зеркало

Ванная комната благоухает ароматом сбора полевых трав. Среди них сильнее прочих выделяется полынь, кружащая распаренную голову. Он ступает босой ногой на каменный пол, белая ступня оставляет мокрый след. Гриффит дефилирует перед ростовым зеркалом, обрамлённым золотом. Не успевшее высохнуть тело поблёскивает в свете, заливающемся в комнату через окно. Он любуется неприкрыто. Перекидывает влажные, только что вымытые волосы из-за спины, приглаживает непослушно распушившиеся передние пряди. Хлопает мокрыми ресницами, когда наклоняет голову набок. Тяжёлая дубовая дверь не заперта. Понимание этого кружит голову не хуже томного запаха полыни. Но Гриффит привык думать разумно. Останавливать себя в моменты, когда иллюзии брали верх над реальностью. Он осознаёт, что никто не войдёт. И запах полыни начинает казаться не дурманящим, а горьким. Гриффит улыбается собственному отражению, протягивает к нему руку и почти-почти чувствует ответное касание. Другую руку он подносит к лицу, прикусывает кончик пальца, и томно смотрит на самого себя из-под притворно-стеснительно опущенных ресниц. Он встаёт к зеркалу боком. Отставляет ногу назад, чувственно прогибается в спине. Улыбается. Прямо как тогда, в таком же бездушно-холодном замке. Среди ветров, на границе меж Мидландом и Тюдором. Тогда он тоже принял ванну с цветочным запахом. И собственное чистое тело снова кажется грязным. Он смотрит на предплечье – четыре продолговатых шрама. Низ живота греется и плавится, как железо в горне. Должно быть, при дворе… нет, во всём Мидланде найдётся ещё множество мужчин, тайно желающих завладеть его телом. Опорочить славный светлый образ, сделать грязным. Да. Достаточно. Низ живота наливается жаркой кровью. Многие хотели бы оказаться здесь, рядом с ним. Но сам Гриффит хочет подпустить к себе так близко, как только возможно, лишь одного человека из тысячи тысяч. Смотря в зеркало, он видит себя чужими глазами. Мужскими. Чёрными, как ночь. Он несдержанно вздыхает и тут же грубо накрывает рот рукой. Своей. Чужой. Ему кажется, будто от собственного облика в зеркале исходит белый свет, сравнимый с лунным. Луна, одинокая среди бесконечного ночного неба. Вокруг множество звёзд, но ни одна из них никогда не сможет затмить Луну. Не сможет сиять и в половину так же ярко, так же красиво и притягательно. Чтобы отвести взгляд казалось кощунством. Он тянется рукой к паху. Не сразу, без резких движений. Медленно, предварительно очертя линию челюсти, проведя по шее и торсу. Повернувшись другим боком и постаравшись принять ещё более красивую позу. Показать всё своё изящество. Вожделеющие взгляды, пятнающие его только что отмытое тело. Желание заново окунуться в воду. Член напрягается и сочится. Гриффит закусывает нижнюю губу и проводит по нему рукой. Грязь и чистота перемешиваются, он картинно вздыхает, запрокидывает голову и показывает несуществующему наблюдателю просвечивающие сквозь белую кожу голубые вены и острый кадык. Шеи он касается другой рукой. Кожа на ней почти высохла. Теперь она, чистая и сухая, скрипит под пальцами. Влажный член легко скользит в руке и пачкает её смазкой. Губы влажные от слюны, а глаза кажутся пересохшими от слишком яркого света.

Гриффит застёгивает пояс и цепляет к нему высокие кружевные чулки молочно-белого цвета. Чулки смотрятся слишком красиво для того, чтобы прятать это под пышной дамской юбкой в пол. Но тем не менее, он наряжается, как придворная дама перед приёмом, где на неё будут устремлены взгляды сотни глаз. На Гриффита же… только его собственный. Он всё ещё не теряет надежды на то, что в комнату варварски ворвётся тот, кому он сильнее всего хочет показаться в этом образе. Но тонкий слух не улавливает звука шагов по лестнице и расходящегося от них эха. Покой и тишина летнего ленивого полудня. Стараться над нарядом слишком сильно будто и нет смысла, но он всё равно это делает. Чтобы увидеть себя в нём самому. Он представляет, что могло бы быть, зайди сюда Гатс. Увидь сильнейший воин отряда своего командира в таком виде. Ах, если бы он похвалил его, если бы сказал, как он красив… Но представить его, произносящего такие слова, кажется совершенно невыполнимой задачей. Гатс никогда не скажет этого наяву, не скажет даже в фантазии. Слишком невозможно. «Скажи, что я тебе нравлюсь» Гриффит приподнимает юбку, показывая обтянутую тонким кружевным чулком ногу. В голове тишина. «Скажи, что я красив» Всё то же молчание. И собственное отражение в миг перестало казаться привлекательным. Захотелось спрятаться. Губернатор говорил ему множество комплиментов. Разной степени развратности и внешней, показной невинности. От воспоминаний к горлу подкатила тошнота. А к низу живота – жаркая кровь. Непослушное тело всё ещё реагировало на эти воспоминания. Гриффиту хотелось снова разодрать предплечья в кровь. Гриффиту хотелось, чтобы Гатс был рядом. Хотелось прикосновений. Хотелось, чтобы от его вида становилось жарко и томно, чтобы перед ним не могли устоять. Он не хочет быть униженным. Или всё же… Тысяча противоречий сводит с ума. Ему нужно, необходимо присутствие того, кто мыслит намного проще него. Кто одним своим взглядом заставил бы перестать предаваться терзаниям. Но Гриффит выбирает остаться здесь. Перед зеркалом, которое в очередной раз станет свидетелем его порочности.