Как не влюбиться в свою противоположность (и провалиться с треском)

Правила. День первый В комнате номер 317 общежития Невермора снова звучала музыка. Энид выбрала K-pop, как обычно — бодрую, с бьющим в голову битом, в которой певцы кричали что-то вроде “Love me, love me, no regrets”. Это выводило Уэнсдей из себя не из-за смысла. Смысл она игнорировала. Её раздражало то, что песня была записана в мажоре. Слишком много мажора с утра — и хочется устроить поджог. — Энид, — сказала Уэнсдей, даже не поднимая глаз от ноутбука, — если бы пытка имела музыкальное оформление, она звучала бы именно так. Энид, лёжа на животе на своей кровати, подняла голову, сделала большие щенячьи глаза и, не выключая музыку, спросила: — Это ты так изящно говоришь “Доброе утро”? — Это я так изящно намекаю, что ты, возможно, рушишь мне психику быстрее, чем мои родители. Энид хихикнула и, наконец, уменьшила громкость. Так они жили. В комнате, где разделительная линия между их половинами была настоящей — чёткой, как граница между двумя государствами: с одной стороны всё в серых, чёрных и угольно-матовых тонах, аккуратно, без пылинки, с миниатюрным скелетом на полке; с другой — как будто в чемодане единорога взорвался праздник: глиттер, подушки, плакаты с блестящими буквами и кружки с надписями вроде “Sunshine queen”. Уэнсдей знала: рано или поздно кто-то из них не выдержит. Она надеялась, что это будет Энид. Но в этот понедельник всё изменилось. Утром в кабинете директора Вейерс запустили программу "Соседская неделя". Все проживающие в комнатах должны были в течение пяти дней проходить “активности по укреплению межличностной связи”. — Уэнсдей, — начала Энид за завтраком, тыча в распечатку, — мы с тобой пара! — Сомневаюсь. Я не помню, чтобы подписывала брачный договор. — Пара для программы, ворчунья. Нам выдали задания. Первое — вместе приготовить еду. Что выберем? Печенье? Пиццу? — Месть? — Не входит в список. У нас есть доступ к школьной кухне до восьми. Я записалась. Нас ждёт духовка и свобода. Уэнсдей задумалась. Вариант "отказаться" был, конечно, самым логичным. Но в глубине души — в той её тёмной пещере, где росли скелеты и вороньи перья, — ей было немного… любопытно. Ещё никому не удавалось так долго оставаться рядом и не быть ею уничтоженным морально. Энид — странный, живучий феномен. Химически несовместимая противоположность. Но… стабильная. И вот они стояли в школьной кухне. Энид в фартуке с изображением улыбающейся капусты. Уэнсдей — без фартука, с лицом, полным презрения ко всему, что связано с кулинарией. — Итак, — Энид хлопнула по столу, — мы готовим печенье. В форме гробиков и сердечек. Я не уступлю. — Это будет мой первый компромисс, — вздохнула Уэнсдей. — И, возможно, последний. — Видишь, как ты уже учишься. — Запиши это в учебник: “Как приручить социопатку”. Они месили тесто. Энид пела. Уэнсдей пыталась игнорировать — не получилось. Когда Энид в муке провела себе полосу на щеке и назвала это “кулинарной боевой раскраской”, Уэнсдей впервые… чуть-чуть улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Возможно, это был нервный тик. Вечером, когда печенье стояло на подносе в их комнате (сердечки розовые, гробики чёрные, всё по-честному), они ели в молчании. Потом Энид сказала: — Ты ведь знала, что это будет терпимо. — Я знала, что ты испортишь тесто. А ты не испортила. Меня это тревожит. — Признайся, тебе понравилось. — Не исключено. Но никому не говори. Мне ещё держать репутацию. Энид потянулась, включила тихую музыку — на этот раз что-то джазовое. Уэнсдей не возражала. Они сидели в своей комнате, окружённые печеньем, и вдруг атмосфера стала… не такой резкой. Уэнсдей заметила, как Энид иногда поглядывает на неё исподтишка. Быстро отводит глаза. Как будто ждёт чего-то. Как будто хочет, чтобы кто-то сделал первый шаг. А потом испугалась собственной мысли. День второй — “Раздели интерес” На следующий день на расписании появилась новая задача: “Посети кружок своего соседа”. Уэнсдей, не моргнув, вручила Энид приглашение на кружок литераторов. — Серьёзно? — Энид уставилась на лист. — У вас там всё… про кровь и депрессию? — В лучшем случае, — ответила Уэнсдей. — Не забудь блокнот. И не пытайся вставить туда наклейки. Энид пришла, заняла место в дальнем ряду и, к изумлению всех, просидела целое занятие молча. Почти. Лишь однажды, услышав, как Уэнсдей читает вслух свой новый рассказ — о девушке, которая собирает осколки любви из зеркала, порезавшись до крови, — Энид вдруг прошептала: — Она что, правда думает, что это единственный способ почувствовать? Уэнсдей услышала. Это было странно. Она обычно не замечала реакции. Но тут услышала. И заметила. — А теперь ты, — сказала Энид в ответ. — Мой кружок. Вязание. — Я предпочла бы вырезать себе глаз. — Хорошо, но сначала научишься вязать петлю, — ухмыльнулась Энид. С клубком чёрной пряжи в руках, Уэнсдей чувствовала себя оскорблённой до глубины костей. Но руки слушались. Она, как всегда, быстро училась. — Ты вяжешь… агрессивно, — заметила Энид. — Я чувствую, что твой шарф может кого-то убить. — Хороший шарф так и должен работать, — отрезала Уэнсдей. После кружка они не пошли в комнату сразу. Остались на террасе, смотрели на луну. Не договаривались об этом — просто оказались там одновременно. Сели рядом. Не слишком близко. — Почему ты всё время держишь лицо, как будто тебе все должны? — спросила Энид. — Потому что все должны. — Ты не даёшь людям быть ближе. Даже когда им, возможно, хочется. — Если людям хочется быть ближе, с ними что-то не так. Энид кивнула. Но взгляд её стал чуть грустнее. А Уэнсдей заметила — и это раздражало её гораздо сильнее, чем K-pop. День третий — “Расскажи секрет” На третий день задание было личным. Слишком личным, по мнению Уэнсдей. “Обменяйтесь тем, что не рассказывали никому.” — Можем пропустить, — сказала она, глядя в потолок. — Нет, — твёрдо ответила Энид. — Мы уже делаем это. Без нытья. — Ты слишком наслаждаешься этим насилием над моей личностью. Они сели на полу, по-простому. Между ними — коробка с вязанием, печенье, две кружки с какао. Комната освещалась тёплой лампой и косым светом луны. — Я начну, — сказала Энид. — Я притворяюсь, что всегда в порядке. Но на самом деле… боюсь, что люди рядом просто привыкли ко мне, а не нуждаются во мне. И когда я стану не такой яркой — они уйдут. Уэнсдей молчала. Несколько секунд. Долго. Потом: — Я однажды представила, как умирает человек, который мне нравится. Чтобы проверить, смогу ли я чувствовать. — И смогла? — Да. Это меня испугало. Они молчали дольше, чем нужно. Потом Энид тихо сказала: — Мне кажется, у нас много общего. Мы обе боимся, что однажды кто-то придёт ближе, чем нужно. И останется. — Или уйдёт. Энид взглянула на неё. Неулыбчиво. Серьёзно. — Я, если что, не планирую уходить. День четвёртый — “Анонимное послание” По правилам нужно было оставить записку-открытку соседу, не подписываясь. Директор Вейерс надеялась, что это поможет ребятам быть честнее. Уэнсдей не собиралась участвовать. Но ночью, когда Энид спала, она достала чёрный лист бумаги и перьевую ручку. "Ты выводишь меня из себя, но я продолжаю смотреть в твою сторону. Ты говоришь слишком много, но я запоминаю каждое слово. Я не умею быть частью чьей-то жизни. Но, кажется, ты уже вошла в мою. И, чёрт возьми, ты даже не извинилась." Она не подписала. Но оставила открытку на подушке. День пятый — вечеринка Невермор редко устраивал вечеринки, но "Неделя соседей" завершалась балом. Энид была в ярко-розовом. Уэнсдей — в чёрном, конечно. Но с тонкой лентой в волосах — розовой. Маленький шаг. Ничего особенного. Почти. Энид нашла открытку. Уэнсдей увидела, как она читает. Как догадывается. Как улыбается — нешироко, но по-настоящему. На балу Уэнсдей не танцевала. До тех пор, пока Энид не подошла, не протянула руку и не спросила: — Правило на вечер: один танец. Без убийств. Сложно? Уэнсдей вздохнула и, к удивлению всех, встала. Сказала тихо: — Новое правило: не исчезать без предупреждения. — Новое правило, — ответила Энид, — не делать вид, что тебе всё равно, когда это не так. Музыка играла. Они двигались неловко. Но были ближе, чем за все дни до этого. И где-то между последним аккордом и тем, как Уэнсдей чуть сжала руку Энид, что-то незаметно изменилось. После. Неделя без заданий После окончания «Недели соседей» жизнь в Неверморе, казалось, вернулась в норму. Но комната 317 больше не была прежней. Печенье на подоконнике исчезло, музыка снова играла с утра, и Энид пела — но теперь Уэнсдей не морщилась. Она делала вид, что занята книгой. Хотя слушала. Они больше не говорили о правилах. Но каждый день нарушали новые. — Правило "не смотреть долго" — нарушено. — Правило "не трогать случайно" — нарушено. — Правило "не ждать друг друга после уроков" — нарушено регулярно. Вечером Уэнсдей вернулась в комнату позже обычного. Энид сидела на подоконнике в своём халате с ушками. Луна светила, как будто специально. Атмосфера была… почти нежной. — Где ты была? — спросила Энид, не поворачивая головы. — На кладбище, — ответила Уэнсдей. — Нужно было проветрить сознание. Ты слишком солнечная, у меня может развиться дефицит тьмы. — Угу, ну хоть принесла мне что-нибудь? — Мраморный камень с надгробия. Для коллекции. — Ты романтична, как всегда. Пауза. Энид слезла с подоконника, подошла к своей кровати… и вдруг остановилась. — Слушай, — сказала она. — Можно... поговорить не в шутку? Уэнсдей отложила книгу. — Это угроза? — Это попытка не сойти с ума. — Хорошо. — Ты знала, что я написала открытку в ответ? — Нет. Я не нашла ничего. — Я не оставила её. Не решилась. Пауза. — Я хотела сказать тебе, что ты мне важна. До глупости. Что я каждый день жду, когда ты заговоришь. Что ты — не просто “комната напротив”. Ты — как песня, которую не выключить, даже если хочется. Ты прилипла ко мне. Как… проклятие. Только тёплое. Уэнсдей смотрела на неё. И, впервые за долгое время, не знала, что сказать. — Ты боишься этого? — спросила Энид тише. — Я боюсь, что это… навсегда. — А я надеялась, что ты боишься, что это не навсегда. Они стояли почти вплотную. И вдруг — пауза, долгая, тяжёлая, мягкая. Уэнсдей протянула руку. Осторожно. Указательным пальцем коснулась руки Энид. — У меня нет слов. Только действия. Маленькие. Странные. Но я могу… попробовать. Энид вздохнула, взяла её ладонь обеими руками. — Начнём с малого. Например, с "поспать на одной кровати, но не обязательно прикасаться". Хотя если хочешь — можно и прикасаться. — Ты непоправима. — А ты неисправима. И это был момент. Не признание. Не поцелуй. Не климакс. Но — поворот. Следующие дни были странно естественными. Уэнсдей впервые оставалась дольше рядом — физически. Она сидела ближе, читала вслух, иногда даже позволяла себе касание плеча. Энид писала в своём дневнике — но с улыбкой. Иногда показывала страницы Уэнсдей. Там были рисунки: две ладони, касающиеся едва-едва. Одна с когтями. Вторая — с блёстками. Однажды ночью, когда гром бил в окна, Уэнсдей проснулась от крика. Энид — ночной кошмар. Без слов, Уэнсдей перелезла на её кровать, молча обняла сзади. Не спросила ничего. Энид дрожала. Но постепенно дыхание выровнялось. — Ты же не останешься только в этот раз? — шепнула она. — Я останусь, — ответила Уэнсдей. — Пока не скажешь "уйди". А может и после. Они лежали, переплетённые как нервные окончания. Это не был финал. Но это было что-то очень близкое к началу. Днём спустя, они снова сидели на террасе. — Помнишь, ты написала мне, что боишься быть “не такой яркой”? — спросила Уэнсдей. — Да. Это один из моих главных страхов. — А ты не подумала, что кто-то может бояться потерять твою тень? Энид подняла глаза. Впервые за долгое время — в них было что-то неигровое. Глубокое. Готовое. — Я тебя люблю, — сказала она. Уэнсдей моргнула. Один раз. Потом кивнула. — Я тоже. Только... у меня это звучит внутри как “ты моя точка невозврата”. Надеюсь, ты умеешь расшифровывать. Энид обняла её. Уэнсдей позволила. И в этот раз — даже прижалась в ответ