Визуальный нерв

Алексей Деревяшкин, как известно всем его близким знакомым, довольно таки часто проводит время за своими электронными гаджетами, но всем остается только гадать на что он так долго заглядывается в своем телефоне.

***

Привычный день Лёши Кореша. Деревяшкин проспал очередную сьемку у Эксайла, вроде как его звали на рубрику Ильи «угадай настоящего, но угадывают взрослые» честно говоря, в подробности особо не вдавался, просто на автомате согласился, сказав Яцкевичу что в этот день ничего не запланировано, и он сможет прийти на съемку. Сейчас, смотря на время и кучу пропущенных звонков, он уже представляет следующую встречу с пацанами, как все говорят ему «воздухан», а он, в принципе, и не отрицает. И вот он, нисколько не выспавшийся, смотрит с широкого монитора видеоролик, где участвует главная причина его недосыпа – Александр Парадеев. Лёша сразу понял, что здесь происходит. Видимо, Илья не смог достучаться до Деревяшкина, и попросил Парадеевича заменить его. Деревяшкин всегда премного благодарен, когда Саня его заменяет. Но на самом деле, Лёше не нравится так тупо, без причины, пропускать съемки, и с каждым разом чувство вины перед пацанами, в частности перед Сашей, увеличивается до огромных масштабов. Лёша на самом деле что-то типа хронического трудоголика. То есть, он сам не знал как себе это объяснить, но часто просто сидя в телефоне, в том же тиктоке, он чувствует неописуемое чувство вины, будто он подводит людей, которые его смотрят, не давая им контента. Но в то же время он понимает, что даже если он исчезнет на месяц из инфополя, его так просто не забудут. Сначала ты работаешь на репутацию – потом репутация работает на тебя. Смотря на Парадеева, становится еще стыднее, когда Лёша вспоминает, почему именно он не выспался.

***

Алексей включил лампу в своей комнате. Паутина световых лучей мягко падала на стол, где лежал ноутбук. Открытый инстаграм, фокус на фотографии — и всё: мир перестал существовать. Стоял Александр Парадеев — одетый стильно, с лёгкой небритостью, немного отросшими темными корнями и с взглядом, будто он только что вышел с обложки модного журнала. После того как Лёша перестал принимать антидепрессанты, он решил ходить к психологу, а не к психиатру, потому что на деле ломка была невыносимая: бывают моменты когда тебя просто невероятно трясет, или тяжелые ситуации после которых не хочется выходить из дома долгое время, и тогда ты вспоминаешь свое состояние под антидепрессантами и хочешь вернуться к ним. Но нет, Деревяшкин решил, что он не такой, независимый от чего-то, и предпочел психолога. Хорошая, кстати, женщина, немного престарелого возраста, на удивление понимает его лучше, чем он сам. И именно от своего психолога он впервые услышал, что зависимость у него не от чего-то, а от кого-то. Этот кто-то — это его самый близкий друг, Александр парадеев. Чтобы вы понимали, Лёша даже не задумывался, что зависимости бывают не только от алкоголя, психотропных веществ и гаджетов, а еще и от людей в результате сильной привязанности. Каждый раз когда речь заходила о Парадеевиче, а говор о нем был чуть ли не каждый сеанс, психолог говорила ему одно и тоже: „Неужели ты правда не понимаешь? Скажи мне, Лёша, кто вдохновляет тебя на твои деяния? Твоя девушка? Была бы она, то об Александре и мысли бы не возникало. Именно он твоя мотивация. Именно он, может быть неосознанный, но твой кумир. Твоя зависимость.” Может быть, она была права? Когда я смотрю на твоё фото, Санечка, — мной овладевает странное чувство. Не просто влечение, не просто симпатия. Это что-то сродни эстетическому трансу. Твоя внешность вызывает не банальное «нравится», а ощущение, будто я сталкиваюсь с чем-то почти идеальным. Как будто ты не просто человек, а случайная манифестация формы — чистой, выверенной, даже философски красивой. Ты выглядишь так, словно кто-то хотел доказать: у красоты есть структура. И она — ты. И что бы я ни говорил себе про сдержанность — тело реагирует первым. Почти машинально. Это возбуждение не про желание владеть, а про невозможность остаться равнодушным. Ты как произведение, которое смотришь — и не можешь не захотеть. Он встаёт не из похоти, а от переизбытка впечатления. От красоты, которая проникает глубже инстинкта. Странная смесь благоговения и чистого, необузданного влечения. Он смотрел и почти не дышал, будто боялся испортить момент. Пальцы машинально легли себе на пояс, потом чуть ниже. Это было не про фантазию, а про отклик — телесный, почти инстинктивный. Он хотел не «разрядки», а этого странного, тонкого контакта — через фото, через красоту, через то, что будоражило и сводило с ума. Рука двигалась почти медленно, как будто сам процесс — это тоже ритуал восхищения. Почти как прикосновение к недостижимому. Каждое движение ладони было медленным, выверенным, будто он боялся потерять ощущение. Он не фантазировал — ему хватало одного взгляда на фото. Его возбуждало то, насколько красив был Санечка. Насколько неправильно, насколько сильно. Он закрыл глаза — и перед ним вспыхнули образы. Воображение дорисовало, как мог бы Санечка выглядеть рядом, как звучал бы его голос, если бы знал, что с ним делают. Рука двигалась быстрее. Всё в теле горело — не просто от желания, а от чего-то глубже. Почти боль. Почти зависимость. Он дрожал — и не пытался сдержаться. Кончил резко, шумно, с глухим стоном, прикусив губу, чтобы не сорваться. Открыл глаза — и снова увидел это лицо. И понял, что всё повторится. Парадеев на фото улыбался, будто усмехался над ним, зная, что Деревяшкин делает на его фото. В дверь постучали. — Чёрт, только не сейчас… — выругался Лёша и торопливо стал вытирать всё салфетками. — Ща! Подожди, уже иду! — крикнул он, наскоро натягивая штаны. Подскочил к двери, глянул в глазок — и замер. Саня. Стоял спокойно, глядя в телефон, будто просто мимо шёл. Лёша распахнул дверь. — Сань?.. — О. Не спал что-ли? Ладно, не суть, Лёш, че за херня? Я тебе много раз говорил, именно тебе, что мне не нравится сниматься в этом формате, и что ты сделал? Все равно не пришел. Я не мог отказать Илюхе, когда он разочарованный позвонил мне: «Сань, выручай, Лёша слился». Я, как идиот, прыгнул в такси. Только потому что не мог его подставить. — Это был не мой день. Не моя роль. Это был ты. Ты же знаешь, я врать ненавижу! Лёша молчал. Лицо напряжено, руки дрожат. — Почему, Лёш? Просто скажи, почему ты не пришёл? Он заговорил сдавленно, будто через внутренний крик: — Сань… прости меня, пойми, не всё так просто, я сам сейчас ничего не понимаю — Ясно, Лёш, ты даже оправдание придумать не можешь? Я пойду тогда, потом поговорим. Он уже повернулся к двери, как Лёша резко шагнул вперёд — почти бросился: — Не уходи! Подожди! Ты не понимаешь… я не пришёл, потому что я не могу больше — быть просто рядом с тобой и делать вид, что всё нормально. Парадеев обернулся, удивлённый резкостью. — Мне плохо, когда ты рядом. Физически. Понимаешь?.. Я чувствую, как всё сжимается внутри. Я не могу дышать. У меня… в груди давит, в голове гул, как будто ток. Когда ты говоришь, я ловлю каждое слово. Когда ты молчишь — я с ума схожу от тишины. Голос у него срывался, дыхание сбивалось: — Я всё время думаю, где ты, что ты делаешь, кто на тебя смотрит. Я не могу переключиться, ни на что. Даже когда ты просто пишешь мне — у меня дрожат руки. А если не пишешь — я обновляю мессенджер каждые две минуты. Я считал, сколько раз ты не брал трубку. Я запоминаю, в какой одежде ты был в каждый день. Я пересматриваю твои сторис по 20 раз, на паузу ставлю — чтобы просто подольше смотреть. Он сделал шаг ближе — голос стал тихим, говорил почти шепотом — Я знаю, как ты двигаешься. Как у тебя плечо дёргается, когда ты злишься. Я узнаю твои шаги из тысячи. Саня вытаращил на него глаза. — Это не шутка, Саня. Я сломан. Я не могу без тебя. Если ты долго не отвечаешь — у меня начинается паника. Я реально… сижу на полу и не могу встать. Он выдохнул, глаза у него налились — но не от жалости к себе, а от бесконтрольного давления: — Я заболел тобой, Саш. Ты как вирус. В крови, в мыслях, под кожей. Ты — это всё, что у меня есть, даже если ты меня не просил. Ты же знаешь, знаешь же да? Что я атеист. Я не такой как моя мамуля. Но знаешь… бля, если бы… если бы религия была, где кланялись бы только тебе, Саш… да я бы молился на тебя! Саня молчал. Просто смотрел. Ни шаг вперёд, ни шаг назад. Как ошпаренный кипятком. Лёша сначала тоже молчал. Потом сделал вдох — и будто что-то оборвалось. Он дёрнулся, как от удара. Грудь резко вздулась, руки сжались в кулаки, ногти врезались в ладони. — Нет… — тихо, как будто только себе. — Нет-нет-нет-нет… Он попятился к стене, прислонился затылком к обоям, глаза стеклянные. — Я… блядь, я не должен был это говорить… — короткий, резкий вдох. Слишком резкий. — Слишком рано. Слишком в лицо. Слишком тупо. Блядь. — Он почти выговаривал это в рваном ритме. Саша что-то говорил, видимо испугался за него. Взгляд стал напряжённым. Лёша его не видел и не слышал. Он уже запирался в себе. — Ты уйдёшь сейчас. Конечно. Надо было молчать. Сука, надо было промолчать. — Всё, пиздец. Он резко вытер лицо ладонью, но движения были не координированы — руки дрожали. Началась гипервентиляция: короткие вдохи, будто он задыхался в вакууме. Не театрально, не красиво — как у животных, которых прижали к стене. Он чуть осел по стене вниз. Сел прямо на пол, лоб к коленям, колени дрожат, ноги ватные, не держат его. — Сука… сука… — еле слышно, вгрызаясь в рукав худи зубами. — Почему ты не реагируешь? Скажи хоть что-нибудь, блядь… хоть что-нибудь… Он медленно поднимал голову, в глазах уже было ничего. Настоящее отключение от реальности, где остался только звук собственного сердца и пустота в горле.

***

Лёша всё ещё сидел на полу. Его слегка качало. Глаза в пол. Щёки мокрые. Дыхание — срывающееся. Саша не сразу подошёл. Просто смотрел, стоя в двух метрах. Он выглядел испуганным. И потерянным. — Лёш… — негромко. — Ты слышишь меня? Ответа не было. Только дёрнулись пальцы. Саша подошёл ближе. Присел на корточки. Не дотрагивался. — Я не знаю, что с тобой происходит. Но… — он замолчал, выдохнул сквозь сжатые зубы. — …ты не можешь так один. Понял? Я рядом. Лёша чуть заметно мотнул головой — будто в знак «нет». Или просто оттолкнуть мысли. Саша обвёл взглядом комнату. Потом сел рядом на пол. Не близко — с уважением к дистанции. — Я не знал, что у тебя всё вот так. А у меня, понимаешь, — он хмыкнул, нервно, — у меня всё тоже не в порядке. Лёша чуть повернул голову, не глядя прямо. — Я просто очень давно стараюсь ничего не показывать. Ты мне… важен. Слишком. И я сам не понял, когда это стало не «дружбой», а каким-то странным… зацикливанием. Он замолчал. Потом тихо: — Я злился на себя. За то, что мне важно, что ты читаешь мои сообщения и сколько времени ты молчишь. Я знаю, как ты двигаешься, как ты морщишь лоб, когда слушаешь. Я выучил тебя наизусть. Не специально. Оно само. Он нервно тёр ладони: — Я думал, что справляюсь. Но я слышу, как ты сейчас дышишь… и мне хочется просто лечь рядом, чтобы ты хоть знал, что ты не один. Лёша всхлипнул. Беззвучно. Просто дыхание сорвалось. Саша на это никак не отреагировал — только замер ближе, почти касаясь плечом. — Я не герой. Я бы не признался никогда. Но теперь уже поздно, да? Они замолчали. Просто сидели. Пол тёплый. Воздух тяжёлый. И где-то между дыханием и тишиной — Лёша впервые за всё это время выдохнул по-настоящему. Они сидели на полу. В комнате было тихо. Только где-то за окном проехала машина, и снова — тишина. Лёша всё ещё не поднимал головы. Казалось, что даже взгляд у него остался где-то на полу. Саша рядом не дышал громко, не делал резких движений. Просто был. — Я не хотел, чтобы ты узнал так, — пробормотал Лёша, почти себе под нос. — Не через… вот это. — А как тогда? — мягко. Лёша чуть дёрнулся плечами. — Не знаю. Может, никогда. Может, ты бы просто остался красивым лицом на экране. Голосом в наушниках. Человеком, который… идеальный, потому что не мой. Он замолчал. Потом совсем тихо: — Но ты слишком настоящий. Саша медленно повернул голову. Глянул вбок, не навязчиво. И тогда Лёша, не поднимаясь, не глядя, потянулся и положил голову ему на плечо. Без слов. Осторожно, будто спрашивал “можно?” не голосом, а прикосновением лба к воротнику. Саша вздрогнул почти незаметно. Потом выдохнул — не громко, не облегчённо, просто пустил в себя это. Он не пошевелился. Не оттолкнул. Только чуть повернул лицо к Лёшиным волосам, так, чтобы лбом коснуться его виска. И они сидели так. Не друзья. Не влюблённые. А просто — двое, у которых руки до сих пор дрожат, но которые впервые дрожат не в одиночку.