Наслаждаясь твоим телом и душой

Стук в дверь посреди ночи разбудил Бокова, который за последние трое суток спал от силы пару часов. Этим он был, мягко говоря, пиздец как недоволен. То кошмары, то работа, то «культурный» отдых в местных барах с новыми знакомыми и прочей мразью. Короче — времени на нормальный сон не хватало от слова совсем. Он сначала проигнорировал. Перевернулся на другой бок, натянул одеяло повыше и попытался выкинуть из головы всё, что связано со звуками, людьми и, желательно, с этой жизнью. Но стук повторился. И с каждой секундой становился всё более наглым и безапелляционным. Будто за дверью стоял не человек, а чертов участковый, решивший вырвать Женьку из единственного часа сна, что у него был за неделю. Он с матами выбрался из постели, по пути накинул футболку и уже в коридоре ощутил, как зреет раздражение, способное вылиться в чистый, сконцентрированный гнев. Открыл дверь — и тут же понял, что орать уже не получится. На пороге стоял Ваня. Пьяный в хлам. Настолько, что даже стоял он с каким-то чудом, на одном упрямстве и смутном ощущении, что должен быть именно здесь. Улыбался по-дурацки, как ребёнок, у которого получилось «всё-таки самому дойти». А глаза блестели от водки, ветра и какой-то тихой, загнанной вглубь тоски. Ваня вообще был с алкоголем на «вы». Он не пил. А если и пил, то чуть — максимум бутылку пива, и то по праздникам, и то половину выпивал. А тут, судя по всему, расчёт пошёл мимо. Гораздо дальше, чем надо. Боков тяжело выдохнул, облокотился лбом о дверной косяк и внутренне выругал всё на свете — и эту ночь, и этого идиота, и себя за то, что уже отступать не собирался. Повернулся, сделал шаг назад и, даже не глядя, буркнул: — Заходи, Злобин. Пока не сдох под дверью. Парень продолжал молча стоять в дверном проёме. Но стоило услышать разрешение войти, как резко переменился: стал до странного серьёзным и собранным — даже слишком, как для человека, который еле держится на ногах. Взгляд был прикован к полу, а пальцы теребили жёсткую ткань чёрного пальто, будто ища в ней опору или хоть какую-то зацепку с реальностью. — Если прямо сейчас не зайдёшь и не объяснишь, нахрена припёрся, я тебя прям здесь пристрелю, — сказал Боков. Даже не зло — скорее устало, с тем надрывом, который бывает у людей, уставших злиться. На удивление — это сработало. Шатаясь и держась за стены, Ваня, наконец, переступил порог номера. Маленького, но надо отдать должное — неожиданно приличного по меркам их провинциального городка. Хотя порядком здесь и не пахло. На полу и маленьком кресле валялась одежда, вперемешку с какой-то бумагой. На тумбочке — недопитая бутылка водки, рядом — помятая пачка красного Marlboro и табельный пистолет, который Женя не выпускал из рук уже вторую неделю. На белом подоконнике стояла переполненная пепельница — окурки из неё давно вывалились и теперь в хаосе лежали прямо на краю, пылясь в лунном свете. Горела только настольная лампа, отбрасывая мягкий, тёплый свет, в котором вся комната казалась почти уютной. Не идеальной, не безопасной, но живой. Такой, в какой можно было сесть, выдохнуть, и хотя бы на полчаса забыть, что снаружи тоже идёт жизнь. Которая ломает, давит и не щадит никого. В общем, было гораздо комфортнее, чем у Вани дома. — Э, Вань...чёт тебе совсем хуёво, — удивлённо протянул Женя, приподнимая бровь, когда тот едва не приложился носом об пол, споткнувшись на ровном месте. Благо Боков успел подхватить его под руку — рефлекторно, как-то даже по-доброму. Злобин всё ещё молчал. А это уже было странно, ведь обычно он искал любой повод, чтобы лишний раз с Женей заговорить. Хоть о работе, хоть о погоде, хоть просто «за жизнь». Еле как дотащив его до кровати, Женя усадил пьяную тушу так, чтобы тот уж точно не свалился на бок или на пол. Сам же, не сдержав привычки, закурил сигарету. Лёгким щелчком открыл окно, впуская в комнату ледяной, колючий воздух. Мурашки почти сразу прошлись по телу у обоих. Только у Жени — от холода. А у Вани, который до сих пор сидел в пальто и мягком красном шарфе, небрежно накинутом на шею, скорее всего, от чего-то другого. От напряжённого ожидания. От предвкушения разговора. От ощущения, что скоро что-то сдвинется с мёртвой точки. Женя выдохнул дым, медленно, почти театрально, и посмотрел на Ваню. Тот всё так же сидел молча, опустив взгляд, будто ему действительно был интересен затёртый ковёр под ногами. Щёки горели, глаза блестели, хотя вряд ли от водки. Скорее от чего-то, что сидело внутри, бурлило, мешало дышать. — Ну и чё? — наконец произнёс Боков, голосом слегка хриплым от табака и тишины. — Опять сбежал, да? Ваня слабо кивнул, не поднимая глаз. — Я жене изменил, — невероятно тихо произнёс Ваня,спустя некоторое время, не поднимая головы и с огромным желанием исчезнуть навсегда. Слова прозвучали в тишине как выстрел. Женя на миг замолчал, он действительно удивился, и это ещё мягко сказано. Он посмотрел на Ваню, взгляд был хмурый и неопределённый. С одной стороны казалось, что он осуждает, между тем казалось будто хотело пробиться слово «идиот!», но с другой — в глазах мелькнуло что-то совсем иное: жалость и лёгкое беспокойство. Нечто такое, что Бокову было трудно сразу осознать, настолько это было нехарактерно для него самого. Ваня впервые за весь вечер слабо улыбнулся и, наконец-то, посмотрел на Женю. Грустным он, к слову, не выглядел. Скорее наоборот, будто его с ног до головы только что комплиментами осыпали. Довольный котяра, не иначе. А всё из-за того, что в голове начали звучать слишком громко собственные мысли. Те, к которым Злобин до этого момента не прислушивался и, наверное, зря. Они упрямо твердили: хуже уже всё равно не будет. Что жене он уже изменил, причём с какой-то случайной проституткой. Что если он сейчас разок прислушается к чувствам, Женя в лучшем случае сочтёт это за пьяные выходки, ну и максимум пару раз по ебалу даст, чтобы хуйней больше не страдал. А может, и этого не будет. Женя в свою очередь откровенно пялился на Ваньку. И, сам того не ожидая, ловил себя на том, что не может сказать ему ни одного плохого слова. И всё думал: почему именно сейчас, когда он такой... откровенный, пьяный, небрежный, почему именно сейчас его так к нему тянет? Причём так было уже давно. Ха. И как мы вообще от бредней пьяного Вани перешли к вот этому? Вопрос хороший.Ответа — нету. Не до конца осознавая, что вообще творит, Ваня аккуратно, но стремительно взял лицо Жени в свои до жути холодные ладони. И, резко двинувшись вперёд, накрыл его губы своими. Поначалу тот не сделал ничего. Совсем. Словно замер, как каменная статуя. То ли от неожиданности, то ли от шока. Почему-то осознание происходящего настигло их обоих именно в этот момент. Словно что-то щёлкнуло в голове. Да что уж там, Ваня, кажется, даже немного протрезвел. А потом понял: Женя не двигается не потому, что против, а потому, что ждёт. Ждёт его, чтобы Ваня сам сделал этот первый шаг. Окончательно и без шансов отступить. И тогда он медленно начал двигать губами, будто бы заново учился целоваться. На что получил почти мгновенный ответ — осторожный, но уверенный. А потом, поддавшись ощущению чего-то совершенно неправильного, но пугающе нужного, Ваня чуть приоткрыл рот, впуская внутрь чужой язык. Который, как оказалось, был совсем не против всего этого. Руки со щёк плавно скользнули к шее, обвивая мужчину в слишком близкие, почти отчаянные объятия. Чужие ладони тоже не оставались без дела — мягко легли на талию под пальто, в котором Ване внезапно стало душно и неудобно, будто оно мешало чувствовать всё в полной мере. Воздух в лёгких уже подходил к концу, но останавливаться никто не собирался. Всё ведь только началось. Женя ловко запустил руки под тёмно-красный свитер, кончиками пальцев осторожно исследуя тонкую, чувствительную кожу. Его прикосновения были лёгкими, почти щекочущими. Он медленно провёл вдоль позвоночника и в ту же секунду по телу Вани прошёл табун мурашек, от которых казалось, подогнулись колени. Ощущения были слишком острыми, слишком живыми. Каждый сантиметр касания отзывался в теле вспышками тепла и чего-то ещё, чего оба предпочли бы не называть. Пока что. Как пальто, тёплый свитер и чёрная футболка оказались скомканными где-то на полу, никто уже не помнил. Да и вспоминать сейчас было решительно незачем. Все мысли, тревоги и сомнения будто испарились, оставив после себя только жар чужого тела и ускоренное биение сердца. Как получилось, что Ваня оказался прижатым к кровати, а сверху нависал Женя — тоже ускользнуло из внимания. Просто в какой-то момент всё резко сменилось: вертикаль — на горизонталь, настороженность — на доверие. Короткие поцелуи рассыпались по шее, ложбинке между ключиц. Иногда губы сменялись лёгким прикосновением зубов, не больно, но ощутимо. Достаточно, чтобы оставить на коже неглубокие, тёплые следы. Они сойдут только через пару дней, но Ваня был бы даже не против, если бы остались навсегда. Для Бокова видеть его таким — растрёпанным, раскрытым, трепетным до дрожи — было чем-то сродни чуду. Одному из тех, о которых он слышал, но не особо верил. Просто наблюдать, как Ваня тихо извивается под ним только от поцелуев, это была пытка. Приятная, но всё равно пытка, даже для такого выносливого и сдержанного человека, как Женя. Руки мягко и терпеливо скользили по телу, изучая его изгибы, будто Женя хотел выучить их наизусть. Кончиками пальцев он, почти невесомо, словно кистью, выводил по коже невидимые узоры — линию за линией, кружевом из тепла и дрожи. Глухой жар внизу живота мешал сосредоточиться, с каждой секундой только усиливаясь. Но Женя и не спешил. Он будто намеренно затягивал каждое касание, наслаждаясь тем, как Злобин постепенно перестаёт контролировать дыхание, движения, мысли. Ваня, по сути, уже и не был здесь — он где-то далеко, в другом, лёгком, туманном мире. Мире, где остались только Женя, прикосновения и короткие вспышки удовольствия. Пальцы крепко вцепились в старую белую простынь, как в якорь, чтобы не потеряться окончательно. Но даже она не спасала — его медленно уносило. Очередной поцелуй — глубокий, настойчивый, не дающий даже шанса спрятаться. Где-то в этом вихре ощущений ремень тихо лязгнул, расстёгиваясь. Одно небрежное движение — и лишняя одежда осталась позади. Полностью. *** Расплывшись в довольной улыбке, Ваня внезапно расплакался, уткнувшись в подушку рядом с уже молча курящим Женей. Слёзы текли легко, почти бесшумно — не от боли, а от чего-то распахнутого, большого, что просто не вмещалось в груди. Облегчение, растерянность, тепло. Именно в этот момент Злобин понял: ему до одури нравится душа Женьки. Сложная, неровная, поломанная в каких-то местах, но настоящая. Без фальши, без прикрас. — Жень... я...люблю тебя, — прошептал он почти не слышно, кладя голову на плечо мужчины, аккуратно, будто боялся спугнуть. И плевать, что сам только что едва понял, что сказал. Это ощущение — что так надо, что это важно, что наконец-то — было сильнее любых сомнений. —Tu es un idiot, Vanya. — хмыкнул Боков, но не зло. Скорее с тихой усмешкой, будто знал это и без слов. Он затушил сигарету о старую тумбочку, приподнялся и щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в мягкую, вязкую темноту. А они — в долгий, наконец-то спокойный сон. Первый за многие месяцы.