Мёртвый принц

Семейное поместье опустело, и тишина сковала каждую комнату полуразрушенного здания, медленно подбираясь к последнему, бьющемуся сердцу. Ему более не требовались слуги, консультации психотерапевта, учителя и Совет Старейшин… За столько лет, все это потеряло всякий смысл, пока он терял желание жить дальше. Под тихий треск пламени, Гедеон безжизненным взглядом наблюдал за остатками вина, что плескались на дне бокала. Ему так хотелось курить, коснуться губами горького фильтра и наполнить легкие ароматом смерти, что все равно не смог бы убить его, но подарил бы временное, возможно даже секундное умиротворение, обманывая его умирающее сознание. Однако, последняя купленная пачка была открыта и выкурена еще утром, заставив его наблюдать за пеплом, что разносился ветром по пыльной комнате. Все мы когда-то верили в сказки, слушали истории ожидая счастливого финала, а после надеялись, что счастье само найдет нас, стоит только попросить, поверить в себя, судьбу и все высшие силы, что не раз обманывали нас. Но его история была о том, что у всего своя цена и за то, что получил однажды, он воздал сполна. Никто уже и не вспомнит того дня, когда началось новое восстание, большинство выживших, вспомнят только собственные ошибки, которые они совершили после. И пусть в новостях, все как один рассказывают сказки о том, что Совет недооценил силу противника, а полукровки так подло воспользовались выстроенным с годами доверием, что все просто растерялись. Но он знал правду. Ведь Гедеон собственными глазами видел, как эго и вседозволенность советников их же и погубило. Почти для каждого из них — полукровки были всего лишь грязью под ногтями, пылью и не более. Но когда поднялся ветер, эта пыль ослепила их, в один момент подорвав здание совета, когда все силы были брошены на укрепление границы. В ту ночь ни один из советников не должен был погибнуть, все смерти должны были стать случайными. Ведь, как выяснилось позже, в их планах было желание — посеять панику, а не оборвать жизни кучки тиранов, что даже за людей их не считали. Только вот, один из них все же поддался эмоциям. Гедеон Хитклиф не сразу признал в том пареньке — полукровку, лишь заметил в пепельных волосах черные пряди и то, как темная материя стекает по его ладоням, окрашивая кожу. Но когда все же признал в нем Скэриэла Лоу, губы того уже были растянуты в безумной улыбке, а белоснежная рубашка залита кровью того, кто лежал позади него. По какой-то причине Гедеон впервые замешкался, ощущая, как холодок стекает по спине, а дыхание предательски обрывается, заставляя сердце беспомощно биться в конвульсиях. Неужели он впервые ощутил страх? Беспомощность? Или же темная материя просто захватила власть над безвольным телом, самостоятельно решая судьбу юного революционера, которого всего за мгновение отбросило в стену. Легкое напряжение прокатилось по рукам и тут же ослабло, когда взгляд голубых глаз вновь коснулся мертвого тела и осознание стремительно обрушилось на него, замедляя ход времени. Тишина… Ни единого стука, ни едва ощутимого скрежета, скрипа ломающихся балок, криков, смеха… Звенящая тишина, бьющая по ушам. Его не оглушило взрывом. Нет… Это всего лишь смерть, что настигла человека, что воспитывал его с самого рождения. Тишина… Так звучит отчаяние? Не громким криком, не тихими всхлипами и даже не надрывистыми ударами о бетонную стену. — Отец! — тело пробила дрожь и совершенно позабыв о пламени, что сейчас поглощало не только здание совета, но и его собственную душу, Гедеон на ватных ногах рванул к тому, чье сердце уже не билось. — Отец! Оставалось всего пара шагов, когда сильные руки подхватили его, не давая выбрать судьбу погребенного заживо, но все еще позволяя кричать до хрипоты, выворачивать суставы и задыхаться от боли, что отрывала новый кусок от бьющегося сердца. — Гедеон, нам пора уходить. Ты уже ничем ему не поможешь. — но он не слушал его, даже не видел, совершенно не понимая, кто пытается вывести его на улицу, оставив позади убитого мужчину. Нет… не просто мужчину. Оставляя позади Уильяма Хитклифа, первого чистокровного убитого Скэриэлом Лоу. Новости буквально взорвались от количества поступавшей к ним информации, а спустя время журналистам даже не приходилось выходить из своих офисов, чтобы собрать материал для новой статьи. Ведь через сутки после взрыва, загорелись первые дома чистокровных. Заголовки, все как один гласили: «Октавия охвачена огнем», «Чистокровные массово избавляются от преданных слуг», «Франк Лафар объявил охоту на полукровок». И когда люди уже привыкли к панике и страху, что поселились в их сердцах. Октавия содрогнулась от следующего удара. Такого тихого… аккуратного, но столь сильного, что очень быстро подарил полукровкам и низшим преимущество. — Гедеон… кх.. кх… А когда, папа приедет? — слабый и безжизненный голос Габриэллы звучал так тихо, что юноше приходилось присаживаться у ее постели и с тихим трепетом внимать каждому слову. — Скоро, солнышко, скоро… — некогда уверенный и холодный голос — дрожал, пока на его глазах выступали слезы. Ему было больно видеть, как всего за несколько суток, детские щечки потеряли привычный румянец, а глаза утратили блеск. Девочка едва ли могла пошевелиться, отчего каждое слово давалось ей с особым трудом, но даже так, Гедеон ни на шаг не отходил от ее постели, не позволяя никому кроме Готье приближаться к ней. Они оба понимали, что это далеко не обычная простуда, грипп или любая другая болезнь, и именно поэтому дежурили у ее постели каждую ночь, прислушиваясь к слабым ударам сердца и проверяя дыхание, в страхе, что следующий вдох может оказаться последним. — Ты мне врешь? — Нет, Габриэлла. Но… — поджав губы, Гедеон нежно коснулся ее хрупкой ладошки и осторожно провел большим пальцем по неестественно бледной коже. — Я надеюсь, что ты найдешь в себе силы потерпеть нас еще немного. Да? А потом… — А потом я смогу встретиться с папой? — слезы очертили на его щеках соленые дорожки и сглотнув ком, Гедеон медленно кивнул, будучи не в силах произнести это вслух, словно сорвавшись с губ, слова приблизят их неизбежной реальности и откроют дверь смерти, что уже не раз оказывалась на их пороге. — Почему ты плачешь? — Все хорошо… просто, я так давно не видел твоих танцев… Уголки ее губ тронула слабая улыбка. — Обязательно покажу тебе мой новый танец. Но сейчас, я немного устала… — Я буду ждать. — поддавшись ближе, чтобы осторожно поцеловать ее в лоб, Гедеон в ужасе замер, всего в паре миллиметров от ее лица. — Габриэлла? Его голос эхом пронесся по холодной комнате и вновь произнеся ее имя, он лишь почувствовал, как тело пронзает мелкая дрожь. — Она же просто спит? — голос младшего брата умолял его об ответе, но он просто не мог дать его. Не мог поверить в то, что чувствовал, в то, что видел, но отказывался признавать. Гедеон не ощущал ее дыхание, ее сердце больше не билось, а грудь не вздымалась. — Габриэлла!! Его собственный голос надломился и отчаянный крик быстро прокатился по всему поместью, окрашивая души людей в траурно черный цвет. — Нет… нет, нет… Прошу тебя, Габриэлла открой глаза. Умоляю, дорогая, посмотри на меня. А на другом конце комнаты рыдания, всхлипы, юноша, что с замиранием сердца смотрел на то, как старший брат пытается привести девочку в чувство, медленно оседал на пол, захлебываясь собственными слезами. — Гедеон… — тихо шептал парень, но тот даже не слушал его, аккуратно вытягивая девочку из кокона одеял, снова и снова проверяя ее пульс, мельтеша и теряясь, не зная, как действовать дальше. Он не желал этого, не хотел, чтобы она вот так покидала их в столь юном возрасте. Черт возьми! Да она же еще ребенок! Просто ребенок, чье детство еще не успело закончиться. У нее было так много времени, чтобы выучить новые танцы, досмотреть сезон Леди Баг, найти новых друзей, пойти в школу, впервые влюбиться и… — Гедеон! Остановись, хватит! Но это время так безжалостно отобрали, заставляя старшего брата беспомощно опустить руки и припав на колени у ее постели, содрогнуться от боли и рыданий. — Почему она… Зачем они втянули во все это ее… Трясущимися руками Гедеон утирал слезы, что так и продолжали стекать по его щекам, пока она лежала перед ним, такая маленькая и беззащитная с легкой улыбкой, что посмертно застыла на ее лице. — Гедеон… — все так же тихо прошептав его имя, Готье беспомощно посмотрел на того, кто, как и он, в одно мгновение лишился целой семьи в результате чьей-то безумной прихоти. — Мы должны… — Нет. — в вечно холодных глазах, что не один день с болью наблюдали за тем, как угасает невинная душа, отразилось что-то еще. Хватило одной лишь спички, чтобы в них вспыхнула ненависть, способная выжечь все живое на своем пути. — Ты, останешься здесь. — Они дважды убили мою семью, я не позволю тебе в одиночку разобраться со всем этим. — Именно поэтому ты и останешься. — Ты не имеешь права, указывать мне, что делать. Оказавшись около него, Гедеон вывел юношу в коридор, болезненно сжимая его запястье и насильно припечатывая к стене, заставляя Готье с опухшими от слез глазами посмотреть на него еще раз, но совсем по-другому. — Но я не позволю тебе погибнуть там. — Это не тебе решать. — всего на мгновение его взгляд смягчился, и боль, затмеваемая ненавистью, вновь мелькнула в его глазах. Поджав тонкие губы, Гедеон медленно поддался ближе, утыкаясь лбом в плечо юноши и тихо вздыхая, ощущая, как чувства, что все это время переполняли его, медленно просачиваются наружу, заставляя его заново умирать от собственной беспомощности. — Знаю… — он чувствовал, как подрагивают собственные кончики пальцев, как слабость медленно ломает его решимость и тело, будто бы сдаваясь, прижимается к Готье… нет, к Киллиану, обнимая его и вдыхая родной запах человека, что был для него дороже собственной жизни. — Но, если с тобой что-то случится, я лично сожгу Октавию дотла. И Готье поверил ему, принимая то безумное условие и вступая в игру по его правилам, сражаясь уже не только за себя, но и за страну, что находилась на грани гибели. Не учел он лишь одного, что смерть явится не по его душу, а по душу Гедеона ослепленного ненавистью к тем, кто пришел за ним. Это случилось через несколько дней после похорон, когда улицы некогда спокойного города, погрязли в массовых беспорядках, а полукровки и низшие уже не скрываясь погружали центр города в разруху, что ранее была свойственна лишь Запретным Землям. Смерть нашла его у здания академии Святых и Великих, на ней был черный, элегантный костюм, пепельные волосы собраны в аккуратный хвост, а на губах играла та же улыбка, что и в их прошлую встречу. — Ну и какого это, остаться единственным наследником, братец? — Гедеон не тратил времени на ответ и воспользовавшись темной материей попытался отбросить юношу в сторону, но тот впервые увернулся от его удара, будто предугадав такой ход. — Как предсказуемо, а я так надеялся увидеть полноценный мастер-класс от самого Гедеона Хитклифа. Новый удар поднял землю под ногами Лоу в воздух, заставив того потерять равновесие и свалиться на землю, прямо у ног Гедеона. — Глупо было приходить сюда. — еще один взмах и Скэриэла прижало спиной к асфальтному покрытию и сотворив из темной материи копья, те вонзились в него, пробивая тело насквозь, но не задевая жизненно важных органов. — Может мой уровень темной материи все еще не дотягивает до твоего, но это не значит, что я пришел сюда, чтобы сдаться. Всего два тихих выстрела и тело Гедеона пронзила боль, что по своей силе не уступала душевной. Первый раздробил правую кисть, ломая кости и пробивая ладонь насквозь, тем самым не просто лишая конечность чувствительности, но и ограничивая поток темной материи, отрубая возможность использовать рабочую руку. Второй же пронзил бок, но пуля осталась внутри, заживо сжигая плоть и опаляя собственным жаром едва задетые органы. Это дало полукровке небольшое преимущество в пару секунд, чтобы освободиться и сотворив из темной материи стаю голодных птиц, обрушить их на Хитклифа. — Видимо, в академии тебя так ничему и не научили. — сглотнув окровавленный ком, застрявший в горле, юноша медленно отступал, левой рукой избавляясь от птиц, что цепкими когтями пытались впиться в его лицо, разорвать черную рубашку и выклевать пылающие ненавистью глаза. — Зато ты научил. — избавившись от последней, Гедеон едва успел увернуться от следующего удара, но пронзившая боль сковала его тело, позволяя оступиться и пропустить новый удар, заставивший тело отлететь в сторону и впечататься в собственную машину, оставляя на той сильную вмятину. — Знаешь… я думал, это будет сложнее. Но как оказалось, стоило лишить тебя семьи, и ты тут же размяк… Жалкое зрелище, неправда ли? — Что? — действительно жалкое, ведь именно сейчас он ненавидел самого себя за то, что желает поддаться собственному искушению и продолжить эту маленькую игру, которую они начали. — А ты не понимаешь? Даже не догадываешься, кто именно заразил твою сестру? Гедеон позволил ему приблизиться, позволил ощутить мимолетное преимущество дабы потешить чужое самомнение, но стоило тем словам сорваться с его уст, как он тут же потерял контроль, позволяя гневу заструиться по венам и обрести форму, обрушив его на соперника. Он мог продолжать ступать по расчерченному полю, разрушая мир вокруг, но никого не убивая, сохраняя ту грань человечности, что все еще теплилась в нем. Но Гедеон оступился, позволяя чувствам перехватить контроль над его разумом и так глупо отключиться, обрушая на Скэриэла град жестоких, но в то же время бессмысленных ударов. — Она была всего лишь ребенком! — Да? Но она же так хотела увидеться с папочкой, вот я и исполнил ее желание. Пропустив очередной удар, Гедеон впечатался в стену, болезненно прикладываясь затылком и оставляя на серой краске алые кровоподтеки. В ушах звенело, а картинка перед глазами слегка двоилась, не позволяя с первого раза определить кто перед ним, но прошла секунда и подняв голову он увидел возвышающегося над ним Скэриэла, в руках которого был пистолет, полностью сотканный из темной материи. — Я передам привет Готи, не переживай. «Как же все это бесит…» — боль, струившаяся по телу совершенно, не отрезвляла, а скорее наоборот, опьяняла и раздражала все больше и больше, раздаваясь в голове легким звоном, что с каждой секундой, постепенно приобретал новые очертания. Казалось, он слышал ее, слышал, как отдаленный шум становится громче и четче, формируясь сначала в бессмысленные, а после вполне осознанные слова. Она… материя? Боль? Ненависть? Его внутренне я, не желающее отдавать победу какому-то полукровке? Это было не важно… сейчас, он готов был вникать каждому ее слову, ощущая, как время постепенно останавливается и юноша перед ним замирает, позволяя загадать последнее желание, перед встречей со смертью. «Я подарю тебе вечность, подарю власть и отмщение, позволив наказать того, кто больше всего этого заслуживает. Мы избавимся от полукровки вместе, вернем Октавии былое величие, взамен на самое дорогое, что у тебя есть.» — если с ним говорил сам дьявол, то сейчас, стоя на грани отчаяния, он готов был всецело передать ему собственную душу, лишь бы стереть самодовольную улыбку с чужого лица. Лишь бы избавить мир от человека, что своими руками рвал его душу на части, произнося имя того, кого не достоин. — Забирай… — прошептав эти слова одними губами, Гедеон прикрыл глаза, ощущая, как тело погружается во тьму, а время медленно возобновляет свой ход, наращивая привычный темп и приводя в жизнь сотни маленьких механизмов. Темная материя окутала его разум, позволяя глазам приобрести неестественно черный цвет, когда сам юноша отключился, будто бы со стороны наблюдая за тем ужасом, что происходил дальше. Из многочисленных ран просочились ветви боярышника, что своими темными лозами скользнули по ногам Скэриэла, царапая и болезненно впиваясь тонкими и длинными шипами в ткань одежды, разрывая дорогой костюм и проникая под него, омывая ветви свежей кровью. — Не беспокойся, я лично поцелую его на ночь. — Что за херня?! Черные ветви проникали все глубже, под кожей сплетаясь с нитями вен и разрывая кровавую паутину, дабы сотворить свой собственный узор, пока полукровка чуть ли не теряя сознание от боли падал на землю, захлебываясь собственными криками. Это был конец. Тот, которого заслужил человек, что своими руками убил ни в чем неповинного ребенка, оборвал жизнь отца и едва не убил его. Человек, что начал гражданскую войну, разрушив привычную жизнь в Октавии. Человек… что неосознанно оборвал детство юноши, который никогда не должен был познать мир полный боли и страданий… Гедеон открыл дверь для смерти, и отдал ей Скэриэла Лоу, вместо себя. Уничтожив символ восстания самым отвратительным образом и оглушив его последователей предсмертными криками. Пусть и не сразу, но после его смерти восстание должно было утихнуть. Умерить пыл тех, кто жаждал крови и подарить надежду невинным жертвам, что еще не пали от рук в чьих венах текла та же чернь. Хватит… им пора было остановиться, ему пора было остановиться, но отчего-то Гедеону все еще казалось, что отступившая тьма лишь затаилась внутри него, ожидая часа, когда сможет потребовать долг обратно. Но сейчас, ему не хотелось думать об этом. Сейчас… он просто желал вернуться домой, к нему. Убедиться, что человек, ради которого он был способен на сделку с самим дьяволом, остался жив. Что он в порядке… Пусть его тело напряжено, а усталый взгляд неотрывно смотрит на чашку давно остывшего чая, пока тонкие пальцы тихо барабанят по краю. Пусть лицо Готье исписано мелкими царапинами, пусть на теле виднеются бинты, но он был жив… Сидел в уютном кресле в гостиной и кутался в теплый плед, ожидая чего-то. — Гедеон? — вырвавшись из собственных раздумий, юноша поставил чашку на стол и замер, неотрывно смотря на многочисленные раны на теле Хитклифа. — Блять… я принесу аптечку. Поднявшись с места, юноша поспешил на кухню, но Гедеон остановил его. На пол пути перехватив здоровой рукой за предплечье и притягивая ближе. — Подожди… Останься тут, ненадолго. — Но твои раны? — Это не важно… — его глаза вернулись к привычному цвету, а раны медленно затягивались, приостанавливая кровотечение. Все возвращалось на свои места, исполняя каждый пункт состоявшейся сделки. — Но… — Готье… — обхватив его лицо двумя руками, Гедеон осторожно заглянул ему в глаза, более не желая убегать от самого себя. Да, это ошибка, но именно эта ошибка заставляла его сердце биться, чувствовать, творить невозможное. Именно она не раз возвращала его к жизни, и признавшись себе в этом, признавшись ему, он оборвет последнюю цепочку из лжи. — Прошу тебя, останься со мной навсегда… Чуть наклонив голову на бок, он оставил легкий поцелуй на уголке губ, прежде чем тело в его руках обмякло, обрывая сердечный ритм и погружая юношу в вечный сон, выплачивая единственный долг. — Готье? Готье! В его глазах застыл ужас и почти не бьющееся сердце наконец-таки оборвалось, с глухим ударом падая в самую пропасть. Казалось, он не мог поверить в произошедшее, не мог поверить, что в качестве платы, жизнь забрала единственного человека, что поддерживал в нем желание жить дальше, бороться за лучший мир, чтобы подарить его Готье... Но сейчас… сидя там, совершенно один в заброшенном поместье, он снова и снова придавался воспоминаниям о собственных ошибках, о словах, которые так и не успел сказать, о людях, жизни которых погубил. О стране… что пылала в огне, пока он сидел в заброшенном, горящем поместье, ожидая смерть, как старого друга.