Принц и Маг

      Уже в двенадцать магия послушно ласкала детские ладони, бурлила в груди, щекотала ребра и давала уверенность в собственной безопасности. Но для Дазая главным было совсем другое – он трогал магией разбитые коленки и стертые в кровь пальцы маленького принца. Мерлина ради, более непоседливого и непослушного ребенка он в своей жизни не видел – не то чтобы в замке было много других детей, но.. Дазай уверен в этом больше всего остального.       Чуя крохотный, у него маленькие ладони и смешная рыжая челка, но его упрямство куда больше. Сбегать из замка, чтобы присмотреть за принцем, переодевшимся простолюдином, и не дать ему нарваться на большие неприятности стало почти обыденностью. Дазай на правах старшего многозначительно закатывает глаза, обзывает Его Высочество неотесанным грубияном и гремлином, – право слово, услышь эти слова король, он бы давно гнил в темнице, – а после тряпкой стирает пыль с щек принца, волшебством – царапины, а словом – проблемы, что могут возникнуть, если об этих выходках узнает королева. Ведь принцу не подобает вести себя вот так.       Принц обязан высоко держать голову, говорить на нескольких языках, учить историю, арифметику, политику, – что там еще учат принцы? – участвовать в приемах и вести в танце разодетых юных графинь. Уж точно не сжигать книги по этикету, учиться фехтованию на палках, влезать в драки с простыми мальчишками за стенами замка и думать о победе над драконами.       Но Дазай не противится воле будущего правителя, ступает бесшумной тенью следом, уводит серые тучи с неба над рыжей макушкой и лжет: мы допоздна читали старые фолианты, поэтому пропустили завтрак, Ваше Высочество; этот синяк от падения с лошади, Ваше Высочество, простите, я сейчас же исправлю оплошность; принц дурно себя чувствует, прошу простить его за отсутствие на приеме.       Чуя храбр, невозможно упрям и вспыльчив. Он еще совсем ребенок, думает Дазай, скрывая лицо за пыльным капюшоном дешевого плаща, и заглушает заклинанием глухие удары тяжелых сапог принца, чтобы стража их не заметила. Он будет ужасным королем, думает Дазай, а после легко стукает тяжелым переплетом книги с прозаичным названием на обложке – «Искусство ведения войны», трижды «ха», Чуя и искусство, каким бы оно ни было, вещи несовместимые.       Волосы Чуи очень мягкие, думает Дазай, скрывая иллюзией срезанную в очередной драке часть челки. В них очень красиво путается солнце, когда они гуляют, переливается, играет и трогает теплом, словно он ребенок дневного света и алой луны, а не монархов.       С возрастом мальчишеское тело крепнет, ладони перестают быть мягкими под грубыми ножнами искусно отлитого дворфами меча, – подарок короля на пятнадцатилетие, – а наивность в глазах перерастает в огонь уверенности и страсти. Дазай все чаще ловит себя на мысли, что принц очень красив. И закапывает эту мысль, запрещает ее, позволяя слабость лишь ночью, под покровом ночи. В единственные моменты, когда рамки между ними стираются, они перестают быть придворным магом и принцем, облачаясь в обычные одежды. Влюбиться в юношу – грех, но влюбиться в наследника королевства – измена. Дазай выбирает продать душу аду, но только не разлуку с этим упрямым гремлином, не с его смехом и звонким и удивительно громким голосом.       Но на шестнадцатилетие принца все становится.. сложным. Чуя усложняет все собственными руками – точнее, губами. Побег с торжества в честь дня рождения наследника не становится для Дазая чем-то удивительным, они делают так почти каждый год с момента знакомства, но когда Чуя неожиданно прижимает его к нише в стене, он совсем немного удивляется. Кажется, голову сильно припечатало, иначе у него не получается объяснить, что было.. потом. Чуя низкий, – и это одна из любимых шуток Дазая над ним, – но в этом маленьком теле помещается огромная сила. Дазай даже не сразу понимает, когда его резко тянут вниз за ворот парадного костюма. А после он перестает разбираться, думать, дышать, потому что у принца мягкие, теплые губы, а еще они дрожат – неужели нервничает? – и немного отдают сладким вином. Это просто.. невероятно. Невозможно. Чуя делает то, о чем маг и задумываться не смел – точнее, конечно, смел, но только в часы вылазок, а сейчас они в стенах замка, каждый играет роль, отведенную судьбой, и они пролагают между ними огромную пропасть. Но Дазай так долго смотрел, трогал рыжие волосы и огрубевшие ладони, так долго жаждал этого, что не мог сейчас насытиться. Он отвечал, давал принцу становиться все увереннее в поцелуях, настойчивее в его желаниях забраться под рубаху, и когда пальцы в нетерпении все-таки касаются его кожи, – боги, как приятно, – в нем растет странное ощущение, что они проникают сквозь, трогают ребра напрямую, пробираются глубже. Дазай – очень искусный и действительно сильный маг, но настоящее волшебство ощущает только сейчас. Вот оно, прямо здесь, зажимает его в манере, совсем неподобающей принцу, шепчет какой-то бред и крадет воздух из его легких. Гнусно, безжалостно, совсем не думая о последствиях. Так ведь и делают монархи? Берут все, что хотят, нарушают собственные законы в угоду прихотям и..       Забывают обо всем к утру. Разумеется.       Новый день встречает принца головной болью и скверным настроением, Дазая же – раздражением и бессилием. Чуя и слова не говорит о произошедшем, только доверчиво прижимается своим лбом к ладони, что магией снимает боль, и это злит сильнее. Осаму поджимает губы, кусает внутреннюю сторону щеки и тоже молчит. Возможно, то было лишь секундное помешательство. Все верно, принц переборщил с вином и решил компенсировать отсутствие задора драки подобной выходкой. С чего бы ему хотеть поцеловать слугу?

***

      Дазаю двадцать два – у него большой дом, красивая тонкокостная жена и ребенок, заполняющий пространство не только смехом, но и капризным плачем. Все, как принято в обществе. Как принято у нормальных людей – не тех, кто влюбляется в своих господ. Но ни жена, ни годовалый сын не способны наполнить сердце тем трепетом, что ощущается от ставших редкими встреч с принцем. Чуя окреп, его лицо покинула детская округлость и мягкость, их заменила резкость линий и хмурость бровей. Челка все такая же рыжая и длинная, ее все так же хочется убрать с лица, чтобы увидеть глаза – большие, синие-синие, сравнимые лишь с океанской глубиной.       Чуя вырос и стал.. холоден. С пира в честь обручения Дазая он начал держаться дальше, не позволял дотронуться, даже если это помогло бы облегчить боль после очередной стычки. Маг не понимал ровным счетом ничего, пока принц в полупьяном бреду не выплюнул ему прямо в губы презрительное: предатель.       Дазай был готов ко всему – пойти за этим несносным мальчишкой куда-угодно по первому зову; отодвинуть в сторону сон и позабыть о ребенке, чтобы днями зачаровывать чужое оружие и доспехи, вырезать защитные руны на оберегах; изучать древние книги на мертвых языках об искусстве зельеварения, лишь бы принц и в дальних походах мог сращивать сломанные кости и затягивать раны в отсутствие мага. Он был готов к чему-угодно, но только не к этому.       Чуя яростно врезается в губы своими, уже второй раз заставляя Дазая забыть о необходимости дышать. Касания на сей раз жестче, зубы то и дело остервенело сжимаются на губах, и маг почти шипит от такой грубости, но застывает, ощутив влагу на своих щеках. Слезы. Не его.       И тогда Дазай понимает причину отстраненности.       А после его отшвыривают от себя. Прямо в грудь летит сорванный с шеи амулет, – первый артефакт, что Дазай создал для принца, – а в лицо – злостное «мне больше не нужна твоя защита».       На следующий день ему приходит весть о новом походе наследника – на дракона, о чем Чуя всегда мечтал, – вместе с завороженными им мечом – тем самым, дворфовском, – и кольчугой. Чуя действительно отказался от его защиты. От всей магии, что Дазай мог ему предложить. От всего, что их связывало.       В тот миг его кабинет накрывает ураган яростной энергии – сила чувствует злость хозяина, гневно разбивает зеркала в крошку, сваливает и разрывает древние фолианты, ломает мебель. Этот чертов мальчишка!.. Он знает, на что способен его маг, знает, что в случае нужды тот сможет и без проводников наложить чары, и этот жест – всего лишь детский и капризный фарс, желание показать: я справлю и без тебя.       Что ж! Раз так желает Его Дурейшество Принц, то конечно! Кто Дазай вообще такой, чтобы противиться воле будущего монарха?Всего лишь слуга. И как слуга, он послушно исполнит приказ господина.Больше никакой магии. Не для него.

***

      Дазаю сорок два – на лице уже россыпью застоялись морщины, в темных волосах росчерками поблескивали седые пряди. Совсем недавно у старшего сына родился первый ребенок, а число его учеников-магов перевалило за дюжину. Сила утихла, перестала гореть в груди и проситься наружу, лишь мирным комком посапывала в ожидании надобности.       Меч, искусно выкованный дворфами, стал главным украшением его кабинета – гордо возвышался на стене прямо перед рабочим столом. Это все, что осталось. Лишь сталь и пыль, изредка смахиваемая прислугой.       Дазай вырос, потерял юношеский задор и обрел спокойную, размеренную жизнь.       И лишь стыд и горечь стесняли ребра, ведь его маленький глупый принц потерял свою.