереми плохо, он заплетается об собственные ноги, не может связать и двух слов, его тошнит прямо на выходе из клуба. Идти домой он тоже наотрез отказывается. Поэтому Жану не остаётся ничего иного, кроме как – о небеса – привести Джереми к себе домой. Хотя это и домом-то назвать нельзя: у Жана нет дома, он ночует в дешёвых районных гостиницах, меняя их тогда, когда персонал начинает подозревать, что их постояльцу попросту некуда возвращаться. Жан не может позволить себе постоянную квартиру, ценники даже на съёмное жильё слишком космические для его кошелька. Но Джереми, слава небесам, не догадывается об этом в своём нестабильном состоянии. Его трясёт, как от озноба, и он не может как следует анализировать окружающую обстановку. Крошечная пыльная комнатушка с низкой тумбочкой, единственным покосившемся стулом и кроватью, на которой едва ли сможет уместиться один человек, его не смущает. Жан презирает себя за то, что у него получается находить в самочувствии Джереми плюсы, но сейчас он просто не выдержал бы вопросы и жалость в чужих глазах. Жан ведёт Джереми в ванную – в квадрате два на два слишком тесно для двоих, – кое-как умывает его, стирая текущую из носа кровь и остатки рвоты у рта, укладывает на постель боком, подставляет к тумбочке ведро – на случай, если тошнота вернётся. У Жана не так много медикаментов, но он вытряхивает на кровать всю свою скудную аптечку в поисках того, что могло бы помочь, облегчить боль. Найденного недостаточно, и Жан хмурится, собираясь отправиться в ближайшую аптеку, как вдруг Джереми – надо же, а Жан думал, что он отключился – цепко хватает его за руку. Не за запястье, а чуть повыше. Жан как-то раз не выдержал и обмолвился о том, что не любит, когда его хватают за запястья – плохие ассоциации, – и Джереми, к его удивлению, запомнил. Обычно никто не обращал внимания на слова Жана. – Не уходи. Мне страшно, – голос Джереми звучит непривычно хрипло, должно быть, его горло опухло от приступов рвоты. Жан вздыхает, медленно прикрывая глаза, однако не уходит, наклоняясь и проводя ладонью по волосам Джереми, слегка взъерошивая его светлые пряди. Взмокшие от пота. – У тебя рука дрожит, – сообщает ему Джереми, следя за ним полуприкрытыми карими глазами. Жан хмыкает. Садится на пол, прислоняясь спиной к кровати – на самой кровати не хватит места для второго человека, ну и ладно. Его пальцы зудят от потребности взять сигарету – Жану всегда хочется курить, когда он нервничает, – но он упорно гонит это желание прочь. Не стоит Джереми дышать сигаретным дымом. – Конечно, дрожит. А как, по-твоему, я должен отреагировать на всё это? Джереми засопел, неспокойно заворочался на кровати. – Если собираешься начать извиняться, то не стоит. Копошение сзади замолкает. Некоторое время они сидят в тишине, а потом Джереми произносит: – Мне не нравится позиция. Жан недоумённо вскидывает брови, оборачиваясь к нему. – В каком смысле? – Не хочу лежать так, – Джереми смотрит Жану в глаза. Жан выключил свет, и в полумраке не видно, какие у Джереми зрачки – расширенные или нет. – Давай поменяемся. Жан усилием воли заставляет себя сохранять невозмутимость. – Ты хочешь лежать на полу? Ты думаешь, я тебе это позволю? – Жан, пожалуйста. Голос Джереми всегда толкает Жана на ужасные вещи, поэтому Жан поддаётся. И упускает момент, когда на кровати лежит уже он, а Джереми забирается на него сверху, головой устраиваясь на груди у Жана. Прямо на сердцебиении. – Издеваешься? Джереми отвечает вопросом на вопрос. – Тебе не тяжело? Жан не хочет отвечать вообще ничего, но его язык его не слушается. – Нет. Можешь лежать так, если тебе так лучше. Джереми молчит и обнимает Жана руками, словно пытаясь согреться. Жан уже начинает думать, что тот уснул, однако Джереми заговаривает снова – его голос не громче шелеста бумаги. – Знаешь, Жан, у меня когда-то был младший брат, – в этих словах нет ничего странного, но Жан почему-то инстинктивно напрягается. Что-то узлом сворачивается у него в животе, что-то важное, и Жан не может определить причину. – Его звали Ноа. Наша разница в возрасте была небольшой, но характеры наши были совершенно разными. Он полностью отличался от меня. Я бы даже сказал, что характером он был больше похож на тебя, Жан. И не смотря на эту противоположность, мы отлично ладили. Мы были очень близки. Ноа был прекрасным братом, –Жан не видит лица Джереми, но догадывается, что тот улыбается – тон сквозит ностальгической улыбкой. Но при следующих словах эта улыбка бесследно тает. – А я нет. – В тот день… Четыре года назад, в день, когда это случилось, яупотреблял, – Джереми на этом моменте начинает звучать так, словно ему в гортань насильно вставили металлическую палку. – Да, Жан, я нюхал наркотики, пока мой младший брат сводил счёты с жизнью. Я и узнал обо всём только на следующее утро. Когда пришёл в себя. Мне позвонила мама, и она так сильно кричала, что сначала я даже не понял, что произошло. Ноа спрыгнул с крыши. Я поэтому на дух не переношу их. Джереми сглатывает, и Жан чувствует, как дёргается его кадык. Но лицо у Джереми сухое, он не плачет. Наверное, выплакал все свои слёзы за четыре прошедших года. – Мне по сей день кажется, что всё это – неправда. Обман, нехороший сон. Что я проснусь утром и смогу увидеть Ноа, увидеть его улыбку, услышать его голос. Ведь я- я так и не смог понять, зачем Ноа это сделал. Вспоминая его за несколько дней до, он казался мне абсолютно нормальным. Вёл себя так же, как всегда.  Джереми прерывается, будто хочет сменить тему. – Помнишь, я когда-то сказал тебе, что ты мне очень нравишься? Дело в том, что с того самого дня меня не покидает ощущение, что я… замерзаю. Я не знаю, как это адекватно объяснить, возможно, я схожу с ума, но с каждым днём мне всё холоднее, и холоднее, и холоднее. Жан даже не дышит. Он не понимает, как солнце может замёрзнуть. А Джереми продолжает. – А рядом с тобой… с тобой тепло, Жан, правда. Я, наверное, несу полный бред, но для меня это действительно так. Знаешь, ведь с тех пор, как у меня появился ты, мне стало намного легче. С того дня, как мы встретились, я ни разу не ходил ни к Лео, ни к Фейзеру, представляешь? Жан понятия не имеет, кто эти люди, но ничего не спрашивает. Кивает: – Я рад. В маленькой тёмной комнате вновь воцаряется молчание. А потом Джереми говорит: – Я должен, я обязан был что-то сделать, и я не сделал ничего. Я- Жан не хотел его перебивать. Правда не хотел. Но вопрос сорвался с губ сам собой: – Ты считаешь, что это твоя вина? Сердце Джереми стучит Жану по рёбрам. Жан хмыкает. Кажется, он начинает понимать. Красная нить, которой они с Джереми связаны, наконец становится осязаемой. И Жан не может больше молчать. Не имеет права, после того что Джереми ему рассказал. Слова даются удивительно легко. Удивительно, потому что Жан ни одной живой душе об этом не рассказывал – это всегда была его личная цепь, ломающая шею. – У меня была младшая сестра. Элоди. Добрая, весёлая девочка, прекрасная как море. Сейчас ей могло бы быть пятнадцать лет. – Что с ней случилось? – Джереми приподнимается и заглядывает Жану в лицо. Чувство, что стягивало Жану внутренности, теперь передалось и ему. Но Жан не смотрит на Джереми – он смотрит в потолок. – Ей прострелили голову у меня на глазах. Джереми издаёт такой звук, будто на его глазах застрелили щенка. Или котёнка. Жан рад, что не видит сейчас его лица. – У меня было вполне нормальное детство. Но мои родители были… не очень умными людьми. Они набрали долгов. Непомерно много. И когда мне исполнилось четырнадцать, наступило время их отдавать. Родители знали, что должно было случиться той ночью, поэтому подготовились заранее – оба выпили смертельную дозу снотворного. Предатели, – Жан горько усмехнулся, выплёвывая последнее слово. – Они отдали собственных детей на растерзание волкам. Элоди очень испугалась, громко кричала. И они убили её. Я не смог её защитить. Они сказали, что долги буду выплачивать я. И что они найдут способ, которым я буду возвращать им их деньги. Как видишь, способ нашёлся. Как же хочется курить. – Я всю жизнь жалею, что не умер вместе с Элоди в ту ночь. Так что если ты боялся, что меня оттолкнёт твоя история – зря. Я тоже не справился с ролью старшего брата. Я никогда от тебя не отвернусь. – Жан, – Джереми решительно поднимается, и на этот раз Жану приходится перевести на него взгляд. – Сколько тебе нужно, чтобы выплатить долг? Я могу помочь тебе, я– – Дурачок, – Жан улыбается, грустной, полной тоски и тяжести улыбкой – и у Джереми перехватывает дыхание, ведь Жан никогда раньше ему не улыбался. Жан кладёт ладонь Джереми на затылок, осторожно, но при этом настойчиво укладывая его голову обратно себе на грудь, – это так не работает. Если они узнают, что мне кто-то помог, они убьют нас обоих. Не то что бы Жан так сильно любил этот мир, чтобы бояться смерти – просто мир без Джереми в нём Жану не нужен.  Джереми обнимает Жана так крепко, что у того, кажется, хрустят кости. Болезненные, полные горького отчаянья объятия, но Жан не против. Это же Джереми. Джереми находит ладонь Жана и переплетает их пальцы. Тело подводит Джереми, проигрывает мелкой дрожи. Жан чувствует, как намокает его водолазка. – Жан, не бросай меня, я больше никогда не буду употреблять, клянусь, только не уходи, я жить без тебя не могу, – у Джереми едва получается сложить слова в предложения, он задыхается от собственных хрипов, что сдавливают ему горло. – Давай сегодня останемся так?... – Не брошу, – тихо отвечает Жан. Его ладонь всё ещё лежит у Джереми на затылке, и он начинает медленно поглаживать Джереми по волосам. Его волосы мягкие-мягкие. Не дам тебе замёрзнуть. Пусть уж лучше наркотиком Джереми будет он, а не убийственный белый порошок. Cердце Жана бьётся так сильно, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Или не выпрыгнет – разорвётся прямо внутри, превращая грудную клетку в безобразные кровавые ошмётки. Подобающий конец для такого как Жан. Жан сидит и не ощущает пота, градом льющегося по его спине. Он не видит происходящего на экране; не слышит раздающиеся из динамиков голоса; не чувствует руки Грейсона, скользящей по внутренней стороне его бедра.  Жан сидит и медленно умирает, словно с секунды на секунду должна произойти его личная казнь. Так и есть, в общем-то. Потому что Джереми не должен был увидеть. Не должен был, не должен был, не должен был увидеть его с Грейсоном. Но он увидел, ошибки быть не может, среди скудной толпы этого старого кинотеатра силуэт Джереми невозможно было не заметить. Осознание, что сейчас Джереми находится где-то в этом зале и смотрит наверняка не на экран, душит Жана петлёй. К чёрту Джереми, которого какой-то дъявол дёрнул прийти именно сегодня именно в этот кинотеатр на именно этот сеанс. К чёрту Грейсона, решившего Жана сюда привести. Грейсон прекрасно знает, что Жан ненавидит прелюдии, и прекрасно этим знанием пользуется, изощрённо над ним издеваясь. С одной стороны, Жан не должен так нервничать. Джереми отлично осведомлён о том, чем Жан занимается, и объясняться перед ним Жан не обязан. Джереми никогда его не ревновал, не проявлял собственничества. Жан не может вспомнить ни один раз, когда Джереми предъявлял бы ему какие-либо претензии. Их обоих всё устраивало. Но с другой стороны, даже убеждая себя во всех этих – несомненно, неоспоримых – фактах, Жан осознаёт, что тошнота, скапливающаяся в его горле, никуда не уходит, а ладони холоднеют всё сильнее. Бросив хриплое «отойду», Жан вскакивает против собственной воли и практически выбегает в уборную. Если он сейчас останется сидеть, его обязательно вырвет.  Дверь захлопывается с оглушительным хлопком. Жан подлетает к раковине, упираясь в неё слабеющими руками, и поднимает голову. От собственного отражения воротит. Его лицо бледное, глаза широко раскрыты в позорном страхе.  Этого не может быть, Жан уже давно привык – убедил себя в том, что привык, – что он тряпка, об которую другие вытирают ноги; белое полотно для чужих извращений – попользуйся и выброси. Ту гордую часть себя, что сопротивлялась, ещё помня о прошлой жизни – о нормальной жизни, о лазурном море Марселя, о сестре, –Жан давно заткнул, похоронил. Он не должен испытывать стыда ни перед кем и ни перед чем. Это даже смешно – стыдиться чего-то, когда каждую ночь раздвигаешь ноги перед незнакомцами. Жан глубоко вздыхает, уже собираясь идти, как вдруг слышит тихий голос, от которого все внутренности покрываются слоем льда: – Жан, ты здесь? Жан не успевает опомниться – кабинка позади него открывается, и Джереми хватает его за локоть, затаскивая к себе. Дверь запирается на щеколду, – и вот Жан стоит лицом к лицу с Джереми. – Что ты, чёрт возьми, творишь? – голос звучит неприкрыто злобно, но Жан даже не пытается скрыть своё раздражение. Он едва сдерживается, чтобы не схватить Джереми за грудки. Слишком много эмоций кипят в нём. Джереми ничего не отвечает, просто смотрит, взглядом извиняясь, но Жан уже не может остановиться. – Ты мешаешь мне работать, – цедит сквозь зубы. – Или ты так выражаешь свою ревность? Если да, то ты идиот. Ты же понимаешь, что я всё равно продолжу это делать. Мне нужно закрыть долги, Джереми, – жестокая усмешка прорезает губы. Джереми выглядит так, будто Жан его ударил, но при этом он не выглядит оскорблённым. Он открывает рот, чтобы ответить, и не успевает – дверь распахивается снова. Очень. Громко. И так же громко зашедший начинает стучать – нет, не стучать, колотить во все кабинки подряд. Кровь мгновенно отходит у Жана от лица. Лишь Грейсон способен так стучать. Жан выглядит настолько испуганным, что Джереми тут же замечает неладное. Протягивает к нему руку, пальцами дотрагиваясь до его щеки, и неожиданно тихо, одними губами спрашивает: – Всё в порядке? Нет, всё совсем не в порядке. Жан до крови закусывает внутреннюю сторону щеки; его тело замирает, становится деревянным, руки в карманах джинсов неестественно напрягаются. За последнее время в его жизни было слишком много хорошего – хорошего, которого Жан, разумеется, не заслуживал, вот судьба и решила расставить всё по своим местам.  – Эй, Моро, я знаю, что ты здесь, ты, ебаная- Продолжение Жану не суждено услышать, потому что Джереми вдруг с поразительной быстротой закрывает ему уши руками. Осторожно, но при этом крепко, все внешние звуки мгновенно смолкают. Мир уменьшается до них двоих, смотрящих друг другу в глаза. Джереми смотрит виновато, его брови расстроенно сводятся к переносице, однако губы сомкнуты в тонкую линию в некотором подобии… гнева? Жан не уверен – он смотрит в глаза напротив и тонет, задыхается, забывая обо всём. Ему ничего больше не нужно. Он готов вот так умереть, проваливаясь в лучистую радужку цвета растаявшего шоколада. Дверь раскрывается резко, её грубо дёргают снаружи, так, что и без того хлипкий замок со звоном отлетает на пол. Жану кажется, что у него сейчас остановится сердце. Его будто парализовало, он не может сделать вообще ничего – ни раскрыть рот, ни повернуть голову. Беспомощность – вот ещё одна из тех вещей, которые Жан ненавидит. К счастью – или к сожалению, Жан пока не определился, – Джереми делает всё за него. Поворачивается, заслоняя Жана плечом, деловито убирая руки в карманы, и вызывающе, почти угрожающе вскидывает подбородок. Это выглядит почти комично, учитывая, что Грейсон выше Джереми практически на голову.  Пару секунд Грейсон просто тупо смотрит на них, а затем запрокидывает голову и заходится в громком сиплом смехе. – А-а, так вот у кого днями и ночами пропадает наш Моро. Я думал, ты будешь посимпатичнее. – Какие-то проблемы? – голос Джереми звучит удивительно ровно и невозмутимо. Грейсона, кажется, всё только веселит. Его лицо искажается в злорадной гримасе. – Эй, а ты типа играешь в его парня? Понравилось трахаться с ним? – Грейсон в притворном интересе наклоняется ближе, недобро сверкнув глазами. Жан предпочёл бы никогда не видеть Грейсона рядом с Джереми, но он не может даже сделать вдох. –Бесполезные старания, знаешь ли. Моро у нас общий, забыл? Этой шлюхе всё равно, с кем– Внезапно слова Грейсона превращаются в истошный вопль. Жан дёргается, будто пробуждается от гипноза, и наконец поворачивает голову. Грейсон полулежит на грязном полу, одной рукой держась за неестественно вывернутую челюсть и шипя от боли. Он смотрит на Джереми так, будто хочет его прикончить.  Жан не подозревал, что Джереми умеет бить людей. – Мелкий ублюдок, – Грейсон задыхается от злобы, его зубы окрашены в алый. – Да я убью тебя– – Буду ждать, – равнодушно роняет Джереми, слегка встряхивая кисть левой руки. Он оборачивается к Жану и уверенно берёт его за руку. – Пойдём. Через десять минут они сидят на сером ограждении на улице, недалеко от злополучного кинотеатра. Пустые стаканчики от шоколадных коктейлей стоят на земле. – Блин, больно, – Джереми встряхивает рукой, шутливо дуя губы в невыносимой муке. Но ему действительно больно, Жан видит – костяшки на его ладони покраснели и припухли. – Он прав, – тихо произносит Жан, уставившись на свои повисшие между колен руки. – Всё это – ненормально. Тебе стоит найти себе нормального парня. – Что? – сначала Джереми даже не понимает сути сказанного. А когда понимает, быстро придвигается ближе, беря ладони Жана в свои и чуть сжимая. – Ты про того, – Джереми старательно подбирает наиболее цензурное слово, – подонка? Ты веришь его словам?... Жан дёргает щекой, вырывая свои ладони. – Ты знаешь, о чём я. Джереми молчит. Отворачивается, поджимая губы. Потом тихо говорит: – Но мне не нужен «другой парень». Мне нужен ты. Я люблю тебя. Слова Джереми мешаются с порывом ветра и шелестом деревьев, и сперва Жан думает, что ослышался. Жан не помнит, от кого и когда в последний раз слышал эти три слова. В глубоком детстве? От матери? От Элоди? Жан не поворачивается. – Тогда поцелуй меня. Джереми не нужно повторять дважды. Он тянется к Жану, одной рукой бережно взяв его за подбородок и мягко разворачивая к себе, пальцами второй путаясь в обожаемых чёрных кудрях. Джереми нежен, как и всегда, – он целует Жана медленно, не торопясь, языком проникая в рот и проходясь по зубам. Отстраняется нехотя, напоследок поцеловав в краешек губ. Улыбается. – Вот. Но Жан не возвращает улыбки. Вместо этого жёстко, беспощадно спрашивает: – Тебе не противно меня целовать? И наконец, наконец Джереми выглядит задетым. Он оскорблённо хмурится. – Жан! Не говори таких слов, о чём ты вообще— – У меня рот грязный. И сам я – грязный, – глаза Жана холодны как лёд. Он намеренно втыкает Джереми в сердце ножи. – И тебе всё равно? Вместо ответа Джереми обнимает Жана. Но это не нежные объятия – крепкие, отчаянные. Джереми обнимает Жана так, словно тот – самое ценное, что у него есть; последнее, что осталось. Пальцы сминают одежду на спине. – Да, всё равно. Я люблю тебя всего. Ты мне нужен таким, какой ты есть. Жану не остаётся ничего, кроме как уткнуться лбом Джереми в плечо. Глупо было спрашивать, наперёд зная ответ. В конце концов, других вариантов никогда не существовало. – Я тоже, – Жан сглатывает, его горло дёргается, – тебя люблю. Ведь знаешь, это я замерзаю. Никогда не оставляй меня.  

***

– Вот, всё, готово, – монотонное жужжание фена прекращается, и Джереми довольно хлопает в ладоши, поднимаясь с кровати и откидывая фен в сторону. – Ха-ха, будто собаку после прогулки высушил. Жан недовольно поднимает на него взгляд. – Собака из нас двоих – ты. – Ах, да, прости, я забыл, что ты у нас – кот, – Джереми смеётся, даже не обижаясь. – Слушай, а какой собакой я бы был? Золотистым ретривером, да? Да? – Лохматой и громкой, – ворчит Жан, устало откидываясь на спину. Он устал, и глаза закрываются сами собой. Безумно хочется спать.  Джереми, кажется, понимает, и собирается уже покинуть комнату, но Жан хватает его за руку. – Стой. Останься со мной. Глаза Жана закрыты, но он знает, что Джереми улыбается – чувствует на коже знакомое тепло. Джереми ложится рядом, прижимая голову Жана к своей груди и пробегая пальцами по его спине. Целует в висок: – Спи, любовь моя. Залитая солнечным светом спальня погружается в тишину. Они действительно оказались очень похожи. Они, взявшись за руки, ходят по одному и тому же обрыву; целуются в одной петле. Их изрисованные шрамами запястья идеально сочетаются. Раны на сердце у одного совпадают с ранами на сердце у другого.  Они оба умирают. Когда-нибудь Жан уйдёт. Уйдёт, ведь Джереми падает куда-то в пропасть, Джереми отчаянно хочет, чтобы его кто-то спас, а Жан – самый неподходящий кандидат на эту роль. Джереми заслуживает лучшего – не этого непонятного, не совсем нормального и здорового суррогата отношений, что есть между ними. Когда-нибудь. Но не сегодня. Сегодня Жан останется с Джереми. Останется лежать с ним под этим шерстяным одеялом.