Все, что мне нужно
22 июня 2025 г., 04:42
Приглушенный свет осторожно проскользнул через белые шторы, мягко ложась на пол, на подоконник и на рыжего кота, который тихо сопел на соседней подушке. Электронные часы, стоящие на тумбочке, мигали сонливой цифрой 6:00, но Сону проснулся сам, без помощи будильника. Последний месяц его тело поднималось согласно своему выдуманному графику, который менялся день ото дня по необъяснимой логике.
Окно было приоткрыто, пуская по оголенным ногам мартовскую прохладу. Зябко, но Сону все равно проигнорировал стоящие рядом с кроватью плюшевые тапочки и еле слышно пошлепал до кухни босиком. Рэй, тот самый подлиза с белыми полосами на лбу, тут же поднялся с подушки и оживленно побежал следом. По утрам он всегда мурчал, как только заведенный двигатель, обволакивая всю квартиру этим успокаивающим звуком.
— Приятного аппетита, Рэй, — Сону мягко улыбнулся, насыпав коту корм в круглую керамическую миску. Даже больше, чем обычно, чему усатый был, несомненно, рад. В знак благодарности он мягко ткнулся своей вытянутой мордочкой в ногу хозяина, пару раз обтерся всем телом вокруг и, наконец, приступил к завтраку.
Уставший взгляд упал на белый электрический чайник. Ким несколько секунд смотрел будто сквозь него. В голове — звенящая пустота. Вероятно, просто еще не проснулся. Помотав головой, он нажал на кнопку включения, и чайник тихонько зашумел. Нужно заварить кофе. Однозначно.
Сону облокотился спиной о столешницу и потянулся в карман свободных домашних штанов, чтобы достать телефон. Ни одного звонка, ни одного сообщения. Безумно непривычно для одного из сильнейших кардиохирургов своей клиники, однако ему, как говорят, нужно радоваться ленному спокойствию в отпуске. Он уже две недели как не появлялся на работе. Только изредка писал коллегам, чтобы узнать, как себя чувствуют прооперированные им раннее пациенты.
Сону всегда с невероятным трепетом относился к тем, чьи сердца ему доверили «починить». Мягко говоря, это не особо профессионально, настолько сильно переживать за своих пациентов. Ему об этом говорили не раз, особенно когда что-то шло не так гладко, как хотелось бы. Однако в какой-то момент всем просто пришлось смириться с упрямством и слишком доброй натурой доктора Кима, что всегда рвался позаботиться о ком угодно, кроме себя.
Цветы в глиняных горшках на подоконнике предательски продолжали вянуть. Совершенно непонятно, что с ними было не так: температура подходит, земля пригодная, воды и не много, и не мало. Пока чайник торопливо закипал, Сону в очередной раз бережно полил каждое растеньице и едва коснулся пожелтевших листков фикуса в наивной попытке приободрить их. Он совершенно не умел бросать — ни живое, ни мертвое.
Бурление в чайнике достигло точки максимума, кнопка выключения звонко щелкнула, и кухня вновь погрузилась в умиротворенную тишину раннего утра. Суббота, большинство людей еще спит, машин на улице — минимум. Рэй уже доел утреннюю порцию корма и вился вокруг ног Сону, будто не видел его целую вечность, пока тот заливал в кружку кипяток.
На дне — две ложки растворимого кофе с горкой, на ободке — затупившийся скол. Откуда и когда он вообще взялся? Ким не стал заливать черную ядерную смесь молоком, делая первый глоток и даже не морщась. Он сразу пошел к винтажному проигрывателю, что стоял на темно-сером комоде рядом с кривоватой стопкой винила. Старая пластинка лежала поверх других, как будто ждала. Чуть замершие пальцы нашли ее легко, по памяти. Легкий треск, чуть затяжной хрип иглы — и по комнате разлилась All I Need в исполнении Radiohead.
Он не слушал ее так давно.
Но именно от нее с первых аккордов глубоко внутри что-то надорвалось. И потянуло за собой. Назад.
****
Бар «Black Holes», несмотря на свое завораживающее название, внезапно обволакивал почти домашним спокойствием. Тусклый свет, низкие мягкие диваны и длинная барная стойка из темного каштана, а на стене напротив — граффити с текстом «Exit Music». Какой-то фанат Radiohead явно не удержался и своей рукой дописал «For a Film», однако другой остроумный посетитель зачеркнул «a Film», оставив свою авторскую загадку в «Exit Music For…». Для кого? Или чего? В общем, каждый мог отследить целую историю одной стены в малоизвестном баре, что спрятался от назойливых взглядов в узких переулках Сеула. Сону пришел туда после смены в клинике глубоко за полночь, больше по инерции. Просто не хотелось возвращаться домой, где удушающие, как угарный газ, мысли заполнят черепную коробку до отказа внутренней системы функционирования. Скинув с головы капюшон серой толстовки, он выбрал дальний угол за стойкой и теперь уже заказывал третий джин с горьким тоником. По существу, врачам, еще и кардиохирургам, пить часто и тем более много нельзя. К счастью, Сону такое желание никогда и не испытывал. Конечно, день был тяжелым (вообще — чертовски тяжелым, вот только доктор Ким такое добровольно не признает), но не из тех, что зовут в беспробудный запой. Просто усталость взяла вверх. Такая противно серая, вязкая. Нервная система начала жалко проигрывать, давать сбой, и в итоге тонкие пальцы сами время от времени находили кожу у ногтей. Теребили ее, сдирали, до яркой красоты. Порой до крови. Но Сону почти успешно останавливал себя, снова и снова. Поставив перед молодым человеком стакан со льдом, молчаливо уставший бармен вернулся к ленивому натиранию вымытых бокалов. Заведение было почти пусто, но из последних сил продолжало работать до последнего гостя, коими были парочка засыпающих на мягких диванах завсегдатаев и сам Сону. Наверное, этот татуированный бармен ненавидит каждого из них, мечтая скорее оказаться дома в мягкой теплой постели. Хотя, быть может, ему просто плевать. Сону медленно пропустил аккуратные худые пальцы через густые и, несмотря на частые обесцвечивания, невероятно мягкие пшеничные волосы. Прикрыв глаза, он слегка взъерошил их и наконец сделал первый глоток нового напитка. Алкоголь приятно обжигал глотку и неустанно пытался вытолкнуть вставший поперек горла ком усталости. Теплые подушечки пальцев согревали стакан, оставляя под собой конденсат, пока неторопливо таящие кубики льда бились о начищенные стенки. — У меня есть теория, — внезапно раздался чей-то глубокий голос совсем рядом, прямо с правого бока. — Если человек приходит в бар один, значит, у него внутри что-то треснуло. Сону резко развернул голову в сторону говорящего и чуть нахмурился, чтобы установить фокус. Парень, занявший соседний стул, выглядел так, словно попал сюда из параллельной вселенной. Не иначе. Стройный и с идеальной осанкой, как профессионально вычерченная линия. Черная атласная рубашка, без единой складочки — явно дорогая. Длинное черное пальто сложено на спинке стула так, будто его бережно и с ювелирной осторожностью положил невидимый ассистент. Тонкие пальцы отбивали какой-то свой ритм по деревянной столешнице. Красивый. Статный. Сону, что сидел в потрепанной годами толстовке, из-под которой выглядывал ворот белой футболки, и обычных черных брюках, стало немного стыдно. Даже не рассчитывая на скорый или как таковой ответ в принципе, незнакомец выудил из кармана классических брюк с выглаженными стрелками пачку Marlboro. Без лишних вопросов закурил. Черные, как затянутое тучами небо по ту сторону размытого окна, волосы аккуратно уложены и надежно закреплены гелем, кольца на трех пальцах — из серебра. Взгляд — внимательный, но совершенно не давящий. — Это рабочая гипотеза? — осторожно усмехнулся Сону. — Уверен, что так и есть. Я инженер. Привык все измерять с придирчивой точностью, — кольца при легком движении его руки коротко сверкнули в тусклом свете свисающих с потолка ламп. Его лицо выглядело, несомненно, уставшим, но точно не потрепанным. По наблюдениям Сону, он больше походил на человека, который удивительным образом умеет держать себя в руках. Даже на краю пропасти, одной ногой шагнув ей навстречу. Внезапно философичный незнакомец выдержал паузу и глубоко затянулся. Его глаза цвета свежезаваренного эспрессо медленно сомкнулись в неприкрытом удовольствии. Будто он прожил весь этот непростой день ради этого момента, когда бледные губы наконец зажмут меж собой сигаретный фильтр. — Тогда вы не совсем правы, мистер инженер, — несколько самонадеянно хмыкнул Ким, наблюдая за молодым человеком с каким-то несвойственным, почти детским интересом. — Вообще-то… — Пак Сонхун. Меня зовут Пак Сонхун, — нагло перебил его теперь уже не такой уж и незнакомец, выдохнув облако дыма через другое плечо, в противоположную сторону от Сону. Немножко от джентльмена у него все-таки что-то есть. — Хорошо, нетерпеливый Пак Сонхун. Меня зовут Ким Сону, я кардиохирург, поэтому точности мне тоже не занимать. И трещин у меня никаких нет. Просто тяжелый день на работе, — градус выпитого вытащил из Сону внезапную откровенность, чем он где-то на задворках своего полутрезвого состояния остался недоволен. Совсем не в его духе, но этот некий Пак Сонхун слишком ловко вырезал заточенным ножом едва ли скрываемый интерес. А еще от него самого пахло крепким алкоголем, хотя он только что ввалился в этот бар с улицы. С кончиков темно-кофейных волос все еще изредка соскальзывали холодные дождевые капли. — И часто ты так пристаешь к незнакомцам? — Сону вопросительно изогнул бровь и слегка поморщился после очередного глотка джина, что смешался с горьковатым сигаретным облаком и тонким, но достаточно уловимым, чтобы закрепить тупую ассоциацию, шлейфом дорогого парфюма Сонхуна. — Только к тем, кто сидит, как будто держит на себе потолок, — беззаботно пожал плечами Пак и одернул задумавшегося бармена, чтобы тот наконец вспомнил о своей работе и налил ему бокал виски. — Странный комплимент. — Зато правдивый. Тишина между ними будто обрела звук — с тихим щелчком иглы проигрывателя, когда Сону вдруг наклонился вперед и потянулся к стоящей неподалеку коробке с пластинками. Этот бар славился не только своими крепкими коктейлями и тусклым, но уютным светом. В узких кругах он имел особую ценность за то, что каждый посетитель мог выбрать винил по настроению. Правда, таких любителей «раритета» становилось все меньше, не вызывая никакого ажиотажа. Вот так темно-алый проигрыватель мерно жужжал в углу стойки, готовый к любому откровению. — Давай сыграем в честность. У каждого ведь есть песня про любовь, — вдруг выдохнул вместе с сигаретным дымом Сонхун, когда перед ним наконец поставили стакан с янтарной жидкостью. Сону молча кивнул. Он не совсем понимал, почему Сонхун вообще решил поговорить, еще и именно с ним. Еще и на такие странные темы. Наверное, он знатно выпил до прихода сюда. Возможно, его сегодня бросили, поэтому он напился и начал рассуждать о высоком-любовном с тем, кого с вероятностью в девяносто процентов никогда больше не встретит. Сжав в зубах сигарету, он мягко забрал из рук Кима коробку, из которой торчала целая куча самых разных обложек, от Depeche Mode до Joy Division. В этот момент кончики его пальцев едва коснулись бархатной кожи Сону, неосознанно пустив по ней несколько коротких электрических разрядов. — Nirvana… Muse… The Smashing Pumpkins… — перебирая пластинки, он читал названия вслух, как будто прицениваясь. — О, — уголок его губ победно дернулся вверх, когда пальцы достали желтую обложку с облупленными краями. — Вот она. Моя. Он осторожно поставил пластинку на проигрыватель, и уже через секунду раздались первые гитарные рифы — острые, рваные, как нерв. Sucker love is heaven sent. You pucker up, our passion's spent. — У меня — Every You, Every Me. Placebo, — Сонхун выдохнул дым в сторону проигрывателя. Выглядел так, будто он точно был в своей тарелке: немного театральный, немного остроумный и при этом — почему-то до предела честный. В то время как Сону невольно сжался изнутри. — Новизна чувств и привязанность к человеку исчезают, как только вы сближаетесь. Брайан Молко говорил, что, вероятно, это песня обо всех тех, кто имел неудовольствие спать с ним, — Ким безрадостно пожал плечами и утопил взгляд в своем стакане. Лед медленно таял на самом дне, оставляя после себя мутную воду. Можно подумать, что врачи — жуткие зануды, которые не погружены ни во что другое, кроме медицины. Однако у Сону была другая, не менее сильная и значимая страсть — музыка. Рок-музыка. У многих его друзей, знакомых и коллег данный факт вызывал внутренний диссонанс как минимум из-за достаточно миловидной внешности Сону. Тяжело представить, что этот худощавый юноша, абсолютно не выглядящий как человек, которому вот-вот стукнет 30 лет, с мягкими блондинистыми волосами и чуть пухлыми щечками, может на ежедневной основе слушать что-то настолько меланхолично тяжелое. И целыми днями зашиваться в операционной. — Ого, ты даже историю трека знаешь, — Сонхун с уважением в своем развязном тоне поджал губы и согласно покивал головой. Пряди его смольных волос закрыли поблескивающие под градусом глаза. — Пару часов назад я в очередной раз поставил точку в очередной любовной истории. Вероятно, отношения — не мой формат. До них вроде все было вполне себе лирично-метафорично, а потом… — его губы скривились в несдержанной неприязни, брови сошлись к узкой переносице. В продолжении его рассуждения не нуждались. Диагноз и так поставлен, даже ним самим. — Значит, ты один из тех, кто принимает глупые интрижки за влюбленность, — безрадостно парировал Сону, проведя пальцем по краю опустевшего стакана. — Сначала бурный роман, потом — пустота. Как будто чувства выдыхаются быстрее, чем успеваешь их осознать. — Так ты эксперт по людям, которые не умеют любить? — Сонхун слегка дернул головой так, чтобы убрать челку с лица, и уперся обоими локтями в стойку. Положив подбородок на раскрытую ладонь, он с неподдельным интересом рассматривал спокойное, почти отрешенное лицо Кима. — Нет, — Сону наконец поднял глаза, встретившись с выжидающим взглядом Хуна. — Я просто тот, кто остается, когда новизна изживает себя. Тишина повисла между ними. Густая, как дым от сигарет Сонхуна. Внезапно он слишком явно ощутил легкий укол. Не в сердце. Скорее в груди, где-то ближе к легким, как будто вдохнул никотиновое облако слишком глубоко, что вот-вот зайдешься в приступе кашля. Слова Сону прозвучали не как признание, а больше как приговор. Без обвинений из невидимого зала суда по делам любовным, без упреков. Просто факт. Такой точный, что стало неуютно. Cuz there's nothing else to do, Every me and every you. Пак отвел взгляд и в очередной раз прокрутил кольцо. Подушечки пальцев машинально нащупали знакомые выемки — его личный, всегда доступный коупинг-механизм, помимо сигарет, алкоголя и переработок. Вероятно, он просто не привык к тому, что кто-то умеет называть вещи такими словами. Не громкими. Не претенциозными. Настоящими. Сону не выдержал игры в гляделки первым — слегка поморщился, будто обжегся от собственных слов, и опустил глаза обратно в деревянную столешницу. Бармен поставил перед ним новый бокал, и он машинально взялся за него обеими ладонями, чтобы согреться, хотя напиток был холодным. — У тебя ведь тоже есть песня, — негромко сказал Сонхун, выпрямляясь, и снова полез к своей пачке Malboro, покоившейся рядом со стаканом. — Я чувствую. По тебе видно. Сону тихо усмехнулся. Коротко, почти незаметно. — Есть, — он сделал несколько глотков джина подряд, поморщившись от обжигающей горло горечи. Будто оттягивал момент. Подушечки нащупали заусенец возле ногтя, но, несмотря на свою вредную привычку, не стал его отрывать — просто провел по нему пальцем, будто пытаясь стереть след внутреннего напряжения. Потом все-таки протянул руки к коробке. Его движения были гораздо более внимательными, чем у Сонхуна, почти бережными — будто он не просто перебирал пластинки, а кого-то осторожно будил. — Вот, — тихо сказал он, доставая почти безупречный винил с яркой обложкой — радуга, но ядовитая, токсичная. Похожа на те, что обычно расплываются пятнами в лужах. — Radiohead. In Rainbows. А если быть точнее, то All I Need. Он даже не посмотрел на Сонхуна — просто подошел к проигрывателю, сменил отыгравшую пластинку с Placebo на свою и осторожно опустил иглу. I'm the next act Waiting in the wings. Музыка окутала бар мягко, как старый любимый плед. Атмосфера стала гуще, создавая ощущение, словно туман вползал между бутылками за стойкой. Сону вернулся на свое место, и их взгляды, поддетые легкой дымкой усталости и опьянения, встретились вновь. Откровенный диалог продолжался между строк: в каждом случайном соприкосновении плеч, в каждом внимательном взгляде. — Тоже не из веселых, — Сонхун медленно затянулся и через пару секунд выдохнул, не отрываясь от вращающейся виниловой пластинки. Его кольца тихо постукивали о стекло бокала, слабо мерцая в тусклом свете пыльных ламп. — Она же про зависимость, да? — Нет, — Сону качнул головой. — Ну… Точнее не совсем. Для меня эта песня не о том, что любовь — болезнь, которую надо вылечить. Скорее, она о том, что ты просто… Нуждаешься. Не можешь без. Даже если не взаимно. Даже если это жрет тебя изнутри, — он говорил ровным тоном, но пальцы неосознанно сжались на стакане сильнее. Сонхун это тут же заметил. — Ты любишь, потому что не можешь не любить. Не выбираешь. Не контролируешь. Просто… Ждешь, чтобы хоть раз она обернулась к тебе лицом. Вот и я так: не убегаю, когда становится больно. Просто остаюсь. Даже когда это убивает. I am all of the days That you choose to ignore. Сонхун промолчал. Потом прищурился и сделал последнюю затяжку, прежде чем вдавить дотлевающую сигарету в стеклянную пепельницу. Именно в этот момент он осознал страшную правду — перед ним сидел человек, способный любить. По-настоящему. Беззаветно. До саморазрушения. И это пугало куда больше, чем все его собственные мимолетные связи вместе взятые. I am a moth Who just wants to share your light. — Это звучит... Страшно. — Так и есть, — подтвердил Сону, не пытаясь скрыть улыбки. Она вышла уставшей, почти обреченной. — Особенно, если тебя всегда больше, чем другого. You are all I need. You are all I need. В этот момент музыка звучала громче всего вокруг. Даже громче собственных мыслей. Как будто кто-то где-то уже написал всю их будущую историю — и оставалось только дослушать ее до конца. Когда отзвучали последние аккорды, они оба замолчали, словно не хотели нарушать тишину, возникшую после. Сону смотрел на кружки света от ламп на потолке, Сонхун — в полупрозрачные кусочки льда в своем стакане. — Ну и загрузились мы с тобой, — хмыкнул Пак, откинувшись на спинку барного стула. — Зашел на пару бокальчиков виски, а в итоге узнал, что у меня эмоциональная импотенция, а ты — человек-мотылек, готовый сгореть за чужой свет. Сону фыркнул, но не сдержал глупой улыбки от своеобразных сравнений. Даже немного прикрыл глаза, как будто на мгновение отступила та глухая тяжесть, которую он нес в себе весь вечер. Или последние месяцы. — Извини, — Сонхун поднял руки в знак того, что сдается. — Я, кажется, не умею правильно шутить. Инженер же. Мне не особо привычно с людьми разговаривать — чаще с чертежами и по работе. — Ну, у тебя получается не так уж плохо, — Сону позволил себе чуть расслабиться, наблюдая за тем, как бармен вновь наполняет их стаканы. Интересно, сколько странных разговоров он слышал за все время работы? — Думаю, чертежам бы понравилось. — Конечно. У чертежей нет чувства юмора и выбора, — Сонхун чуть подтянул идеально выглаженные манжеты своей рубашки, которая сидела на нем слишком официально для этой расслабленной обстановки, где можно курить прямо в помещении и самому ставить любую пластинку из коробки. Казалось, он и сам это понял, поэтому поморщился. — И вообще. Я не особо фанат носить такое. Сегодня просто была деловая встреча. А так — толстовка, кеды, кожанка — и пошел. — Подлецу все к лицу, — Сону коснулся пальцами стакана, разбалтывая полупрозрачную жидкость по стенкам. — Это ты сейчас мне комплимент сделал или обозвал? — прищурился Сонхун, но в его голосе не было ни тени обиды. Скорее — какая-то осторожная игривость, как будто он все проверял, не перешел ли чужую черту безопасности. — А ты догадайся сам, — Сону поднял взгляд на Сонхуна, и на его губах неторопливо расцвела полуулыбка. Почти такая же, как в операционной после удачной детской операции — легкая, усталая, но искренняя. — Ладно, будем считать, что комплимент, — снисходительно протянул Пак и поставил локоть на стойку, подпирая подбородок. Его пальцы вновь начали крутить кольцо на свободной руке — привычное движение, как у шахматиста, перебирающего возможные ходы. — Хотя я не уверен, что в толстовке выгляжу хотя бы на половину столь… М-м-м… Располагающе. Как ты с этим взглядом, будто мир тебе давно осточертел. Сону сдержал смешок, но уголки его глаз все же чуть дрогнули. — Ты не поверишь, но я недавно от ребенка услышал: «доктор, у вас лицо, как у моего зайца». Она тогда держала в руках игрушечного зайца с самой грустной физиономией, что есть на планете. И это был комплимент, если что, — они оба неловко рассмеялись, а Сонхун даже прикрыл лицо ладонью, чтобы не выдать такого очевидного восторга от комплимента юной пациентки. — Ну… Если бы ты был животным, то точно котом. Спокойным. Мягким. Но с когтями, — Сонхун ехидно прищурился на крайней фразе и с довольной улыбкой потянулся к обновленному барменом стакану. Наверное, это будет последний заход, чтобы более-менее спокойно дойти до дома и при этом сохранить достоинство. Все-таки возраст уже не тот, как в университете, когда можно было напиться в дрова и скинуть ответственность за свое отключившееся тело на более трезвых одногруппников. У Сонхуна это была частая практика. — У меня, кстати, действительно есть кот. Рэй. Рыжий, безумно ласковый и любитель поесть, — Сону с теплой улыбкой прикрыл глаза, вспоминая своего любимого усатого малыша, который так-то уже давно не тот страшно худой котенок, которого он подобрал у остановки рядом с домом. — Рэй, как «луч» с английского? — переспросил Сонхун, приподняв бровь с едва заметной ухмылкой. — Ты, я смотрю, способен придать смысл даже имени питомца. У меня в детстве был кот, но я звал его просто «Углем» из-за черной шерсти. Они рассмеялись в унисон. На этот раз — не вымученно, не нервно. Просто так. Как будто для этого и пришли сюда. — У меня с Рэем особая связь, потому что я забрал его в ливень из-под лавочки на автобусной остановке. Тогда он был безумно худым, грязным и никому не нужным, а теперь я не представляю себя без него. Всегда тороплюсь домой из-за него и переживаю, как он там, когда долго не прихожу. Как сейчас. А он, вероятно, просто ждет еду, — Сону снова нежно улыбнулся, совсем не обижаясь на подтекст. На этот раз его глаза блестели мягко, как огонек ночника в темной комнате. — Хотя иногда мне кажется, что он чувствует больше, чем некоторые люди. Особенно в те вечера, когда я возвращаюсь с работы и просто сажусь на пол. Он всегда подходит. Ничего не требует, даже еды. Просто сидит рядом. — Славно, что тебя всегда ждет солнечный лучик дома. Даже если ради кормежки, — усмехнулся Сонхун и небрежно стряхнул пепел в пепельницу. Сону едва ухватился за тень легкой зависти в его голосе. — Ну что, доктор Ким. Сыграем в следующий раунд? Предлагаю поставить что-нибудь повеселее, чтобы бармен не подумал, что мы собираемся тут либо в петлю, либо под венец. Сонхун с улыбкой (черт возьми, настолько красивой улыбкой, что Сону невольно закусил щеку изнутри) вновь потянулся к коробке. Он наверняка чувствовал спиной, как Ким с детским интересом наблюдал за его отчаянными поисками нового винила. На этот раз он выудил пластинку в черной обложке, на которой вытянутая рука держала красную гранату в форме сердца. American Idiot — седьмой студийный альбом Green Day с любимой многими Boulevard of Broken Dreams. Их бокалы звонко ударились друг о друга в коротком, но искреннем тосте Сонхуна за их знакомство. И тогда они говорили обо всем: о том, как они решили связать свои жизни с этими профессиями, о хобби, друзьях нынешних и оставшихся в прошлом, о любимых местах и временах года, о том, каким раздолбаем Сонхун был в школе, хотя сейчас держит под контролем 101 дело из своего фантомного планера в голове, а Сону обязательно ведет свой ежедневник, иначе точно забудет что-то до ужаса банальное. Главное — не забыть сам ежедневник. Казалось, что они бурно обсуждали свои совершенно разные жизни не больше получаса, но на самом деле за окном, несмотря на тяжелые свинцовые тучи, уже светало. Когда дождь стал затихать, Пак как раз допил остатки своего виски, поставил бокал на стойку и повернулся к Сону чуть ближе. Он теперь почти не отводил глаз. Сону сам заметил, что в Сонхуне не осталось той холодной отчужденности. Лишь легкое напряжение — не дискомфортное, а скорее... Новое. Как будто Пак впервые позволял смотреть самому и заглядывать другому немного глубже, чем он привык. Сону, заказавший напоследок текилу, провел пальцами по краю стакана, будто хотел стереть с него невидимую пыль. Несколько удивленный врачебной стойкости, Сонхун перевел взгляд вниз и вдруг задержался на худощавых руках. Несколько секунд он просто молчал, наблюдая, как Сону почти любовно оглаживает подушечками пальцев начищенное стекло. Только потом негромко сказал: — Ты всегда так? Сону приподнял бровь. Он не сразу понял, о чем идет речь, но проследил за взглядом Пака и едва заметно вздрогнул, когда понял, что тот разглядывает его руки. Кожа вокруг ногтей была слегка покрасневшей, местами — надорванной. Старые ранки затянулись, но свежие, мелкие, все еще выдавали вредную, жутко раздражающую привычку. Он тут же попытался убрать руку, но Сонхун мягко перехватил ее, коснувшись тонкого запястья. Не чтобы удержать. Скорее, чтобы не позволить спрятаться. Сону про себя отметил, что, несмотря на количество выпитого, у Пака все еще были холодные, почти ледяные руки. — Это с работы? — все так же спокойно спросил Хун, пытаясь разглядеть на лице Сону ответы на все свои вопросы. Даже на те, которые вертелись в голове, но не слетали с губ вслух. — Нет, это… — тяжело выдохнул Ким, чуть мотнув головой и опустив взгляд. — Когда нервничаю. Или думаю слишком много. Или не могу заснуть. Сонхун не ответил сразу. Просто чуть сильнее сжал его аккуратное запястье, большим пальцем обвел выступающую косточку. Жест абсолютно неосознанный, за которым не кроется ничего, кроме внимательности. И заботы, которую сам он, возможно, не привык проявлять. — Странно, — тихо сказал он, будто самому себе. На заднем фоне кто-то в очередной раз сменил пластинку, поставив что-то из репертуара The Smiths. Мелодичное, растекающееся приятным теплом где-то глубоко в груди. Или дело не в исполнителе? — У тебя руки хирурга, точные, спокойные. А внутри все время так тревожно, что ты сам терзаешь их. — Я могу уверенно держать скальпель, но не себя, — Сону чуть усмехнулся. Грустно, будто почти извинялся. — Парадокс, — кивнул Сонхун. — Но красивый. Он медленно отпустил руку, хотя взгляд так и не отвел. И в этой паузе вдруг стало ясно, что за их вечерними шутками, странными, но зачем-то откровенными признаниями и игрой в музыку прячется что-то куда более хрупкое. Что-то, что сложно назвать. Но им обоим очень легко почувствовать. Сону в очередной раз звонко засмеялся. Так ярко, что Сонхуна будто в секунду перенесло из промозглого марта в жаркую середину июля. Внутри, кажется, что-то дрогнуло. И проигрыватель снова мелодично зажужжал.
