Гений

Он приходит на каждую мою премьеру. Всегда выбирает одиночное место на балконе и неподвижно наблюдает за каждым взмахом дирижёрской палочки. Его холодный взгляд прожигает затылок, а мысли о нём путают разум, сбивая с ритма. Так продолжается уже целый год — с тех пор, как я переехал в новый город.  Вена — славное местечко. Столица, открытая для новых достижений, переполненная весёлыми и яркими личностями. Разительные отличия от моего родного Зальцбурга — тюрьмы, окутанной тёплыми воспоминаниями из детства. Там осталась моя семья: отец и сестра — две последние нити, связывающие меня с мрачным городом, где я написал свои первые ноты. Я стараюсь писать им письма как можно чаще: рассказываю сестре о новых знакомствах, отцу — о работе. Они делятся со мной переживаниями, и я их успокаиваю, убеждая, что им не о чем волноваться. Но, черкнув пером последние слова, рука дрожит. В голове снова всплывает его образ.  Этот мужчина всегда скрывает лицо за маской. Он приходит точно к началу и уходит сразу после того, как прозвучит последняя нота. Я пытался поймать его, но всё безуспешно. Расспрашивая людей, сталкивался лишь с пожатием плеч — никто не понимал, о ком я говорю.  «Разве там кто-то сидел? Это место всегда пустует», — все отвечали как один.  Это сводит меня с ума.  Держа в руках бутылку вина, я ходил по комнате кругами, пытаясь придумать, как с ним увидеться. В плену одержимости я представлял, как посреди концерта бросаю в него палочку и выкрикиваю в зал: «Вот же он, смотрите!». Но балкон пуст. Все взгляды обращаются на меня — недоумение, перешёптывания. Нет. Должен быть другой способ. Да, я знаю. Я придумал.  В день премьеры я волновался сильнее обычного. Мысли о том, как публика примет моё новое произведение, меркли на фоне мыслей о нём. Я стоял перед оркестром и боялся поднять голову. Его не было. Балкон пустовал. Но я знал: стоит мне лишь поднять руку и дать старт новой опере — и он появится. И вот, я снова почувствовал этот взгляд. Уши загорелись, сердце бешено заколотилось. Исполняя первый акт, я изо всех сил старался вести себя непринуждённо, как обычно. Погружённый в работу, я отбивал ритм палочкой, взмахом руки создавал новое, грандиозное событие в мире музыки. Люди слушали заворожённо, не шелохнувшись. Кто-то — с улыбкой, кто-то — с платком у щеки. Для каждого музыка отзывалась в сердце собственной историей. Хотелось бы знать, какую историю она рассказала ему.   К началу второго акта я вновь стоял у оркестра. Сыграв первые ноты партитуры, я передал палочку второму дирижеру, предварительно пригласив его на эту авантюру, и скрылся за дверьми. Люди проводили меня взглядом, недоумевая почему я ушел. Пока все шептались, я пробрался на балкон. Действительно ли ему интересна моя музыка, или ему нужен только я. Эта мысль не давала мне покоя уже много дней, и теперь это мой шанс найти ответ.  Аккуратно отодвинув штору в сторону, мое сердце упало. Стулья были пусты, никого не было. Простое доказательство моего больного разума, обреченного на лечение. Я стоял, вцепившись в шторы, и не мог их отпустить. Перед глазами все поплыло, навернувшиеся слезы размыли картину моей глупой одержимости. Я сошел с ума.. Я.. — Вы так жаждали нашей встречи, что сбежали с собственной премьеры?  Резко обернувшись, я увидел высокого мужчину, стоящего передо мной. Его чёрные зрачки прожигали моё лицо, дерзко скользя от губ к щекам и снова возвращаясь к губам. — Я… Вы…  Я запинался, не зная, какие слова ему подобрать. На миг мне показалось, будто голос незнакомца мне до боли знаком. Встревоженный разум не мог зацепиться за воспоминания, всплывавшие одно за другим. Я пытался поймать эту нить, понять, вспомнить. Безуспешно. — Вы ходите на каждую мою премьеру. Благодарю за проявленный интерес, но… к чему такая анонимность? — наконец я заговорил.  Мужчина в чёрном долго смотрел на меня, прежде чем дать ответ. Он ухмылялся, его забавляла моя встревоженность. Возможно, его тешила мысль о том, что загадка человека на балконе преследовала гения долгие месяцы, не давала ему спать. Одно появление — и парень пропадает в кабаках с бутылкой крепкого алкоголя, пытаясь забыться. Кажется, будто он специально сводил меня с ума, испытывал, и эта встреча совершенно не случайна. Вместо ответа на вопрос мужчина сделал шаг вперёд. Мне ничего не оставалось, как прижаться к плотной шторе, закрывающей проход на балкон. Медленно сняв маску, он обнажил знакомое лицо. — Сальери?  Придворный композитор, любимец императора. Он всегда незаметен и тих, прячется в толпе и общается лишь за закрытыми дверями. Мне было сложно поверить, что Сальери так сильно увлечён моим творчеством. Но теперь, утолив своё любопытство, я наконец расслабился. Никакой опасности — всего лишь знакомый. — Зря вы так. Мне действительно интересно ваше творчество. Вы — настоящий гений. — Ч-что?.. — Извините, это было бестактно с моей стороны — вот так читать ваши мысли. Но когда вы рядом, мне хочется… узнать о вас побольше.  В ужасе я попытался сделать шаг назад, но мои плечи крепко схватили. Чтение мыслей? Что за мистика? Как он это сделал? Тысяча вопросов вмиг затуманили мой разум, мне стало страшно. Я не мог не думать — и, кажется, это забавляло итальянца. Его улыбка стала хищной, зловещей. Передние клыки вытянулись, превратившись в острые зубья. — Пожалуйста, не бойтесь.  Мужчина попытался меня успокоить, положив руку мне на шею. Его прикосновение было прохладным, почти обжигающим. Пальцы скользнули по моей коже так, будто знали её лучше, чем я сам. Сердце колотилось в груди. Он не сжимал, не давил — просто держал, легко, намеренно, чтобы я чувствовал его присутствие. В нём была какая-то древняя сила, не поддающаяся объяснению, как диссонанс, притягательный своей болезненной красотой. — Гений…,— повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Как заманчиво звучит. Сладко. И… насыщенно. Как выдержанное вино, как ваша музыка, Вольфганг. Вы ведь знаете, что такое настоящая страсть?  Я молчал. Мои губы дрожали, а глаза не могли оторваться от его. — Вы пишете музыку, как будто ищете что-то, — прошептал он, наклоняясь ближе. Его голос был мягок, но в нём чувствовалась древняя тяжесть, как в клавишах старого клавесина. — Как будто каждая нота — попытка дотронуться до потаённого, запретного. Как будто вы не просто творите, а зовёте.  Я с трудом сглотнул. Что он имеет в виду? Его глаза не отпускали меня. — Вы не замечали? Каждое ваше произведение звучит всё темнее, глубже. Не оттого ли, что вы ощущаете пустоту? Жажду. Но не знаете — чего именно.  Он улыбнулся, словно нашёл ответ. — А я знаю. Я чувствую этот голод. Потому что он — мой. — Что… вы…, — я пытался сказать, но язык не слушался. Мысли путались. Я стоял, прижатый к тяжёлой ткани, и пытался понять ход его мыслей.  — Я следил за вами не только из-за музыки. Я ждал, пока созреет момент. Гений должен быть распознан… и попробован.  Он склонился к моей шее, и я даже не пошевелился. Было ли это страхом или… влечением? Я не знал. Мои веки дрогнули. И когда его клыки коснулись моей кожи, всё вокруг исчезло. Сначала — боль. Как первая фальшивая нота, выбивающаяся из мелодии. Затем — жар. Он разлился по телу с оглушающей силой, как аплодисменты после грандиозной арии. Я закрыл глаза. Вкус крови перемешался с симфонией восторга, с каждой прожитой нотой, с детством в Зальцбурге, с первым поцелуем, с последней композицией, которую ещё не написал. Он пил, а я… растворялся в его объятиях. Музыка никогда не звучала во мне так громко.  Когда он отстранился, я медленно открыл глаза. Колени дрожали, но он поддерживал меня руками. — Вот теперь… я действительно вас услышал, — прошептал он.   Его губы были окрашены в багряное. Я не мог говорить. Только дышал — хрипло, с трудом. А он снова улыбался. —До следующей премьеры, maestro