Полный порядок

Белые склеры наливались кровью по мере того, насколько глубоко пожелтевшие зубы скибидиста впивались в радиста, успевшего в последний момент выставить предплечье правой руки — левая рабочая. Сейчас в ней крепче сжимается нож. Туповатый и грязный, хлестанувший по загоревшей морде ублюдка. Мерзотная, дрыгающаяся улыбка приятно превратилась в оскал боли. Резкий движок вперёд. Нож входит в глазницу. Спикермен-Титан начинает считать с двух. Резко выворачивает его в другую сторону, протыкая чуть правее намеченной точки. Давит всем весом, дабы звуки крика застыли в воздухе, ласкали слух. Мясо резать тяжело, а учитывая, что оно у сральников жёстче и крепче — сложнее становилось вдвойне. Это вам не всякие американские фильмы, где руки и ноги режут как масло. Да, он не пускает их на шашлык или ещё что — времени нет. Но всунуть-высунуть тоже требует не лишних секунд. Клинок в левой входит со стороны виска, в правом — нетронутого глаза. Оба торчат по рукоять. И здесь начинается процесс «всунуть-высунуть». Он делает это почти синхронно, секундные заминки — крепче сжимает оружия, дабы те не выскользнули из влажных перчаток. Кровь стекает по всему лицу, так резко побледневшему. Лезвия алы, бурным потоком жидкость стекает на ботинки. Групповой гул джетпаков содрогает воздух, Спикермен-Титан слегка поворачивает голову набок. Скибидисты окружили его. Небольшие. Справится. Энергия в пушках нагревается, он слегка приподнимается с уровня земли и начинает крутится с бешеной скоростью. Спикермен-Титан сомневается является ли метод вращающейся мясорубки действенным на деле — не пробовал. Противники сливаются во едино, не успевает рассмотреть их. Ракеты, которые те пускают в ответ впиваются как балки, щекотно-коляще. Энергетические снаряды сбивают тварей быстрее, чем им удаётся нанести какой-либо критический удар по броне. Джетпак ревёт за спиной, толкается вперёд. Пыль поднимается с земли, превращаясь в хаотичные клубы. Озабоченный своими мыслями Спикермен-Титан не замечает следующую за ним по пятам фигуру оператора.

***

Окей. С этим камераменом не так трудно. Он, Спикермен-Титан, истеричка. Действовал на эмоциях и улетел без какой-либо подстраховки, столкнувшись раз не на раз с противниками. Повезло, что попались мелкие, будь чуть побольше — пиши пропало. Но… Бля, похуй. Он виноват. И ничего не оправдает его. «Братоубийца» — высечено прямо на центральной колонке. Ядерно-кислотным цветом. Спикермены ахроматы, а некоторые и слепые, так что понятия «ядерно-кислотный» Титан не понимает до конца. Взгляд хмур, опущен вниз. Десятки зданий-заброшек проносятся мимо. Вибрации от напряжения гуляют по всему телу. Спикермен-Титан делает круговые движения плечами, после как обычно напрягая, те угрожающе приподнимаются и будто становятся шире. Пытаясь как-то разбавить неудобное положение, заряжает пушки на руках, сжимая те в кулаки. Прибавить бы газу. Резкий рывок вперёд — вновь отделяется от без пяти минут напарника. Усиливающаяся работа джетпака позади говорит больше любых слов. Он просто хочет… Неважно. Камерамен-Титан прав — одному шастать опасно. Кидает взгляд искоса, мазнув по боковой части камеры. Тот даже не смотрит в ответ. Спикермен-Титан мысленно благодарит его за псевдо-безразличие. Не представляет, что было бы, если Первый решился как-то кидаться утешать его. Въебал в линзу — вот что. Хотя о нём не врут. Мозги есть, ещё какие. Позволил выпустить пар на сортирных головешках, оставаясь позади, прикрывая. Умеет оценивать состояние товарищей и ближних. Весьма… Классный навык. Его чувства и состояние особо не учитывали. Радист снова опускает голову вниз. Ему нужно прийти в себя. Перестать действовать на эмоциях. Вдруг он подведёт ещё кого-то? Динамики хрипят, царапая изнутри глотку. Как приятно ощущение контроля каждой своей составной части, от колонок до ступней. Он слегка жалеет, что способности говорить гордо обделён, так бы хоть поблагодарил, извинился. Язык глухонемых у него хромает, да момент не тот. Смотрит на обособленного Титана операторов. О нём говорили как неплохо зарекомендовавшей себя крупной боевой единице. Тот, кто сразился против Джи аж два раза, а не с Джи — мрачно думает радист. Пожирающая вина змеиным клубком поселяется в грудной клетке, ядре. Механизмы Первого стары как мир, каждое лишнее движение сопровождается звуком ста несмазанных металлических дверей на базе. Кто же выпускает лучшего бойца в таком виде в свет? Камерамен-Титан его спас, понял, дал время прийти в себя, постарался следовать, чтобы в случае чего предотвратить нежелательные повреждения. Даже сейчас остаётся с ним и будто бы в отдельном мире. Раньше, ещё до заражения, сидя у своих, получая финальные «штрихи», он смотрел трансляции боя с командиром туалетных и в других горячих точках, где мелькал оператор. Отнёсся как к забаве, в те времена Спикермен-Титан в серьёз особо мало что воспринимал. Наверное, стоило бы. Подумал, встретиться было неплохо, прощупать новую почву отношении с себе подобным — не подумайте, своими товарищами-щеглами Второй дорожил, просто миры, в которых они жили разные. Для среднестатистических агентов всё происходящее — ад. Для Титанов вроде него — ничего невыполнимого. А потом заражение. Его переломный момент на грани с личностым ростом. Пребывание в плену поломало ту прежнюю инфантильность, наивность, толику несерьёзности и так далее по списку. Грешки перечислять устанешь. Всё его существование скатилось к привычному сценарию — база скибидистов, бой (убивать своих, изредка выходить побороться с ТВменом-Титаном), перекидываться парочкой действий для скординирования с Джи, возвращение на базу и… Тишина. Самая ненавистная штука в мире. Её было так много там. В этих безликих, серых стенах, переживших немало солдат, а может и людей. Для которых он — лишь ещё одна мелкая песчинка в огромной пустыне времени. Спикермен-Титан не хочет признавать, но тишина его тоже… Пугает. Нет. Отталкивает. Напрягает. Тревожит. Камерамен-Титан то ли пытается вытравить воздух, то ли размять плечо, по итогу оглушив своим кряхтением шарниров нежный слух радиста. Извиняющеся поворачивается к нему и их взгляды сталкиваются, теперь уже в обстановке по спокойней, не когда оператор с чудовищной силой сжимал его запястья, пока паразит остервененно боролся за свою жизнь с ТВ-женщиной на загривке радиста. Взгляд живой. Вздрогнув, осознает Спикермен-Титан. Он не знает цвет линзы, прозрачность и насколько хорошо камерамен протирает её после или перед боем, протирает ли вообще. Но в глубине этой стекляшки что-то замерцало, зародилось. Не понять, если посмотреть поверхностно. Как удачно Спикермен-Титан решил попялиться. Там отразилось любопытство? Понимание? Принятие? Всё вместе, ворох людских чувств? Невозможно почувствовать, если ты машина, а радист машиной был. Это ощущается не кодом — на интуитивном уровне. Его создатель в курсе подобной дряни? Не говорите, что сбой. Ему хочется остаться в мгновении, когда он стал свидетелем жизни такого же робота, ребёнка войны. Оператор кивает кверху. Радист не совсем понимает, точнее не пытается и вникнуть в происходящее вокруг себя. Первый указывает пальцем, делая круг в воздухе, по большей части целясь в него. Камерамен-Титан вновь вопросительно кивает. «Порядок?». Спикермен-Титан утвердительно кивает в ответ. «Полный». Возможно, думает Второй, прикидывая метод приземления на землю, при котором удастся задеть толчка: он…оттаял к Камерамену-Титану.

***

Оператор в самом деле очень даже понимающий. Зная и прекрасно видя, что гнев товарища ещё не утих, тот непринуждённо стоит сбоку, ожидая, когда Спикермен-Титан отыграется. Сзади в него начинают шмалять, и приходится оставить недобитого на растерзание. Вот тогда он решает войти в игру. Они сработались быстрее. Камерамен-Титан показывает палец вверх. Радист непонимающе смотрит на сие действие, отворачиваясь к собратьям вяло выползающих с улиц. Музыка прокатилась тяжёлым басом, отражаясь от каждой стены, позволяя словам тонуть в атмосфере. Он дома. Инициативу проявляет, как ни странно, Камерамен-Титан, отводя пятёрню в сторону. Пусть радист и был лишён как такового социального взаимодействия, не тонкий намёк понимает прекрасно. Зеркалит. И в следующую секунду воздух сотрясает пожимание двух рук, слившихся воедино, оставшихся разными. Это называют дружбой?

***

Дальше ничего сверхсложного не происходит. В ведении боя по крайней мере. А как себя вести рядом с Первым Титаном, радист не знал. Нужно ли что-то показывает? Кивать или спрашивать? Касаться разрешено? Оператор демонстрирует кому-то снизу лайк, слегка склоняя голову к плечу. Миленько. Спикермен-Титан так больше не делает — неприлично. Убивал представителей Альянса, нагонял на них ужас, а потом как ни в чём не бывало начать махать ручкой… Идея не очень. Потому он стоит в стороне, неловко поглядывая то себе под ноги, то на профиль Камерамена-Титана. Чужие костяшки стукают его чуть выше локтя. Когда спикермен смотрит на него, тот большим пальцем указывает куда-то за заброшенную многоэтажку. Враг что ли? Как он это узнал? Операторы что, видят сквозь стены? Да ну бред. Спикермен-Титан кивает, мол, понял тебя. Улетает первым камерамен. Они приземляются дальше предположительного местонахождения врага. Ничего такого. И. Никого тоже. Спикермен-Титан растерянно оглядывается, ища признаки угрозы. Плечи вновь неосознанно напряглись, жалкая попытка показаться больше. Впрочем оператор не выглядит застигнутым врасплох. Его кукольная ладонь хлопает по плечу, привлекает внимание, а когда то было обращено указывает пальцем другой в груду хлама. Он в своём уме вообще? Хочется спросить спикермену, но тот всё же желая показаться вежливым, недоуменно пожимает плечами. Камерамен тыкает на себя, секундой позже на него, а потом делает жест говорливой руки. Второму хочется засмеяться от комичности ситуации. Кто бы мог подумать, что смертоносный цепной пёс Альянса окажется… Весьма расслабленным парнем. И общительным. Пусть это не совсем верная формулировка. Камерамен-Титан не просит присесть, начать разговор или ещё что. Он делает то, что считает нужным, оставляя выбор. Радист выбирает составить ему компанию. «В норме?» — интересуется оператор, оглянувшись на него. Плавным кругом обводит боковую сторону туловища радиста, на которое тот неудачно упал. Пальцы слегка дрожат от бегущего тока, Спикермен-Титан сжимает и разжимает их, занеся чуть выше. «Цел». Палец вверх. Радист просто кивает. С машиной для убийств под боком можно жить.

***

Запах жареного металла застыл в пространстве. Вместе с бесконечным звуком щелчков внутри, по большей части оператора. Он скрипя, приподнимает муляж головы Джи. О бля. Это что. Ловушка. Спикермен-Титан смотрит вверх быстрее напарника и сложить два плюс два у него выходит аналогично в прежнем темпе. Приплыли. Десятки скибидистов летят на них без тени страха на перекошенных лицах. Он действует до того, как оператор понимает всю патовость ситуации. Джетпак моментально включается, и радисту удаётся избежать неприятного исхода событий. В отличие от Камерамена-Титана. Не став тратить время на себя, на каком-то неясном рефлексе, радист решает посмотреть, что там с камераменом. Господи. Тупица. Решил затанковать весь удар вместо того чтобы… Он видит, как оператор куда медленней обычного, кряхтя как старый дед, встаёт с колен. У него что-то горит и дымится, превращаясь вместе с окружающим пейзажем в непонятную, размытую картину. Линза потрескалась. Первый слегка дрожит. Но находит в себе силы показать лайк. Ебантяй… Позже, конечно, превратившееся в дизлайк. Не ему даже, а мелкому наблюдателю где-то внизу. Это высший уровень социальности, который только удавалось видеть Спикермену-Титану. Руку оторвало, печально думает он, делая шаг на встречу сразу после того, как поднялся. Спикермен преодолевает несущее расстояние за доли секунд. Слова щекочат вокодёр, но радист просто протягивает руку. Схватись, пожалуйста. Оператор впервые за всё время работы вместе смотрит снизу-вверх. Ему не идёт быть в таком унизительном, обманутом и поломанном положении. Он должен быть на пике собственных возможностей, кромсать скибидистов направо-налево, летать и вселять страх одним упоминанием. До конца своих дней не знать вкус лжи, поражения и боли. Камерамен-Титан не должен страдать. Проносится на переферии. Горячая ладонь умещается в его. Разница вполне заметна. Пальцы по-дружески сжимаются вокруг металла. Колени скрежета, разгибаются, и спикермен, используя все оставшиеся силы, поднимает оператора на ноги. Тот ничего не делает. Лишь угрожающе стоит, ожидая, когда внутренние метания наконец остановятся. Спикермен-Титан остаётся рядом, на случай, если он вдруг накоренится и поцелует землю. На сие действие, камерамен не выразил какого-либо одобрения, как и протеста. Проходит какое-то время, пока Камерамен-Титан не встречается с ним взглядом. Осознанно и специально. Спикермен-Титан решает спросить, засунув стеснение и неуверенность в жопу. «Порядок?». «Полный». Показывает левой рукой лайк в знак поддержки. Подсветка оператора расслаблено пульсирует.

***

Они делают перерыв возле берега перед тем, как отправиться за Учёным и предположительной базой. На самом деле загвоздка была в топливе, которую ближайшие штабы пытались доставить. Попробуй пересечь океан с нулевым запасом. Оператор крепче сжимает культю, металл соответствующее гнётся, приостанавливая поток хлещущего масла. Секундная заминка. Решает не завершать дело. Он делает круговые движение плечом, отступая на шаг от линий воды. Не садится, хотя передохнуть было бы неплохо. Спикермен-Титан остаётся в сидячем положении — одно колено согнул, другое подмял под себя. Разговорчик не склеивался. В груди бурлило непонятное чувство, крадущееся выше, к колонке, в процессор. Спикермен сжимает руку в кулак, разжимает и машет на своё алое ядро, пытаясь унять перегрев. Стоит спросить, как он, что болит, сможет ли дальше функ… Конечно сможет! Что за тупые переживания по мелочам? Центральная колонка упирается в ногу и динамики обречённо хрипят. О Боже. Он безнадёжен. Его толкают в плечо. «Всё окей?» — оператор всё ещё равнодушен. И Спикермен-Титан думает, что строит из себя королеву драмы. Он тратит ещё четыре, целых цетыре, мать вашу, секунд для сформирования ответа. Какая роскошь. А если радист скажет, всё что на душе, он не будет выглядеть как нытик? Просто Камерамен-Титан не ждёт от него подобных слов. А если ждёт, но не говорит? Ему нужно принять решение. Нормальное решение. «Я должен был предупредить о западне» — идеально. Без нытья, без собственного принижения и без корения напарника. «Не вини себя» — оператор явно думал иначе. «Я не…» — он что, не винит себя? Камерамен ошибается? Пф… Спикермен-Титан сжимает руку в кулак, специально пользуется одной, чтобы товарищу было не столь тоскливо от потери. Хотя навряд ли Первому знакомы ощущения зависти, обиды и так по нарастающей. — «Извини». «Мне не нужны твои извинения». «У тебя нет руки, идиот» — справедливо замечает радист, закинув голову кверху — оператор не снизошёл до разговоров на равном уровне. Солнечные лучи палили нещадно, без того ограничивая зрительные способности. Язвительно озвучивает: — «Нежелательные потери». Оператор пожимает плечами. «Ты сильно накручиваешь себя» — о да ладно, хочется сказать радисту, но он лишь прикрывается ладонью от солнца, чтобы получше заглянуть в опущенную вниз линзу. Треснувшую. — «Солдату это ни к чему». Спикермен-Титан фыркнул, покачивая головой. Он не солдат, а военный робот. Немного разные понятия. Хотя даже так оператор прав. Вновь. Тяжёлые костяшки Камерамена-Титана задевают плечо с боковой стороны. Товарищ смотрит на него, ни одному из них не приходят идеи. Палец вверх. Спикермен-Титан выдаёт смешок, пряча звук в подставленном запястье. Его выходку не понимают, и камера задумчиво-комично опускается вбок на манере птиц. Решив не тратить время почём зря для объяснении, радист ударяет кулаком по операторскому, по-прежнему не меняющего положение. Другой рукой Спикермен-Титан спрашивает. «Друзьяшки?». Кивок от Первого разливает тепло в груди.

***

Оператору кажется, что он на время отключается, просыпаясь от боли через пару мгновении. Красный. Такой ненавистный, гадкий цвет. Мертвый. Убийственный на данный момент. Лучи свечения режут его возможность видеть, пробираясь глубже к процессору с кодом и чувствами, отчаянно вороша внутренний покой, чтобы впихнуть одно простое слово: «Боль». Адскую боль? Лысая крыса отобрала линзу. Пила принимается крутится быстрее, чем если бы он захотел грохнуть скибидиста, собственную шею — да запросто, дорогой. Сталь скрипит, режит слух, зубья заменяют друг друга, впиваясь в шейные сочленения. Его мысли трусливо упрощаются до «блять-блять-блять», не подкидывая идей, как бы не убиться. Ещё через одно мгновение, оператор осознает — боль не из-за пилы, а из-за экрана со свечением. Нужно бить туда. Жаль, конечно, что напарник его мысли читать не умеет, принимаясь оттягивать злосчастную руку подальше от устройства съёмки. Экран. Судорожно думает Первый. Звуки пилы, смеха Учёного, неясного бормотания Джи за спиной и пыхтящий напарник сбоку — Камерамен-Титан теряется. Не смотрит на него, лишь сжимается от острой боли, парализирующей всё тело, тем не менее заставляющей двигаться, дабы поскорее кончать с этим кошмаром. Он, не дав отчёта своим действиям, толкает радиста локтем, за что, конечно, в ближайшем будущем кратко извинится. Но Второй не из робкого десятка и в следующую секунду холодное лезвие ножа входит по рукоять в культю. Куда логичнее было бы бить в экран, когда на радистскую персону никто не смотрел, но спикермены любят усложнять. Потому их Титан решил идти в лоб, подталкиваемый не самыми разумными, эмоциональными решениями. Однако… У него получается — с лёгкой фанатичностью замечает оператор. Пила шмякается о землю. Не успевает оператор прийти в себя, как собственный кулак дал вбок, едва не отправив в нокаут. Ладно, рано ещё расслабляться. Потом они сцепились. Недолго правда. Спасибо телевизионщику, как никогда вовремя. Камерамен-Титан держится на двух ногах первые пару секунды, на третью, к сожалению, встретившись линзой с землёй. Ему удаётся перевернуться на спину, закинув камеру кверху, разглядывая тёмное, величественное небо. Задетое самолюбие предположило, что оно насмехается над ним. Сбоку привстал напарник, кинувшись, ну по крайней мере попытавшись, в его сторону. Над ними, тогда уж. Спикермен обеспокоенно навис над побитым, проводя какой-то визуальный анализ. Пока привычно не кивнул вверх, мол, порядок или нет. Оператор выдаёт какой-то хрип, показав жест «соу-соу» — двигать шеей было сродне мазохизму. Напарник обернулся, поглядывая на работу Третьего. А после принял решение слегка отойти, дабы не быть случайно задавленными собственным соратником. Указал пальцем в левую сторону. Камерамен-Титан понимает. Они делают это лежаче-сидяче, в конце концов камера вновь приняла горизонтальное положение. Заметив подавленность товарища, Второй махнул руками нечто вроде: «Ты отлично постарался». Оператор молчит, собираясь с мыслями, превращая их в… «Спасибо» — он прижимает кончики пальцев к месту ниже оправы линзы, отводя руку в сторону. И нет, это не благодарность за похвалу. Это быстрое «спасибо» за то, что радист рискнул собой ради него… Подумал о нём первее, чем о выполнении задания. Неправильно, конечно, Камерамен-Титан должен чувствовать разочарование или недовольство. Но характеризует ощущения внутри как признательность и уважение. Непрофессионально. Второй бросает на него неверящий взгляд, мягко похлопывая по плечу. И в этот момент он думает, что Спикермен-Титан притягателен. Охваченный взволнованностью, одновременно с резким приливом радости, азарта и лёгкого дурмана. Перегревшийся и напряжённый. Тяжело скрипящий и громкий. Запыханный, но смотрящий на него с непривычной нежностью, разделяя небольшую общую победу, которая была одним из немногих шагов к будущему превосходству над скибидистами. Плечи радиста дрожат в беззвучном смехе, Камерамен-Титан сомнительно покосился на чужой анфас. Спикермен махнул рукой, мол, не обращай внимание, а после дружелюбно похлопал по грудным пластинам возле ядра — немое «прорвались, приятель». Оператор вытравляет грязный, пыльный воздух с сажей из внутренних систем, расслабленно заглядывая к небу, ненадолго обмякая. Он в порядке.

***

Приподнимаясь, Камерамен-Титан замечает дернувшуюся руку радиста, которую тот, видимо, хотел протянуть для помощи. Поняв, что без него справляются отлично, встаёт сам. Не навязывается. Телевизионщик протягивает новую линзу, и Первый с радостью её принимает, чувствуя привычный вес стекляшки. ТВмен-Титан поворачивается к некогда противнику, качая указательным в разные стороны. — Никаких поножовщин, — тягуче протягивает басистый голос. Третий по-прежнему держит обиду за прошлое. Спикермен-Титан понимающе кивает, полностью признавая свою вину. ТВмен зависает, по видимому, не ожидавший, что радист проявит подобную покорность. Их конфликт моментально исчерпан. А он хорош. …тяжёлые шаги заставляют оператора повернуть голову набок, к новоиспеченному соратнику. — Стой смирно. Плавно фиолетовый луч заполняет ядро Первого, и он чувствует как жизненные силы вновь наполняют его, не давая свалиться с ног. Наплечные пушки загораются голубым, указывая на достаток энергии для последующих продолжительных битв. Камерамен-Титан сжимает и разжимает кулак. Как новенький. ТВмен-Титан отводит ладонь в сторону, и оператор отвечает. От силы рукопожатия запись Первого идёт лёгкой рябью, но ТВ непринуждённо подмигивает ему. Спикермен-Титан оскорблённо указывает пальцем на свою грудную клетку, мол, а я? Вскидывают пальцы одновременно. Оператор прекрасно чувствует количество энергии внутри себя, понимая, что радисту оно не нужно, по крайней мере сейчас — он учитывает силу и способности ближних. Телевизионщик не спешит растрачивать драгоценное средство заряженности почём зря. Впрочем, так сильно это Спикермена-Титана не задевает. Он в привычной манере много жестикулирет и двигается, то покачивая головой, то разводя руки в стороны. Всегда делал для себя, ну и, чтобы другие тоже понимали его настрой. Забавный.

***

Взрыв. Камерамен-Титан догадывался, но полностью понять не смог. Ногу оторвало. Он валится на одно колено. Мысли теряются, краем зрения улавливает двигающуюся фигуру Камеравумен, жива. Неприятно. Надо встать. Больно, чёрт возьми. Джи-тойлет орёт в упор, повредив аудиосенсоры с правой стороны. Оператору приходится потратить ещё несколько долгих мгновении, в рамках боя с главной угрозой становящихся роскошью, для акклиматизации. Пропускает таран, откус и последующую потерю наплечной пушки. А после валится на спину. И всё из-за потери ноги и попытки прийти в себя. Джи кривит рот в удовлетворённой ухмылке, глаза приобретают дикий блеск, норовя выпасть из орбит. Все имеющиеся лазеры принимаются делать из него сталь на хард прожарке. Клешня успевает сжать голову в последний момент, тем не менее позорно проигрывая. Уцелевшая рука поддерживала шаткую опору, хотя могла бы оторвать что-то с корпуса скибидиста, будь её обладатель в состоянии получше. Крупная дрожь берет всё ослабшее тело Первого. Спокойно. Он держится… Резкий, низкий гул колонок показался самым желанным звуком во всём мире. Спикермен-Титан полностью забирает Джи и его внимание на себя, спасая оператора во второй раз. Какой же он душка.

***

Его укусили. Эта гнида его укусила. Зубы начинают стучать друг о друга, содрогая всю челюсть. Поникшие, серые глаза смотрят на туго обмотанное правое предплечье, рана вновь начала кровоточить, напоминая о смене бинта. Красный… Сука. Сослуживец, по всей видимости, просрал наушники — самую главную защиту от заражения — услышал чистый скибидистский звук и пошло-поехало. Скрыл ведь, тварь, до лагеря дошёл и выжидал у себя, пока кто-нибудь непутёвый заглянет. Дуайт и заглянул. Оцепенение, в котором Террелл был, пока не добрался до ближайшего госпиталя, уступило место жгучей ясности. Он заражён. Он станет скибидистом с искривлённым ебалом, кидающимся на всё живое. Станет тем, кого с равнодушием и чувством выполненного долга отстреливал, как животных. В висках пульсирует неимоверно, но руки Дуайт держит покорно на коленях, рассматривая самый позорный момент карьеры, точнее — её конец. Ему стрёмно, но он не теряет бдительность и моментально замирает, напрягая все возможные чувства, когда ощущает вес подсевшего человека. Мажет переферинным зрением, вдыхает запах, прислушивается к чужому дыханию. — Дуайт Террелл, верно? — опустошенно интересуется голос мужчины. Слова льются неспеша, с лёгким акцентом. Янки. Ну, понятно, очередной винтик огромной безчувственной машины. Он решает проигнорировать. Незнакомца отрешенность бойца SAS не задевает, ни один мускул на покрывшимся морщинами лице не дрогнул. Мужчина представляется, но Дуайт едва различает имя и фамилию сквозь внутренний шум, в морду тыкают какими-то документами. Улавливает основное: — Я из Альянса. Поганые крысы. Не стесняясь, выплевывает Террелл, мужчина лишь вздёрнул бровями, мол, мне-то что. Пару раз слышал о их грязных махинациях, включающих в себя брать под контроль все военные госпитали подле горячих точек с вспышкой вируса, и творить невесть что с бедолагами, нередко и не заражёнными. Но те были сослуживцы, своими глазами и ушами Дуайт был не в мире сего. Иногда слышал из радио — независимые журналюги разоблачали Альянс, по крайней мере старались и продвигали свои протесты в массы. — Вы заражены. — А вы доктор? — Дуайт сжимает правый карман, где покоилась полупустая пачка сигарет. Курить хотелось. Нервничал. У мужчины на разного рода выпады был иммунитет. — Превратитесь в того, кого пытались искоренить. Весьма… Светлое будущее. Нагнетает. Дуайт уже опередил его на два шага, весьма неплохо истезая уставший разум самостоятельно. — Мы бы хотели дать вам шанс… — Стать подопытным кроликом и плясать под вашу дудку? Грубовато. Но и у него положение не сахар, уж поймите. — Иначе вы подлежите ликвидации. Дуайта это не пугает. Он лишь глупо, совершенно не к месту, усмехается, обнажая слегка выпирающий клык с правой стороны. Вообще его отталкивает любой медицинский персонал, хмурые военные (самокритика — путь к успеху) и такие прилизанные типочки-вербовщики, или как там их, он хуй знает. — Подумайте, вам бы хотелось умереть, как типичный скот? — мужчина принялся рассматривать стерильно-бледный интерьер коридора. Террелл воздержался от созерцания прекрасного, больницы летят вместе с медиками. Всё вокруг слишком яркое, бледные стены, блеск металла… — Человек должен извлекать пользу из всего. Даже из поражения. Поражение. Лучше не придумаешь. Дальше всё проносится вихрем. Осознает происходящее вокруг Дуайт тогда, когда выблевывает содержимое желудка на аккуратный, с душой подстриженный, газон. Пачка сигарет перемещается в трясущиеся руки, огонёк спички обжигает кончики пальцев, на фоне того, что ему, его разуму и телу удалось пережить за тринадцать лет службы, ощущается как ангельский поцелуйчик. Он курит первую, вторую, третью. Четвертую? Перебор. Лёгкая иллюзия контроля. Сжимает ещё одну. Кажется, вот это четвёртая. Дуайт не зажигает её, а лишь изучает. В его голове мелькает такая наивная, детская мысль позвонить сестре, попросить позвать племяшку к трубке, сказать вслух, что он любит их. Впервые. Однако, её моментально вытесняет чувство вины и нежелание пугать своими пиздоблядскими рыданиями. Пускай думают, что Дуайт подох при выполнении какой-либо операции. Он сжимает в руках номер Альянса, с презрением оценивая каждую цифру. Может хоть сдохнет по-человечески. Ну а хули терять? Пачка и неиспользованная сигарета летят в ближайшую мусорку, когда Дуайт идёт обратно в госпиталь. Позвонить. Ему нужно позвонить.

***

Стены из чистого бетона и металла, почти стерильное местечко. Вдалеке слышится лязг. Никаких криков или дежурных фраз, лишь рокот генератора, становящийся частью этого прямоугольного, угловатого помещения. — Обычно заражение и становление скибидистом проходит через звук, а не через укусы. Может потому, вы всё ещё здесь и слушаете меня, — хлипенький учёный старательно избегает зрительного контакта. Боится. Или пытается что-то скрыть. К таким Дуайт относится, как к потенциальной угрозе. Они привыкли думать о «а что если…», ни грамма ответственности за свои поступки, как правило, цену за них платит кто-то другой. Кто-то вроде Дуайта. Мясо, как ни крути. — Вы боитесь, что я превращусь в эту тварь и убью вас? — охрана из двух человек позади Дуайта напряглась, покрепче сжимая огнестрел. Прекрасно слышится в образовавшейся тишине. — Что вы, мистер Террелл? — учёный одаривает его вежливой улыбкой, отработанной до автоматизма. — Вы такой же человек, как… — Эти ублюдки, которых убивают пачками, чтобы вы покопались в их мозгах. Учёный скрестил руки на груди. Защищается. — Прошу, за мной, мистер Террелл, — сдержанно говорит он. Не подзывает, не махает, даже не убеждается в том, идёт ли он или нет. Немногословной компашкой они, по всей видимости, входят в другой корпус этих альянсовых лабиринтов — разница остаётся нулевой. Кроме… — Камерамен-Титан. Будично сообщает учёный, даже не посмотрев на огромного робота, слегка насмешливо наблюдает за Террелом. Дуайт в удивлении опустил уголки губ вниз, что ошибочно выглядело так, будто он недоволен, брови недоумённо нахмурились. Ахуеть — это раз. Какого хрена он, оно, она стоит тут и пылится — два. Зачем здесь Дуайт — уже три. — Ваши анализы нам…ни к чему, — учёный пожимает плечами. Лицо приняло более отчуждённый вид. Шутки кончились? — Мы бы хотели изучить ваше сознание. Ну, или точнее, использовать его для пилотирования Камерамена-Титана. — Почему моё? — говорит Дуайт, особо не связав язык с мозгом. Ему на миг кажется, что в линзе Титана он замечает своё отражение. Учёный не выглядит застигнутым врасплох, спокойно приняв тот факт, что его грубо прервали на полуслове. Такие как он обычно имеют хрупкое эго. — Вы не особенный… — улыбка окрашивает уста учёного. Без притворства и мнимого соблюдения протокола, он выглядит простым человеком. — Камерамен-Титан очень привиредливая техника. Боюсь, вы не сможете быть его первым, — тот глупо усмехается с собственной шутки. Дуайт лишь прикусывает нижнюю губу. Хотелось закурить. Понял, выбора у него нет никакущего. Повезло, что он вообще имеет возможность здесь стоять, говорить, держать мускулы лица под контролем, двигаться… Пусть и утекающую с каждой минутой. — Я согласен.

***

Предупреждения о повреждениях, пусть и некритических, раздражают своим блядским красным цветом, резкими поскакиваниями, ну и одновременно напоминают о просранной битве. Он лежит на лопатках ещё немного, собираясь с мыслями, планирует. Рука вслепую ухватывает наплечную пушку, поудобнее сжимает, и в следующее мгновение оператор встаёт на одну ногу. Костыль проваливается глубже в землю из-за веса, который ему приходилось переносить, потому Камерамен-Титан слегка накреняется вниз. Однако, продолжает держаться в вертикальном положении. Слышит гудение колонок раньше, чем успевает взглянуть на товарища и… Застыть. Не совсем страх. И не шок. Скорее лёгкое недоумение с обеспокоенностью. Выглядит хуёво. Дым валит из всех щелей, языки пламени сжирают размякший металл, множественные щелчки застывают в воздухе. Двигается на руках ввиду отсутствия обоих ног. А они, кстати, были симпатичными. Камерамен-Титан привыкший давать отчёт каждому своему действию, спонтанно замечает, что мысль помочь напарнику была, в первую очередь, из эмоции и чувств, а не из рациональности. Вырос как личность, деграднул как солдат. Это его мало заботит. С весом идентичным своему же тяжелее. Идут они также медленно. Но ощущая, как радистские пальцы сжимают его плечи и извиняющеся гудят колонкой за это, как чужая грудная клетка прижимается к спине, лишний раз согревая… Он игнорирует. Камерамен-Титан готов пройти с ним всю землю, вне зависимости от уровня перегрева, количества повреждений, потери оружия, сил, энергии и воли. Со Спикерменом-Титаном получится. С момента переноса сознания в технику, он утратил возможность говорить. Удачно забранная клешня возвращает оператору долгожданную речь…которую было бы неплохо использовать сейчас. — Порядок? — почему-то Первый только в этот момент осознает, что все эти «ты цел?», «всё окей?», «в порядке?» и прочее-прочее не какие-то левые дежурные фразы, а нечто стоящее. Нечто, на что стоит потратить время, стоит проявить интерес. Вопрос, на который хочется получить ответ. Честный ответ. Спикермен-Титан замирает, а потом что-то барахлит в своей привычной, недопонятой другими фракциями Альянса, манере. Неопределённо мотает головой, и оператор это чувствует. — Умница, — своеобразное «понял тебя». Хотя и похвала тоже. — Ничего, с кем не бывает. Потерпишь, хорошо? Радист кивает, сильнее обнимая. «Просто облегчает позу». — И мы вновь будем сражаться против этих мразей, — что-то он разговорился. На предложение Спикермен-Титан энергично выражает согласие, опуская нижнюю грань колонки на его плечо, дружелюбно гудя, заставляя воздух вибрировать. — Вдвоём. Как всегда.

***

Спикермену-Титану удаётся плавно и почти безболезненно для обоих сторон сползти вниз, освободив оператора из стального захвата. Убедившись, что напарник приземлился, Камерамен-Титан делает полуоборот, не сгибая колено обратно, тем самым находясь в приседе. Заглядывает на анфас напарника. Из-за разных поз приходится слегка запрокинуть камеру вверх. Подобное не поселяет в операторе уязвимость, стыд или страх, хотя раньше… Может быть. Только он хочет встать, как беспомощно останавливает не то, что тело, а даже разум, когда Спикермен-Титан протягивает к нему правую ладонь. Не соображает и застывает, словно напуганный олень. Разгорячённые кончики пальцев в кожаных перчатках касаются боковой части камеры, а после прижимается вся внутренняя сторона ладони, мягко, неспешно поглаживая. Что за нахуй? Хочется сказать камерамену, но почему-то он может только поднять более-менее собранный взгляд. Спикермен-Титан выглядит так, будто делал нечто совершенно обыденное. Он осторожно склоняет колонку слегка набок, позже вниз, кивая. Пытается выразить благодарность, признание… Или ещё что-то, о чём Камерамен-Титан не хочет и не будет думать. Пальцы аккуратно сгибаются, костяшки принимаются скользить по стали, большой, оставшийся нетронутым, легонько опускается на пыльную линзу, протирая, возвращая фокус. Красный… Противоречиво, но… Милый и нежный. На них таращятся, думается Первому. И пока радист всё ещё ласково оглаживает его устройство съёмки, Камерамен-Титан метается от вариантов, что сделать и как поступить. С ним никогда так не вели. В нём видели боевого товарища, которого можно эксплуатировать сколько душе влезет. Мальчика на побегушках. Пушечное мясо. Военную технику, инструмент. А теперь…? Это приятно. Чувствовать себя нужным и ценным. Тем, кому рады, за кого беспокоятся, кого по-настоящему любят. Любят… Камерамен-Титан вздрагивает. Напарник моментально останавливается, дернувшись назад. Он не хотел пугать, особенно Спикермена-Титана. Кого угодно, но не его. — Извини… — хватает своей лапищей мелкую ладонь товарища. В отчаянии сжимает какое-то время, прежде, чем вновь опускает на законное место. Страх, что радист сейчас оставит его, заставляет ладонь по-прежнему находится сверху. Камерамен-Титан крепче стискивает, самолично наклоняя голову к желанной руке. Радист выдавливает ещё один звук, расслабленный и тихий, продолжая поглаживать. Колено трясётся от напряжения, а мысль отстраниться подкрепляет скорое прибытие телевизионщика и остальных рядовых. Потому Камерамен-Титан отводит тёплую руку спикермена, как бы он не скучал по её весу на себе секундой позже. Радист не показывает недовольства, оператор уверен в его наличии. Отрицательно качает камерой. Спикермен-Титан понимающе кивает. Смотрит вниз, отчего-то не желая вставать и уходить. Шум телепортации привлекает внимание. — Э… — необдуманно выплевывает ТВмен. — Товарищи, вы чем тут, собственно, занимаетесь? Камерамен-Титан не поднимает взгляда, разгибает ногу, встаёт и делает шаги назад. Правило номер один — всегда держи то, что/кого любишь подальше от себя. Пиздец он лох позорный. Кивает Третьему, мол, я готов. Тот одаривает его сомнительным взглядом, будто глядел на умалишённого. Или не будто. Телевизионщик информирует, что нашёл подсосов и самого Джи, подключаясь к камерам, активируя прямую трансляцию. Спикермен-Титан в готовности сжимает кулаки, заглядывая на профиль ТВмена, который вкупе с камераменом замерли в шоке. Это тот, кто сражался с Джи-тойлетом и почти в одиночку вытягивал весь бой, пока оператор валялся в агонии, а телевионщик просто валялся по земле, прекрасно поняв, что командиру скибидистов он не ровня, предпринимает попытку идти дальше в бой? Благородный идиот. К счастью, ТВмен-Титан указывает ему на одну небольшую проблемку, и моментально притупляет бессмысленную жертвенность. Спикермен-Титан вновь всё понимает и, конечно, привычно, кивнёт. Камерамен-Титан малость теряется, когда видит потускневшего напарника. Но его переживания разделяет группа спикеров, что приободрила собственного Титана. Радист двигался максимально нелепо, громко и уставше, но Первому танец кажется отчасти…неплохим. Видеть Спикермена-Титана вновь обрадованным и поймавшего единую волну со своими почему-то дарят оператору чувство целостности. После у ТВ происходит недопонимание с учёным собственной фракции. Джи нужен живым, чтобы понять всю картину. Пока не стало поздно. ТВмен-Титан в явном ахуе, негодовании, недоверии и так по нарастающей, но слов возразить не находит. Или просто склоняет голову перед тем, кто «выше». Иерархия, все дела. Операторы смотрят записи с различных уголков мира. Шокированы. Напуганы. У Камерамена-Титана слишком мало времени для обдумывания происходящего и принятия верного, наименее опасного решения. Хотя… Чувствуя, как снаряды Астро пробивают его бок, спину и дорогую камеру, поднимая руку, превращая её в палец вверх, он думает, что не ошибается. Ему нужно пожертвовать собой. Ради Альянса. Ради ТВмена-Титана. Ради него.

***

Алый небосвод давил всем своим несуществующим весом, с приходом астро-войск земляне видели лишь красно-оранжевый пейзаж, реже — серый, но это была отдельная категория счастливчиков. Горячий воздух обходил фигуры замерших солдат. Он ласково, почти по-родительски, оглаживал улыбку командира скибидистов, тех, что с Земли. Сощуренный глаз указывал на игривость Джи. Но отсутствие защитной плёнки на губах и каменная линия плеч говорила о напряжённости. Бойцы Джи-сквада ожидали приказа и дальнейших указаний, пусть и не спрашивали в лоб. Ждут. Они тихо переговаривались между собой, некоторые интересовались о состоянии мутанта, на помощь к которому снизошла армада спикеров. Короче — ничего стоящего. Лишний задний шум. Тем не менее, процессор обрабатывает каждую фразу, переводя со скибидистского на один из человеческих. Делает на неосознанном уровне. Навыки. Джи-тойлет решает прервать молчание. — Ты готов, братишка? — голос первым делом привлекает внимание подопечных, а после того, кому адресовалось изначально. На «братишке» его малость передёргивает. Спикермен-Титан кидает взгляд исподлобья, шлем слегка опускается вниз, прикрывая красный центральный глаз — хмурится. На свет вырывается гудящее, низкое: — За Альянс.