За решёткой

Замок щёлкает зубчиками, извещая посетителя тёмного всевластия об удачном опускании моста между обыденной серой и набитой до отвала кислотными колоритами жизнью. За выцветшей дверью, словно цветок лотоса, ласкающего волной, выплывает Феликс, затейливо обхватывая пальцами металл. Он одет в полупрозрачный халат похоти, выявляя на свет прелести, вынужденные скрываться за слоями одежды вне домашнего очага. Вещица призывно расплетается на ляжке, выдвинувшаяся вперёд для более дурманного эффекта, который, собственно говоря, работает лучше предполагаемого. Джисон щекочет глазами гладкую кожу, поправляя как некстати затянувшийся галстук на шее, и кланяется, заходя внутрь. Внутренние стороны ладоней превращаются в настоящую жертву спортивного зала, зафиксировав гневный взгляд хозяина.  Это стало чем-то приемлемым и привычным  для двоих, где голоса души заперты в глуши терзаний. Недосказанности в речах уже не то, что всплывают буйками на поверхность, там флот раздрабливает сушу. Они не могут признаться себе, заправляясь тонной спиртного алкоголя и холодом второй половины кровати, казавшейся наполненной до. Целенаправленно преследуя по пятам хаотичные чувства, они загибают им руки назад, стоит им свести ноги с протёртой тропы. Они изламываются в боли, мечтая вывернуться из гадких отделов мозгового штурма, посылающих эти самые сигналы. Однако, увы, гордость и страх заняли престол, уверив в своей надобности.  От Ли на постоянной основе вьётся дымка клубничного молока, заползающая по самые гланды, принуждая делать глоток вязкообразной жидкости. Джисону голову сносит, когда дивное тело с роскошным типом фигуры окольцовывает его сознание и въедается, словно червь, поедающий молодое яблоко. Он не подписывал контракт с демоном, но пройденные вечера в доме влиятельного человека, выворачивали мысли наоборот. Феликс лёгкий, будто парящая пушинка над полем полевых цветов, он чувствительный с любой из сторон, к какой не прикоснёшься. Его тело — сплошная эрогенная зона, где дуновение — предвкушение, а любые телесные соприкосновения — симфония звучных нот. Он опрятен, и даже после четырех часов непрерывных разрядов, разлетевшиеся волосы по простыне, выглядят, как произведение искусства. Хан однажды точно возьмётся за привлечение внимания к каждому волосу губным штампом, вдыхая клубничную эйфорию.  Сегодня ничем не отличается от вчера, поэтому комната впитала распушенный аромат ягоды, создавая иллюзию полных лукошек по периметру. Джисон уже всерьёз задумывался терзающим вопросом об анатомии Феликса. Точно ли в этом теле и впрямь присутствует нервная система или же блондин забит клубничными грядами?  Ли ведёт его за руку, почти призрачно соприкасаясь с ней, зная, что Хану не требуется посторонняя помощь, чтобы благополучно добраться до кровати. Он толкает брюнета, задерживаясь кончиками пальцев на пышной груди, когда чужой одеколон взрывается трелью в ушах. Жжённая карамель. Феликс тянется носом вдохнуть максимальное количество опьяняющего воздуха, пока лёгкие не распирают, чувствуя горечь на языке. Джисон — олицетворение собственного парфюма. Деловитый телохранитель с медовой кожей держит планку индифферентности, пока язык не снимает её на пробу, являя сладость, перетасованной с горьковатостью.  — Закрой глаза, — шепчет дьявольски искусительный  тон, которому невозможно не подчиниться.  Хан чувствует, как рубашка сползает с плеч и бесследно исчезает в углу спальни, до последнего сохраняя лицо невозмутимости, хотя внутривенно сгорал от жаркого пламени и сахарной клубничной истомы. Стылая решётка граничит с кожей, клацаньем застёжки сканируя помешавшийся кадык в спешке.  — Почему ты не можешь ходить так каждый день? — вопрос больше для себя, нежели направленный на точный ответ. Феликс гладит пальцами металлические прутья, мечтательно выдыхая поток огня. По венам двоих уже не текла кровь, уступая сопровождение жидкому пламени. — Со мной ты послушнее дрессированных собак, — усмешка.  Освежающий воздух подводил к исчезновению блондина, чарующе вышагивающего по ковру. В стороне скрипит дверца шкафа, и подозрительно громко перешёптывается одежда.  — Запрет спадает, милый, — доносится издалека, переключив светофор на зелёный. Хан разлепляет веки, словно пелену царства Морфея, сначала жмурясь от непривычного света, после переводит взор на Феликса, сглатывая ком в горле. Ли, высасывая из мундштука едкий дым, расположился напротив, закинув ногу на ногу. Корсет сдавливал и без того осиную талию, выставляя под ним отпечатавшиеся узоры, схожие с тайными письменами, написанные языком запретной любви. Белые камни — застывшие слёзы луны, свисающие с бёдер — гипнотизировали брюнета, ударив под дых. А белоснежные гольфы отображались на сетчатке Джисона, выступая главным предметом обожания во всём одеянии. Хан — марионетка, чья нить судьбы красовалась в хищных коготках блондина. Он виртуозно вертел ею, контролировал брюнета и позиционировал себя, как самый настоящий искусситель. Феликс выпустил клуб дыма, добравшийся до Хана, который, будто ядовитая змея, очертил широкие плечи и массивные руки, продолжая виться подле. Времени напросто не существовало, потому брюнет не может понять, сколько часов, суток он просидел в обездвиженном состоянии, стараясь не спугнуть лакомство.  Сердцебиение Джисона превышало допустимую скорость, силясь выпрыгнуть из грудной клетки и пасть к стопам блондина, облачённых невинностью белого. Он разрывался между бесконечным наблюдением, как посылом прекрасного свыше, и касанием к божественному телу, уготовленному для него. Кровь приливает к головке члена, когда головной рой кишит мыслями о том, что Феликс вырядился только для одного человека. «Наступи, растопчи меня полностью, раствори в страсти, надвигающейся от тебя», — кричала душа брюнета, разбивая четвёртую стену.  Феликс потянулся в ухмылке, откладывая мундштук, и поднялся, направляясь к заскучавшему. Он опустился на колени, широко разводя чужие бёдра в сторону, и гортанно промурлыкав, начал выцеловывать мокрую дорожку алых поцелуев от пряжки ремня до начала пресса, ловя судороги.  — Сладкий, ты не на работе, можно проявлять хоть какие-то эмоции, — шелестит снизу Ли, обводя языком ложбинку пупка и проскальзывая туда языком, оставляя поцелуй.  Феликс ловит прерывистый вздох, хмыкая себе под нос и начиная кропотливо вести молнию вниз, предварительно расстегнув ремень. У блондина ладони, словно у подростка, нежные и белые с короткими подтверждающими пальцами. Диссонанс между действиями и миниатюрностью ошпаривал кипятком Хана, заполоняя глазные яблоки дырчатым туманом. Он видел вытянувшиеся губы, сплетшиеся с тканью боксеров, чувствовал подушечки пальцев, прожимающие член. Неторопливо, тягуче выводил линии Ли, наслаждаясь обмякшим телом. Блондин зацепил зубами хлопок, как бы непреднамеренно пощекотав плоть, и оттянул к яйцам, высвобождая набухший ствол. Из головки просочился предэякулят, расплываясь струёй, отчего Феликс широким мазком языка слизал его, благословляя багровыми отпечатками. Джисон зашипел, когда в его бедро вонзились чьи-то ногти, но командование не у него, соотвественно, и предъявить не может. Да, если честно, не хотел противиться. Он сфотографировал зрительной памятью пухлые губы-сердечко, почти утерявшие оттенок ядрённо красного, схлопнувшиеся вокруг собственного органа. Хан препятствовал вожделению, закусывая губы до кровяных капель, готовый взорваться от заглушенных эмоций.  — Тебе не нравится? — раздаётся где-то по близости, и Джисон акцентирует интерес на раскрасневшихся губах Ли, покрытые обилием блестящей слюны. Его брови изломлены домиком, а в очах плещется сомнение.  — Н-нравится… — проглотив ком дезориентированности, шепчет в ответ. — Ты… очень красивый, я боюсь сделать что-то не так. Прости.  Польщённый комплиментом, Феликс успевает зардеться румянцем на скулах, налегая весом руки на ключицу, тем самым командуя лечь. Он оглаживает каждый оставленный отпечаток, добавляя поверху следы укусов, тем самым проставляя подпись.  Клубника продолжала врастать в лёгкие, сплетая там заговорный сад, что усиливал эффект. Джисон, опьянённым этим цветением, уже не чувствовал намордник, игнорируя его существование, словно тот стал продолжением плоти. Словно так было всегда. И если бы ему дали выбор меж работой телохранителя и пожизненной псиной уважаемого Господина, Хан, не тушуясь, бросился бы к ниц лакированным туфлям, склонив голову. Брюнет воспринимал влияние над ним абсолютное, как закон всемирного тяготения. Он — заводная кукла, ключ которой спрятан в шкатулке без замка, ведь поводов бежать из заточения достигают ноль желанных.  Нарушив установленные правила, Хан окружает бока Феликса, еле ощутимо стискивая пальцы. Страх, перекочевавший из одной ситуаций в другую, проявился в чрезмерном потоотделении, понудив пару узких рек скатиться со лба. Колкость от корсета и приятная мягкость, когда пальцы сильнее давят вовнутрь, порождает разноцветных мотыльков плясать перед взором. Возможно, ему напросто не хватает свежего воздуха, где пахнет морем или асфальтом, а не клубникой, прораставшей повсюду. Джисон, кажется, впервые понял, какой кайф исходит от наркотических веществ, поваленной головой мечтая очутиться у шеи Ли, но заместо этого лишь утыкается решёткой в кожу, жалобно простонав.  — Тш, малыш, ещё не время, — блондин успокаивающе ворошит вспотевшие волосы, напоследок поцеловав трепещущий кадык, отстранившись.  — Феликс, я умоляю… — прошептал с унизительной мольбой в голосе Джисон, хватаясь за запястье блондина, как за спасательный круг. Его грудная клетка высоко вздымалась, констатируя факт чрезмерной возбуждённости, больше похожей на испытание.  Ли бы ни за что не подумал, что за грозным телохранителем скрывается личность, разбить которую не представляет особых усилий. Или он так вливает на него? Видя скопившуюся влагу в углу глаз, Феликс осознаёт, насколько его господство велико. Джисон слушает только его, подчиняется, бросается по первому вызову с работы. Брюнет, будто поражён пневмонией, и если убрать источник искусственной вентиляции лёгких — Феликса —, в тот час скончается.  — Терпение — добродетель, особенно в греховных удовольствиях.  Тяжесть чужого тела исчезает насовсем, оставив клубничный шарф обтянуться вокруг шеи. Джисон болезненно и безысходно стонет, влажными очами преследуя движения второго. Мятые простыни, свидетельницы мучений, гнутся под конечностями Феликса, шебурша в унисон непристойные сказания. Умеренно упитанные ляжки выстроились божеской аркой мраморных колонн античной культуры, подталкивая член нервно вздрогнуть. Хлопок. Взор концентрируется на нежных ладонях, разогревающие лубрикант. Рука вытанцовывает вокруг колечка мышц, пачкая порозовевшие ягодицы от нагретого похотью воздуха в запертой комнате. Хан испаряется во временной линии, считывая губами мгновения до отключения, пока ушные локаторы перехватывают волны блаженного экстаза. Он сканирует скользящие пальцы в нутро, ударяясь намордником о подтянувшие колени. Более-менее адекватно брюнет начинает функционировать, когда феликсово тело воссоединяется с собственным и чужие руки растирают яремную вену.  — Перестарался, — хихикает Ли, улавливая хмельной взгляд, полный истощения.  Блондин отстёгивает ремень, сбрасывая аксессуар на пол, и стирает кровь из носа большим пальцем с медовой кожи. Хан весь такой загнанный и побитый издёвками, что кошки пришли скрестись на душе. Феликс наклоняется ближе, опаляя дыханием щёку брюнета. Тот судорожно выдыхает, пытаясь схватиться за ускользающую реальность. Освобождение от намордника не наделяет его правами, поэтому он остаётся под контролем обывателя.   Ли сменяет род деятельности, преобразуясь в картографа, изучающего вдоль и поперёк рот брюнета, чтобы позже запечатлеть неизведанную землю. Блондин целует глубоко и властно, безжалостно стирая языки друг о друга. Поцелуй — квинтэссенция их отношений: подчинение и доминирование, боль и услада, переплетённые в конечном венке.  — Давай.  С гудком стартовый маршал опускает флажок, и томившейся в ожидании Джисон наконец волен делать ему положенное. Карамельные вихри рук смешиваются с молочной кожей, прижигая своей настойчивостью. Клубничное зло молотом отскакивает в голове, в конце концов взорвав бомбу медленного действия. Хан жадно поглощает белыми защитниками острые плечи, сгребая пальцами талию и бедро до галактических гематом. Он составляет путь огня и трепета до ляжки, забирая нетронутые участки кожи в багровые кляксы. Феликс откликается на обрушившийся шторм, выгибая тело навстречу и запрокидывая голову назад, отдавшись на съедение целиком. Плата за ожидание бывает очень сладка.  Хан тает под мелодичными стонами, проезжаясь по простате, отдающей приказ в остальные части тела. Он задерживает руку на чужой шее, прощупывая пульс азарта, а после целует, пока губы не покроются колючками. Целует, словно следующий звонок от Феликса может и не произойти. Брюнет силиться разбросать повсюду напоминание о себе, закладывая шифр любви. Под подбородком — благодарность, в стопу — повиновение, в шею — влечение, в висок — забота. Он целует бессчетное количество, как можно дольше растягивая время до окончания.  И когда двое почти одновременно эякулируются, Хан припадает своим лбом к чужому, сначала отдышавшись пару вдохами, а далее захватывая в ленивый поцелуй губы Ли. Смакует верхнюю, переходит на нижнюю, насколько возможно растянуть.  Он уйдёт позже, оставив сквозную дыру в груди, отрабатывая на работе вдвойне, лишь бы ощутимая боль зачахла в стенах глухой квартиры. Феликс разобьёт оставленный стакан с водой, швыряя его от злости в шкаф, и заснёт с лежащей под носом простыней, откуда ещё доносится лёгкий запах жжённой карамели.  Они — порождение зловещей сделки, вынужденные задыхаться от прорастающих внутри цветов, сплёвывая в раковину. Они — шутка судьбы.