Синкопа контроля

Он держался из последних сил. Вниз не смотрел, но ощущение было, будто он пытается не дать вывалиться внутренностям через рану внизу живота. И как он мог так подставится. Не мальчик уже, тридцать шестой год топчет эту землю. Девятнадцать из них он сначала был правой рукой, а потом и лидером клана. Да, с шестнадцати лет он решает, кому жить, а кому раскидывать кишки по полу. Как и он сам сейчас. Кривая болезненная ухмылка одним уголком губ расчертила лицо. Нет, он донесет себя до квартиры того омежки, он справится. Не зря лучший молодой хирург местной больницы. Конечно, вполне возможно, даже очевидно, что квартира – не операционная, но сейчас это его последний вариант. В больницу нельзя, его слишком быстро найдут. Сейчас лучше, чтобы все, даже Чонгук-и, думали, что его порешили. Старый консьерж спит так крепко, что его и взрывом не разбудишь, не то что привалившимся к дверям лифта телом. А потом и рухнувшим прямо в него. Ну что ж, до этажа можно и так доехать. Только ноги нужно подгрести, чтоб двери закрылись... Главное, не закрывать глаза. От лифта ещё до квартиры доползти надо. Хотя что значит «доползти». Доползти он смог только до коврика, а дальше надо встать – звонок выше. Или ну его... Удар. Второй. Главное кишки не растерять на когда-то бежевом коврике. Уже давно заполночь, он точно не знал, сколько времени шёл. – Кто там? – сонный хриплый голос. – Чимин...

~ • ~

«Пожалуйста, Темин-и, он же умрёт!» «Я смогу, рана глубокая, но не смертельная, нужно зашить» «У меня же нет инструментов и медикаментов. Нужны антибиотики и...» «Тише, тише, это обезбол, сейчас станет легче» Он помнил лишь обрывки фраз. Голос. То тревожный, то обволакивающе нежный. Кажется, чувствовал пальцы, которые откидывади челку. Укол шприца. Огнем горевшие внутренности уже воспринимались как белый шум, как что-то постоянное. Холод. «Местной анестезии будет мало» «Знаю.. но если он не очнётся...» Как-то же он умудрился дотащить свое умирающее тело до квартиры, не потеряв (вроде) и сантиметра кишечника, и тут смож... Кажется, кричал он. А потом сознание заволокло пеленой и он провалился в блаженное забытьё.

~ • ~

Тишина. Он очнулся от ощущений. Не боли – её теперь было меньше, скорее, ноющий пульс под повязкой, как глухой отзвук недавней агонии. Но ощущения были – постель мягкая, воздух свежий, а рядом – чужое дыхание, ровное и тихое. Открыл глаза. Потолок был чужим, светлым, с неярким узором в углу. Где-то вдали шумел дождь. А ещё ближе – сладковатый запах, чуть-чуть горьковатый на вдохе. Но пахло не просто чем-то сладким, а в перемешку с запахом.. медицинского спирта? Цветы и спирт. Медицинская чистота и феромон. Омега. «Чимин!» Да, он сопел прямо над ухом, сложив голову на скрещенные руки. Повернуть шею было, конечно, испытанием, но оно того стоило. Ладони были сжаты в кулачки, губы надуты, а глаза закрывала спадающая светлая челка. Парень явно сидел на стуле около кровати, но не выдержал и слегка прилёг. И уснул. Учитывая пробивающийся через плотные портьеры свет, наступило утро. Он надеялся лишь, что следующего дня, а не спустя, допустим, неделю? Омега. Лёгкий цветочный аромат укутывал, словно невесомое покрывало в прохладную летнюю ночь. Он глубоко вдохнул, пытаясь задержать в легких запах подольше. Чимин понравился ему буквально с первого взгляда, с первого вдоха, с первого всего. Он уверенно объяснял, что с Чонгуком теперь все будет нормально, что, конечно, стоило ехать в больницу сразу, а не ждать осложнений. Но мелкий засранец будет в норме, а пока он отходит от наркоза в реанимации. А Юнги думал в тот момент не о брате, а о том, нравятся ли этому очаровательному хирургу омеги. Потому что он им был. Ведь не мог успешно руководить огромным бизнесом омега. Не мог мирно сосуществать и с мафией, и с полицией омега. Не мог держать в узде столько альф омега. Ведь отец всегда говорил, что старший сын не достоин, не мог управлять делами, потому что омега. А Юнги мог. И скрывал свою сущность подавителями, которые колол себе с шестнадцати. И связями с омегами, которые подписывали очень серьезный контракт о неразглашении. Ведь всё тот же отец говорил, что он должен был родиться альфой, если даже трахаться предпочитает с омегами. Что его сын бракованный, а Юнги лишь смеялся ему в лицо. Но всё это – на костях. На боли. Отец снова и снова кричал это пьяным голосом: «Ты должен был быть альфой! С твоими мозгами, с твоей хваткой! А ты кто? Омега! Мудацкая ошибка!» Юнги смотрел на Чимина, и внутри что-то медленно, но настойчиво давило под рёбрами. Он не должен был сюда приходить. Не должен был уползать к Чимину, истекая кровью, полагаясь на его доброту. Не должен был втягивать его в это. Но у него не осталось вариантов. Он снова воскресил в памяти того Чимина. Хирурга. Тогда он подумал: красивый. Сильный. Пахнет, как лето на изломе. И, кажется, тогда впервые за долгое время захотел остаться. Но он не имел на это права. Вся эта его сила – хрупкий хрустальный замок. Достаточно одного падения. Одной раны. Одного Чимина, который узнает – и посмотрит по-другому. Юнги прикрыл глаза. В груди что-то сжалось. «Зачем ты остался со мной? – хотел он спросить. – Неужели не боишься испачкаться?» Но Чимин всё так же дышал ровно, и от его присутствия становилось… не легче. Но тише. И, может быть, впервые за долгое время Юнги позволил себе просто лежать. Не думать, как выбраться. Не строить планов. Просто быть. Он чуть пошевелился – и Чимин сразу вздрогнул, поднял голову. Лицо у него было сонное, волосы растрёпаны, глаза ещё не до конца сфокусировались. – Ты… ты очнулся, – прошептал он. – Как ты себя чувствуешь? – Лучше, чем ожидал, – хрипло выдавил Юнги. Голос был шероховатым, в горле пересохло. – Не думал, что снова увижу тебя, честно говоря. Улыбка у Чимина вышла неловкой, напряжённой. – А я не думал, что ты рухнешь у меня на коврик в три часа ночи, весь в крови. Ты сам мог истечь, пока добрался ко мне. С ума сошёл? Юнги прикрыл глаза, но на губах мелькнула тень ухмылки. – Я знал, куда ползу. К единственному омеге, которому хоть чуть-чуть доверяю. Он открыл глаза и поймал взгляд Чимина. Тот смотрел на него долго. Тихо. Ни капли страха – только усталость и... что-то ещё. Сочувствие? Злость? Нежность? – Никто не должен знать, что я выжил, – тихо сказал Юнги. – Пока что. Чимин кивнул. Не спрашивал, почему. Видимо, понимал. Он был слишком умным, чтобы не догадываться, с кем связался. – Тебе нельзя вставать. Ты потерял слишком много крови. Я зашил, обработал, дал антибиотики и обезбол. Но если будет инфекция –… – Тогда я снова к тебе приползу, – усмехнулся Юнги. – Только, может, на этот раз мне не придется валяться на коврике. Чимин фыркнул, чуть склонив голову. – Это зависит от того, сколько крови ты на него прольёшь. – А потом более серьезно: – Если все быстро заживёт, швы можно будет снять через неделю. Сегодня отдохни, но завтра нужно будет встать. Ходить понемногу. Молчание повисло между ними на несколько долгих вдохов. Потом Юнги сказал, уже тише: – Спасибо, Пак Чимин. В долгу. – Не люблю долги, – отозвался Чимин, вставая со стула. – Особенно от тех, кого могут за этот долг прирезать. Он направился к кухне, но, остановившись в дверях, обернулся. – Лежи. И не думай умирать. У меня, между прочим, отпуск. И исчез за углом, оставив Юнги с лёгкой улыбкой на губах и странным, непрошеным ощущением в груди: будто впервые за много лет он не был один.

~ • ~

Тьма нависает плотно, будто ватное одеяло. Воздух в комнате густой, тяжёлый, дышать трудно. Юнги чувствует, как что-то ползёт под кожей – липкое, пульсирующее, как волна раскалённого дыма. Он открывает глаза. Стены тают. Постель горит. Тело не слушается. – Бляяяяяя... – сипит он. Гордо першит, будто после крика, которого не было. Он тянется к тумбочке, пальцы дрожат, непослушные. Пытается взять стакан с водой, но проливает. Звон стекла. Юнги зажимает рот рукой, чтобы не вырвался звериный, глухой рык. Его трясёт. Изнутри – будто сердце бьётся в каждой клетке. Он не понимает, что происходит. Заражение? Антибиотики не подействовали? Он слышит – лёгкие шаги, открывающаяся дверь, шорох одеяла. Тишина трещит. Чимин проснулся. – Юнги?.. – мягко, сонно. А через секунду – будто воздух разрезает лезвие: – Ты… у тебя жар. Ты весь горишь. Он рядом – тёплые руки. Едва касаются, осторожные, но уверенные. Рука на лбу. Ладонь на груди. А затем глубокий вдох. – Когда последний раз ты принимал супрессоры? Понимание. – Отойди… – сипит Юнги. – Нельзя. Я… я не контролирую… – Я вижу. Но ты не один. Он пытается отвернуться, но Чимин не отступает. Его запах – мягкий, цветочный, с нотками дождя – режет сознание. Всё внутри Юнги хочет его: не секса, не власти – близости. Просто рядом. Ещё ближе. Ближе. Он утыкается лбом в плечо Чимина. Вдыхает. Дрожит. Сердце бьётся так громко, что, кажется, Чимин это слышит. Тот обнимает. Просто держит. Молчание. «Это ловушка. Это всё гормоны. Он не видит меня. Он видит того, кем я притворялся. Альфу. Холодного лидера. А я…» Но губы сами находят его шею, там где аромат сильнее всего. Прикосновение. Вдох. Поцелуй. Едва ощутимый. Чимин не отстраняется. Наоборот – приближается. Его волосы щекочут лицо Юнги. Их взгляды встречаются. Ни слова. И Юнги тянется. Медленно. Позволяет себе. Поцелуй. Сначала – как дыхание. Потом – глубже, теплее, как исповедь. Губы Чимина мягкие, сладкие, как давно забытое лакомство из детства. И вдруг – всё. Оборвалось. Юнги резко отстраняется, сбрасывает одеяло, садится с усилием и тянущей болью на швах. Отворачивается. – Что я… Боги, что я делаю?.. – голос рваный, хриплый. Надломленный. – Это… это не я. Это химия. Это тело. Не думай, что это что-то значит. Тишина. Чимин долго молчит. Потом встаёт, что-то ищет в шкафу. Юнги замечает лишь руку, что кладёт на тумбочку шриц-ручку с подавителем. – Это поможет. Но ничего не решит. Юнги отводит взгляд. Сжимает кулаки до боли. И только тогда, уже у двери, Чимин говорит: – Твоё тело – это ты, Юнги. И я… я не заменитель твоих супрессоров. Если захочешь, чтобы я был рядом – по-настоящему – просто скажи. Дверь закрывается. Юнги остаётся один. И с каждым ударом сердца – всё более одиноким.

~ • ~

Он просыпается в одиночестве. На этот раз – без жара. Без ломки. Без чужого дыхания у шеи. Просто тишина. И опустевшая кровать. Пусто, слишком пусто. Юнги лежит, глядя в потолок. Ресницы тяжёлые, словно на них – пепел прошедшей ночи. Он вспоминает всё. Каждый миг. Каждую дрожь. Чимина – рядом. Чимина – тёплого. Чимина – не испугавшегося. «Глупо. Безответственно. Он не из моего мира. Чистый, добрый. Он должен был уйти, прогнать меня.» «Почему же он остался?» Он медленно садится. Тело словно выжато. Опустошено. Лишь тупая боль внизу живота напоминает, что он здесь делает. Опускаяет взгляд, задирает футболку – рана закрыта бинтом и заклеена широким пластырем с.. цветочками? Хах, ну миленько. Удерживать тело вертикально сложно – любое напряжение мышц живота отдается тупой болью. Ещё и слабость.. то ли от потери крови, то ли от гормонального сбоя ночью. То ли все сразу. Но Мин Юнги не привык сдаваться. Оглядывается – и вдруг замечает: На тумбочке – стакан воды и таблетка. Рядом – аккуратно сложенная пижама. И записка. Почерк тонкий, чуть неуверенный. «Я ушёл по делам. Вернусь к обеду. На тумбочке обезболивающее. Пожалуйста, поешь. Я оставил суп в термосе. — Чимин» Юнги сжимает листок. «Ты не должен заботиться. Не должен быть таким.. таким настоящим.» Он встаёт. Держась за тумбу и кровать. Ноги слабые, но вес выдержат. Он всегда выдерживал. Идёт на кухню. Очень медленно, опираясь на стены и любую мебель на пути. Шаг за шагом. Кухня совмещена с прихожей: рабочая поверхность и уголочек барной стойки вместо обеденного стола, отделяющая её от остальной части комнаты. Там небольшой диван с подушкой и пледом. Видимо, спальное место Чимина. Юнги понимает, что занял единственную кровать в маленькой квартире. Шипит ругательства под нос, когда с облегчением опускается на стул. Открывает термос – аромат супа наполняет комнату. Дом вдруг становится слишком живым. Как будто в нём кто-то ещё. Как будто он не один. Не ест, просто держит ложку. Руки дрожат. В его голове – слова, которые он не сказал. Которые всё ещё не умеет говорить. «Спасибо, что не отвернулся. Спасибо, что не прогнал. Спасибо, что видел меня – даже вот такого» Он слышит, как открывается дверь. Чимин возвращается – с улицы, с ветром в волосах. Он улыбается, но в глазах – тревога. – Ты встал… всё в порядке? Юнги не отвечает. Просто кивает. Потом вдруг ёрзает на стуле и встает. Очень медленно, с исказившей лицо болью. Видел, что Чимин дернулся помочь, но не стал. Подходит. Медленно. Молча. Без слов. И просто обнимает его. Крепко. Надолго. Якобы случайно – носом в волосы. Якобы случайно – пальцы чуть сжаты на спине. И шепчет еле слышно: – Спасибо... Чимин замирает в объятиях Юнги. На полсекунды – просто стоит, не веря, что это происходит на самом деле. Что это Юнги. Что он сам так близко. Он чувствует, как тот дышит – неглубоко, чуть сбито. Как плечи дрожат – почти незаметно. Как пальцы сжаты – не от страсти, а будто от страха. И тогда Чимин делает единственное, что может. Медленно, очень бережно, он обнимает в ответ. Не крепко. Не требовательно. Просто – так, будто поддерживает. Становится для Юнги опорой. Он не спрашивает, что случилось. Не говорит: «всё будет хорошо». Не суетится, не шутит, не заполняет тишину. Он просто стоит. Тепло. Спокойно. С ним. И когда Юнги чуть сжимает его рубашку – едва-едва, но всё-таки – Чимин прижимается лбом к его виску и шепчет: – Я не собирался уходить. Сердце Юнги сбивается на пульс чужого тепла. – Не важно, что ты мне скажешь. Или не скажешь. Я всё равно останусь, хён. И в этом «хён» – не формальность. А что-то почти священное. Признание. Доверие. Нежность, которую невозможно требовать – только заслужить. Юнги дышит. Один вдох. Другой. А потом, впервые за долгое время он позволяет себе опереться. Не телом – душой. Не на плечи – на присутствие. И Чимин выдерживает. А Юнги нет. Он ломается. Не помнит, как они добираются до спальни. Просто мешком валится на подушки и тихо стонет. Чимин суетится, уходит, затем возвращается со шприцем. – Обезболивающее. Юнги не сопротивляется, все его силы входять на то, чтобы сдержать слёзы. – Если ты продолжишь колоть подавители, я не уверен, что ты поправишься. Твой организм слишком ослаблен сейчас, а тут лекарства, влияющие на гормональный фон, – его голос почти затих под тяжёлым взглядом Юнги. – Нет, – не со злостью, с надломом. – Я не смогу.. – Я не знаю, что принимал ты, но моих хватает на 12-15 часов. Так что в скором времени... Заканчивать ему не нужно было. Юнги понимал. Ему впервые было страшно. Он не боялся даже когда думал, что умрёт. Но сейчас он был по-настоящему напуган. Он не умел быть омегой. Он давно забыл, что такое течки. Даже свой запах почти не помнил. Но тепло Чимина его обезоруживало. Юнги упустил момент, когда тот присел рядом и взял его за руку. – Я не справлюсь... – Я буду рядом, если понадоблюсь.

~ • ~

Ночь опустилась тяжело, густо, липко. Подавители перестали действовать ещё вечером, и сначала Юнги просто чувствовал лёгкое покалывание под кожей, как от приближающейся грозы. Но теперь всё накатывало волнами. Зрение будто стало острее, даже в полумраке он различал каждую деталь комнаты. Слух улавливал, как Чимин шевелится в другой комнате, как тикают часы, как под кожей стучит кровь. Запах Чимина стал практически невыносим. Не навязчиво сладкий – нет. Он был живой, свежий, тёплый, как воск, начавший плавиться под огнём. И этот аромат не отпускал. Обволакивал, манил. Звал. Юнги стиснул зубы, зажмурился. Он должен был справиться. Он всегда справлялся. Он не позволит себе... За дверью послышались лёгкие шаги. Не включал свет в спальне, оставил ночник в той комнате и приоткрытую дверь. Чимин появился в проёме, в старой футболке и свободных шортах. Волосы растрёпаны, в руке – кружка. – Не спишь? – спросил он, осторожно, будто чувствовал, что-то не так. – Стараюсь, – ответил Юнги, голос хриплый. Чимин поставил кружку на тумбочку. Подошёл ближе. Присел на край кровати. – Всё в порядке? Юнги отвернулся. Сжал кулаки. – Действие подавителей закончилось. Тишина. Задержанное дыхание. Потом – мягкий выдох: – Ты хочешь, чтобы я ушёл? Юнги покачал головой. Потом резко, будто рывком, сел, едва не застонал от натянутого шва. – Нет. Наоборот. Я... Я не знаю, чего хочу, Чимин. Я пытаюсь быть сильным, но твоё присутствие – оно не облегчает. Оно... усиливает. Он смотрел прямо на него. Впервые – по-настоящему. И больше не прятал свою суть, свою природу, своё желание. – Я держусь. Но не потому, что не хочу тебя. А потому, что не имею права. – Почему? – тихо спросил Чимин, глядя в глаза. – Потому что я слаб. Я едва не сдох. Я втянул тебя в это. Потому что я не знаю, выживу ли вообще. – Я знаю, каково это. Я тоже когда-то пытался глушить себя препаратами... Это не выход. Никогда не был. И Юнги прорывает. Он впервые рассказывает кому-то, как начал колоть подавители постоянно, чтобы заглушить даже запах, а не только справиться с течками. Как отец бил его. Как он боялся даже думать о том, что может желать кого-то. Как он выстроил целый мир, чтобы не зависеть – и вот теперь этот мир рушится, потому что в его центре – омега по имени Пак Чимин. – Если я дотронусь тебя, то уже не отпущу... Чимин молчал. Потом протянул руку и коснулся щеки Юнги. Осторожно. Будто разрешая себе. – Тогда не отпускай. Я не боюсь. Юнги дрогнул. Всё внутри сжалось и разжалось одновременно. И тогда он позволил себе. Осторожно коснулся Чимина в ответ – сначала рукой, потом губами. Их поцелуй был не резким и не яростным – он был будто признанием. Медленным, глубоким, осмысленным. Чимин чуть задрожал, но не отстранился. Напротив – придвинулся ближе. Их дыхание сбилось, тела потянулись друг к другу. Руки Юнги нырнули под футболку, ощущая гладкую кожу омеги. Он горел изнутри. А Чимин сжигал его снаружи: вырисовывал пальцами узоры на коже, губами – на шее и ключицах. Юнги потянул футболку Чимина вверх, но остановился. Зашептал сквозь зубы: – Скажи, если... если я перегибаю. – Нет, – выдохнул Чимин. – Ты не перегибаешь. Ты просто живой. И тогда – только тогда – Юнги дал себе сломаться. Разрешил себе не быть сильным. Быть просто телом, жаждущим тепла. Быть просто омегой, который наконец-то почувствовал себя в безопасности.

VOILÀ – Figure You Out

Его поцелуй больше не был нежным и сдержанным, он выдавал едва удерживаемую в оковах здравомыслия страсть. Желание. И глухой стон Чимина не помогал. Запах Юнги сейчас топил Чимина в своей терпкости, руки сжимали бока, грозя оставит синяки. Но омега в его руках лишь плавился, как масло на солнце. Когда на них не осталось одежды, Юнги даже не заметил, таким правильным было ощущение чужой кожи. Он вжимал младшего в постель, покрывая плечи и грудь кусачими поцелуями, лаская языком шею, будто пытаясь слизать яркий раскрывшийся цветочный феромон. Он был тягучий, будто патока, не оставляя Юнги даже шанса остаться в уме. Как и прижимающиеся бедра Чимина, который буквально выпрашивал ласку. Губы Юнги скользят вниз к ямке между ключиц, мокро целуют, а затем мажут языком ещё ниже, замечая, как Чимин запрокидывает голову назад от удовольствия, мыча сквозь стиснутые губы. Поцелуями спускается по груди, затягивая в рот сосок, языком лаская его. Рука Чимина зарывается в тёмные мокрые волосы Юнги. Он неосознанно прижимает его к себе, будто не хочет оставить ни миллиметра между ними. Ладони изучали стройное тело, вызывая мурашки, оглаживая бока, тазовые косточки, а затем – внутреннюю сторону бедра. Чимин ластился под каждое прикосновение, постанывая от сменяющих друг друга языка и зубов на сосках. Это было его слабым местом, чем Юнги с удовольствием пользовался – он тихо порыкивал от отзывчивости омеги под ним. Жар и желание топило Юнги, он чувствовал, что собственная смазка стекает по бедру, но игнорировал это. Его пальцы скользили по коже Чимина. – Юнги-я... – заполошло прошептал Чимин. – Пожалуйста... Хмыкнув, Юнги вернулся к шее, вылизывая её там, где аромат Чимина был гуще. Он почти урчал от удовольствия, когда сжал в ладони возбуждённый член омеги, а тот несдержанно толкнулся в ответ. Рука Юнги двигалась нарочито медленно, заставляя Чимина буквально скулить, пока он большим пальцем растирал по головке предэякулят. Чимин, вцепившись в волосы Юнги, оторвал того от своей шеи и остервенело поцеловал, проталкивая в чужой рот свой язык. Юнги с удовольствием позволил ему это, ускоряя движение на члене и ловя сдавленные стоны. Чимин быстро уступил инициативу в поцелуе омеге, потому что уж очень умело отвлекала его ладонь, спустившаяся уже к яичкам. Но Юнги на этом не остановился. Влажными пальцами он приблизился к сжатому колечку мышц и начал аккуратно кружить вокруг, щекоча чувствительные края и аккуратно потирая его, но не заходя дальше, лишь дразня и размазывая омежью смазку. Чимин от такой ласки метался на простынях, судорожно сжимая её пальцами, закатывая глаза в удовольствии. – Юнги-я... – его голос сломался на последнем слоге. Его топил аромат грозы феромоном омеги, умелые руки по телу.. в нём. Чимин насаживался на пальцы, желая больше, глубже. – Иди.. ко мне, – он потянул Юнги вверх, находя губы и впиваясь поцелуем. Чимин чувствует, что кожа Юнги пылает, чувствует биение сердца. – Я хочу тебя. И Юнги входит в него. Медленно, почти благоговейно. И когда чувствует, как тело Чимина принимает его – легко, жадно, без сомнений, – у него кружится голова. И это больше, чем просто близость. Руки Юнги на его бёдрах крепкие, почти дрожащие, держат бережно, но твёрдо. Каждый толчок мягко раскачивает его тело. Он вздыхает низко, шепчет что-то неразборчивое, потом всё же: – Ты… ты такой красивый, – почти смеётся Чимин, чуть смущённо. – Захотелось сказать. Он слышит, как Юнги тихо выдыхает, чуть срывается на хрип. Движения становятся увереннее. Член скользит внутри так правильно. Чимин ловит взгляд и теряется – в нём столько желания в перемешку ещё с чем-то неуловимым. Нежностью? – Только не останавливайся. Пожалуйста. Звук – тихие стоны, влажные вздохи, шелест простыней, глухие толчки. Запах – всё сильнее, пульсирует в воздухе, тёплый, дурманящий – летний луг в грозу. Осязание – пальцы Юнги сжимают его бёдра. Кожа — жаркая, мокрая. И Юнги двигается. Ритмично, с едва сдерживаемым желанием. С каждым движением он тянется ближе – не к телу, к самому омеге. Но надолго его не хватает, он ускоряется, рычит в шею, лижет, слегка прикусывает, будто не может больше терпеть. Толчки становятся глубокие, на всю длину. А когда член Юнги задевает простату, Чимин высоко стонет. Очередной толчок снова проходится по простате, вырывая уже почти всхлип. Чимин может сейчас лишь стонать, двигаясь в такт движениям Юнги. Это слишком, он так долго не продержится. Кульминация накатывает стремительно. Чимин глухо стонет, сжимается вокруг члена, дрожит. Пальцы на ногах поджимаются, он весь натянут, словно струна. Ещё пара толчков и он кончает, выгибаясь в спине, будто хочет стать ещё ближе. А Юнги – следом. Глубоко внутри. С лицом, зарытым в его шею, с ладонями, впившимися в бёдра. Они дышат тяжело, ловя последний искры оргазма. У Чимина перед глазами цветных круги и абсолютно нет желания шевелиться. Но шевелится Юнги, будто нехотя. Выходит плавно, будто снова боится дотронуться. Чимин не хотел бы, чтобы омега сбегал вот так... Но он не сбегает, лишь осторожно обтирает краем простыни живот омеги, а потом тяжело валится на кровать. Чимин вдруг вспоминает, что тот вообще-то серьезно ранен. Подскакивает, вглядывается в лицо.. но видит там лишь блаженную улыбку. Глаза закрыты, каждая мышца расслаблена. – Ты такой красивый, – повторяет тихо. Целует его шею, накрывает собой, трётся виском, вдыхает шумно запах. Они лежат рядом, кожей к коже, и воздух уже не пахнет ничем, кроме них двоих. Он прижимается лбом к плечу Юнги, глаза полузакрыты, дыхание ровное, но не сонное – просто тихое. Как будто наконец отпустило. И правда, кожа Юнги больше не горит, он просто тёплый, уютный. Чимин почти мурлычет, ощущая под ладонью упругую дельтовидную, затем и грудную мышцу, скользит по мышцам пресса, едва касаясь обводит повязку, спускается ниже... Осторожно, будто боится, что сейчас его остановят. Но Юнги лишь подставляется под прикоснования. Дыхание сбивается, когда ладонь Чимина касается тазовой косточки, и мягко пальцами скользит по паховой складке. А потом распахивает глаза, чувствуя, как пальцы собирают его смазку. Затем он видит, как Чимин вылизывает эти самые пальцы, смотря прямо в глаза. – Что ты... – Терпко, – игриво отвечает омега. – Можно? Юнги не совсем понимает, о чем тот просит, но кивает. А потом буквально задыхается, когда руки Чимина бережно разводят его бедра, а губы оставляют поцелуй на внутренней стороне. Затем Чимин заставляет его приподняться и пропихивает подушку под ягодицы. Поза слишком откровенная, но подумать об этом Юнги не успевает – Чимин целует прямо в колечко мышц. Вытягивает губы и оставляет нежный поцелуй. Затем снова смотрит на Юнги. Губы в смазке. И Чимин довольно облизывается. Юнги резко вдыхает и выдыхает сквозь зубы, словно пытается успокоиться. Но это не срабатывает. Чимин вновь касается дырочки губами, а затем и языком. В ответ на первое касание языка Юнги шумно выдыхает, и это заставляет Чимина улыбнуться. От второго, более уверенного прикосновения дырочка Юнги сжимается под языком. Она так и остаётся крепко сжатой, когда Чимин набирает темп. Дыхание Юнги с каждой секундой становится всё тяжелее, но сам он не издаёт ни звука. И, даже когда Чимин становится ещё активнее, Юнги по-прежнему молчит. – Ты в порядке? – Чимин тут же возвращается к своему занятию. – Я.. да... – слова на выдохе превращаются в стон. Чимин снова водит языком по кругу, слыша, как Юнги всхлипывает, стоит только коснуться дырочки кончиком языка. Он дразнит, проталкивая кончик языка внутрь и тут же вытаскивая. Юнги снова стонет, дырочка разжимается и сжимается ещё сильне, выталкивая порцию смазки. Чимин решает больше не медлить. Длинный мазок языком, короткий, едва коснуться, мягко надавить, обвести по кругу, затем протолкнуть язык внутрь. Чимин доволен, ведь наконец Юнги на всё реагирует хныканьем и стонами. Рука Юнги неосознанно находит волосы Чимина, зарывается в них пальцами, сжимает, почти до боли. Как будто ему нужно держаться хоть за что-то. Чимин не против, ему даже нравится. Омега изо всех сил напрягает язык, сохраняя темп. Толкаясь внутрь. Затем Юнги внезапно выдыхает и резко втягивает воздух, поджимает пальцы на ногах − а его яички поджимаются сами собой. Чимин не останавливается, в то время как Юнги запрокидывает голову и глухо стонет. Он прогибается в спине, мышцы под языком только сильнее сжимаются, Юнги вжимает голову в подушку, а потом он хнычет и захлёбывается стонами, сотрясается, кончая, дырочка расслабляется, рука, держащая Чимина за волосы, ослабляет хватку и безвольно падает вниз. Но омега не останавливается, продолжает ласку, до тех пор, пока Юнги сам не останавливает его. Наконец Чимин может рассмотреть всю картину. Живот Юнги всё ещё быстро поднимается и опадает, и на нём отчётливо видна полоса спермы, поднимающаяся к груди. И омега не удерживается, слизывая. – Прекрати, – хрипло протестует Юнги. Чимин лишь довольно улыбается, а затем целует, давая возможность Юнги ощутить свой вкус. – Не прекращу до самого утра.

~ • ~

– Знаешь, хён, я ведь волновался. Ты пропал. Я видел лишь кровь, но тело мы не нашли. Я лишь молился, чтобы ты выжил. А Джуни-хён смеялся надо мной, говорил... Дальше Юнги не слушал, лишь обнял брата крепче. Да, ему ещё было больно, он не мог долго ходить, но вернуться домой было приятно. – Он и правда молился, знаешь, – стоящий позади Чонгука стеной Намджун ухмылялся. – А я говорил, что пока ты не захочешь, мы тебя не найдём. – Ну Джууунииии, – младший вырывается из рук брата, чтобы толкнуть Намджуна в грудь. Но Ким лишь ловит Чонгука в объятия и утыкается в волосы. Младший ещё недолго обиженно сопит, но потом расслабляется, чувствуя пальцы альфы в своих волосах. – Я не думал, что ты пойдешь к доктору Паку. Две недели! Чимин, стоявший позади Юнги и наблюдавший за семейной сценой, нервно улыбнулся. – Не то чтобы у меня было много вариантов в тот момент, – проговорил Юнги, притягивая к себе за талию Чимина, теребящего край футболки. – Но я рад, что не ошибся с выбором. – Я тоже. Уверенный взгляд в глаза. Юнги позволил себе быть слабым, быть собой. Омегой. Чимин выбрал остаться рядом.