Июньская душа

      В этом году июнь не баловал жаркой погодой, не накрывал тоской от каждого упущенного теплого денька из-за пар по философии, не прогревал воду в озерах и всей своей пылкой летней душой выражал слегка ощутимую ноябрьскую нелюдимость. Температура, по прогнозу, на неделе с трудом дотягивалась до двадцати двух, ветер гнал по тридцать пять километров в час, а дождь порывался затянуться на следующие десять дней.       Но Дань Хэну ветер казался нежным и теплым, а по небу разливался самый нежный бело-голубой оттенок, и клубы облаков не выглядели по-дождливому грязно. Может, настроение у Дань Хэна было замечательное от последней сданной сессии в его жизни, а может от и правда прелестной погоды, или погода ему казалась прелестной от замечательного настроения и последней сданной сессии.       Впрочем, какая разница? Сейчас его замечательное настроение рисковало претерпеть ухудшения от тяжелого чемодана, двух сумок и отсутствия эскалаторов и пандусов в метро.       «Надеюсь, стоит мне выйти из этих холодных подземных нор, с обитателями в лице электричек, и вновь насладиться солнцем, ветром и облаками, как мое настроение станет замечательнее, чем было!»       От эмоциональной экспресс-терапии Дань Хэна отделяла, казалось, лишь лестница и чемодан, но лестница поднималась на метра три, чемодан весил килограмм тридцать.       — Хочешь, я буду называть тебя кислолицым? — донесся громкий голос Келуса.       Дань Хэн обернулся, вяло заглядывая в золотистые глаза сквозь свою растрепанную челку. К лицу друга всю неделю липла странная ухмылочка, может, от прелестной погоды, а может, нервная, от сессии. Он пролез к нему и лестнице через реденькую толпу и замер.       Для Дань Хэна всегда было загадкой, как Келус смог заехать в общежитие с одним рюкзаком и сумкой и уехать с ними же? У него самого было немного вещей в начале года, но как-то случайно, под влиянием стипендии, зарплаты с подработки и ненадобности платить за жилье, они паразитировали в целый чемодан.       — Дорогой Дань Хэн, я вижу, что ты ужасно устал, — с важным видом начал Келус, заметив, что шутка оказалась неудачной, раз никакой реакции не последовало, — поэтому я считаю, что должен сознаться, — он с издевкой ударил себя рукой в грудь и, задрав голову, посмотрел на Дань Хэна. — Сегодня утром, пока тебя не было в комнате, я подселил в твой чемодан и свои вещи тоже.       И рассмеялся с самым беззлобным тоном из всех ему свойственных.       Так вот что за паразит занял лишние килограммы в его багаже! Дань Хэну хотелось раздраженно вздохнуть, и у него почти получилось, но заразность смеха Келуса оказалась сильнее всех его желаний, и он все же прыснул.       При этом он думал, насколько глупо они выглядят, но спутник его мысли ненароком оборвал, схватив чемодан и точно собираясь вбежать с ним по лестнице, но неожиданно для себя смог лишь с трудом его поволочь. Дань Хэн позволил себе сохранить легкую улыбку и потянулся по ступеням помогать Келусу.       И настроение опять стало замечательным, хотя они все еще шли по подземелью, где Дань Хэн не увидел ни солнца, ни ветра, ни облачка.       И холодные норы электричек уже казались теплее оттого, что им с Келусом пришлось тащить тридцатикилограммовый чемодан по трехметровой лестнице, держась ладонями за одну небольшую ручку и соприкасаясь ими же.       И выход на солнечный перрон Дань Хэна радовал не так сильно, как ожидалось, будто на этом перроне он и так провел последние полчаса.       Келус рассказывал ему что-то про преподавателя, который весь семестр обещал отправить какого-то парня из другой группы на пересдачу, но после пакета с чем-то стеклянно позвякивающим, позабыл о всех своих обещаниях; о том, как сам Келус едва ли не ползал в ногах у старосты, лишь бы ему закрыли пропуски, и сейчас должен ей коробку рафаэлок.       Но через сорок минут Дань Хэн слышал лишь мерный гул швейцарки, тихий стук о кривые рельсы. За окном проносились тысячи столбов с сотнями километров проводов, намотанных сверху, лесной коридор неохотно подпускал солнечные лучи к мчащей электричке. Сон не оставлял попыток свалить Дань Хэна, а Келус добровольно ему сдался и сейчас, используя плечо своего сопутника вместо подушки, спал так, будто он в одиночку пять раз поднял и спустил по лестнице все сумки, рюкзаки и чемоданы этого мира.       Июньская душа этого года не была пылкой, и совсем не грела воду. Но Дань Хэн считал июнь добродушным, сонным, с заразительным смехом, и сейчас он загреб в свои прелестные объятия самого Дань Хэна на ближайшие несколько часов.       А тот, уже не сопротивляясь ничему в этом мире, смог лишь зарыться носом в серебряных волосах и утонуть в запахе дешевого хвойного шампуня; почти той же хвоей пахло во дворе дома, куда они сейчас и едут.