Симптомы

Ледяной ветер выл в подворотнях, срывая последние рыжие листья с берёз у колледжа. Антон, прижимая к груди стопку конспектов, где все параграфы аккуратно подчёркнуты разноцветными маркерами, наблюдал, как первые снежинки тают на грязном асфальте. "Настоящий рассадник инфекций", — подумал он, машинально нащупывая в кармане антисептик. Они с Никитой были теми самыми друзьями, из-за которых преподаватели вздыхали: "Опять эти двое". Антон с его дотошными конспектами и Никита, который умудрялся списывать даже на экзамене по физкультуре. Их смех гремел громче всех — то над шуткой про занудного математика, то над тем, как Никита изображал директрису, нахлобучив на нос линейку. Но теперь Антон прятался. Три дня он не появлялся на парах, отмазываясь: "Температура", "Мигрень", "Возможно, начинается менингит". Всё потому, что в прошлый понедельник, когда Никита, щурясь от снега, затягивался "Беломором" и хохотал над своим же анекдотом про повара и осьминога, Антон вдруг осознал: его тянет не к сигарете в этих грубоватых пальцах, а к самим пальцам. К карим глазам, которые смеются первыми, ещё до того, как губы успеют растянуться в ухмылке. "Это же чистой воды симптом", — лихорадочно гуглил он ночью, ворочаясь под одеялом. — "Бред. Наверняка нехватка витамина D. Или начинающийся психоз". Сейчас, стоя у окна пустой аудитории, Антон наблюдал, как снежинки — такие же нелепые и беспорядочные, как его мысли — падают на подоконник. Никита бы сказал, что они похожи на перхоть Бога. И залился бы своим громким, немного хрипловатым смехом, от которого у Антона сводило живот ещё со времён школьной скамьи. Некоторые вещи действительно были как первый снег. Коснись — растают. Антон сел на подоконник в пустом кабинете, сжимая телефон до хруста в суставах. На экране - их последний диалог с Никитой в телеге: [16:43] Никита: че так долго? уже 3 бутерброда без тебя съел [16:44] Никита: *прислал голосовое с хриплым смехом* [16:45] Никита: ты че, помираешь что ли? "Может, это просто нехватка магния?" — лихорадочно думал Антон, прокручивая сообщения. — "Или побочка от новых витаминов?" — Он даже проверил симптомы в медицинском справочнике: "учащенное сердцебиение при виде конкретного человека" - ничего подобного там не было. Его пальцы сами потянулись к мерцающим на экране буквам клавиатуры: [17:02] Антон: Да нет, просто... Он стер. Написал заново: [17:03] Антон: Голова болит. Может, давление. Врал. Голова была в порядке, зато в груди — настоящий ураган. Особенно когда сегодня Никита, перегнувшись через парту, прошептал: «Слушай, а вот если бы нам пришлось есть одного человека из нашей группы, кого бы ты выбрал?» — и так заразительно хихикнул, что у Антона перехватило дыхание. Он боялся. Не смерти, не болезней - этого он как раз не боялся никогда. Боялся, что Никита вдруг посмотрит на него тем же взглядом, каким смотрел на Ленку из параллели, когда та призналась ему в чувствах еще в девятом классе. Смесь жалости и брезгливости: "Ой, да ладно тебе, мы же друзья..." Антон резко встал, зашагал по кабинету. "Надо взять себя в руки. Это просто... социальная фобия. Или гормональный сбой". Он уже составлял в голове список анализов, которые нужно сдать. За окном снег превращался в противную жижу. Антон прижал лоб к холодному стеклу, оставляя мутный след. Где-то там, в коридорах, гремел Никитин смех - он узнавал его из тысячи. Смех, от которого у него в животе появлялись странные бабочки. Не те приятные, про которые пишут в романах, а какие-то нервные, колючие. "Если бы это была болезнь", - вдруг подумал он, - "в учебниках бы писали симптомы. Учащенный пульс при виде определенных карих глаз. Онемение пальцев, когда этот идиот нечаянно касается твоего плеча. Бессонница из-за воспоминаний, как он, корча рожи, изображал МарьИванну на прошлой неделе..." Он закрыл глаза. Какой же это был пиздец. Самый настоящий. Потому что даже если это и правда болезнь - лекарства от нее не существовало. Антон поспешил покинуть стены колледжа. Он натянул куртку, замотав шарф до самого носа — мало ли, сквозняки, переохлаждение, да и вообще сезон простуд в разгаре. Шаги его были быстрыми и нервными, будто убегал не от Никиты, а от собственных мыслей, которые крутились в голове как назойливая мелодия. Под ногами хлюпала снежная каша, и он мысленно составлял список возможных осложнений от промоченных ботинок. И вдруг — мощный толчок в спину, от которого он едва не грохнулся в грязный снег. — Опять ипохондришь? — Никита виснет у него на плече, дыша в щеку перегаром от съеденных на обед чесночных гренок. — Ну-ка, признавайся, какой у тебя сегодня диагноз? Синдром внезапной студенческой смерти? Антон резко выпрямился, стараясь не смотреть в эти знакомые до боли глаза, которые сейчас смеялись. — Отвали, — буркнул он, но беззлобно, по привычке. — Просто голова болит. — Ага, конечно, — Никита легко подхватывает его под локоть, и от этого прикосновения у Антона перехватывает дыхание. — Знаешь, что тебе нужно? — Что? — Антон косит на него взгляд, готовясь к очередной дурацкой шутке. — Мой фирменный бутерброд с тройным чесноком! — Никита торжествующе хлопает себя по груди. — Гарантирую, после него или помрёшь по-настоящему, или сразу выздоровеешь. Они идут рядом, и Антон чувствует, как Никита нарочно укорачивает шаг, подстраиваясь под его ритм. От этого становится одновременно тепло и невыносимо. — Не умру, — фыркает Антон, пряча улыбку в шарф. Снег хрустел под ногами, словно смеялся над ними обоими. Никита шагал рядом — всё такой же шумный, бесцеремонный и бесконечно родной. Антон понимал: даже если это болезнь — то хроническая. И явно неизлечимая. Они уже подошли к подъезду. Жёлтый свет фонаря превращал снег под ногами в лимонное желе — такое же ненастоящее, как и Антоново спокойствие. Он нарочито копошился в карманах, разыгрывая спектакль под названием «Где же чёртовы ключи», хотя прекрасно помнил: они лежали в левом кармане, рядом с упаковкой антисептика. — Ну, бывай, — пробормотал он, уставившись в снег так пристально, будто пытался сосчитать каждую снежинку. Но Никита, этот вечный нарушитель личных границ, не собирался уходить. Вместо этого он влепил Антону свой фирменный "дружеский" шлепок по плечу — только в этот раз рука задержалась. Пальцы впились в куртку с какой-то новой, странной решимостью. — До завтра, — Никита оскалился во весь рот, но в его карих глазах, которые Антон изучил лучше, чем схему кровообращения в учебнике биологии, мелькнуло что-то незнакомое. Развернулся. Ушёл. Оставив после себя следы — не только на снегу, но и на Антоновом плече, где до сих пор горело прикосновение. "Это просто твоя ипохондрия разыгралась", — яростно убеждал себя Антон, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — "Воображаемые симптомы, психосоматика, ничего более". "Но почему тогда пульс зашкаливал за 120? Почему это дурацкое "до завтра" звучало как обещание, а не обычная формальность?" Ключи так и остались невостребованными. Антон стоял, как идиот, наблюдая, как снег засыпает Никитины следы — такие же неаккуратные и размашистые, как и их хозяин. — Показалось, — прошептал он в темноту подъезда. Но в глубине души уже зрел червячок сомнения. "А что, если это не болезнь? Что если это... диагноз, который не найдёшь ни в одном медицинском справочнике?" Снег за окном продолжал падать, а в голове у Антона крутилась одна мысль: завтра ему понадобится не антисептик, а целая аптечка сердечных препаратов. Антон чуть не проспал. Он ворвался в аудиторию с видом человека, пережившего апокалипсис. Всю ночь он ворочался, проверяя симптомы в медицинском справочнике: "Учащенное сердцебиение - 120 ударов в минуту. Причины: сердечная недостаточность... или сильные эмоциональные переживания". Он предпочел бы первый вариант. На их привычном месте, развалясь как хозяин жизни, сидел Никита. Его ноги были закинуты на соседнюю парту, а на лице красовалась та самая ухмылка, от которой у Антона сводило живот каждый раз. — Опа, живой! — гаркнул Никита так, что даже МарьИванна у доски вздрогнула. — Уже диагноз поставил или ещё исследуешь симптомы? Антон фыркнул, стараясь сохранить маску безразличия, и плюхнулся на место. Его медицинская карта, которую он мысленно вел уже три года, пополнилась новым пунктом: "Симптом №47: неконтролируемая реакция на Никитину ухмылку". Математика. Предмет, где Антон чувствовал себя уверенно. Он открыл тетрадь с идеальными конспектами, по которым Никита списывал уже второй год. — Ну-ка, доктор, делись знаниями, — Никита толкнул его локтем, и Антон автоматически отметил: "Симптом №23: мурашки от прикосновения локтя в районе трицепса". Но потом случилось нечто новое. Под партой что-то тёплое прижалось к его ноге. Никитино колено. Твёрдое, настойчивое, нарушающее все мыслимые границы личного пространства. "Анатомическая особенность. Мы оба высокие. Парты маленькие", — лихорадочно убеждал себя Антон, чувствуя, как предательская краска заливает его шею. Но Никита не отодвигался. Наоборот — он развалился ещё непринуждённее, будто проверяя, как далеко можно зайти. Его колено стало своеобразным диктатором, оккупировавшим Антонову ногу. — Ты чего застыл? — Никита наклонился так близко, что Антон почувствовал на своей щеке тёплое дыхание с примесью утреннего кофе. — Пиши дальше, а то я не успеваю за твоим гениальным почерком. Голос звучал как обычно — насмешливый, с лёгкой хрипотцой. Но колено под партой говорило на другом языке. Языке, который Антон боялся понять. Он кивнул и уткнулся в тетрадь, но цифры плясали перед глазами. "Симптом №48: полная потеря когнитивных функций при физическом контакте". "Случайность", — упрямо твердил он себе, в то время как сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки и убежать прочь от этой пытки. А Никита... Никита просто ухмылялся, перекатывая ручку между пальцев, будто не происходило ничего из ряда вон выходящего. Будто он не сидел здесь, в полуметре от Антона, а уже давно поселился у него под кожей, в каждой клеточке, в каждом нервном окончании. Следующей парой была физра. Раздевалка напоминала поле боя: вонь пота, летающие майки и грохот шкафчиков. Антон, как опытный партизан, заныкался в самом дальнем углу, подальше от всеобщего безумия. Он методично складывал одежду в стопочку: футболка аккуратно поверх рубашки, носки парой — хоть какой-то порядок в этом хаосе. Через три ряда шкафчиков бушевал Никита, размахивая футболкой как флагом и крича что-то про вчерашний матч. Его голос выделялся из общего гама — с характерной хрипотцой, которую Антон мог узнать из тысячи. Антон уже скинул рубашку, автоматически проверяя кожу на предмет подозрительных высыпаний, все чисто, когда вдруг почувствовал спиной — на него смотрят. Не просто смотрят, а впиваются взглядом. Он резко обернулся. Никита замер с приоткрытым ртом, словно его поймали на месте преступления. Его карие глаза — те самые, что Антон втайне сравнивал с переспевшими вишнями, — расширились, а взгляд... Взгляд скользил по Антоновым плечам, груди, вниз — медленно, методично, будто изучал не друга, а анатомический атлас. "Че пялишься?" — хотел бросить Антон, но слова застряли в горле. Никита резко отвернулся, но было поздно — его уши пылали малиновым, а шея покрылась предательскими пятнами. Он лихорадочно принялся рыться в шкафчике, делая вид, что ищет там что-то очень важное. "Воображение. Дефицит витамина B12. Побочный эффект от нового геля для душа", — перебирал варианты Антон, сжимая в руках рубашку так, что костяшки побелели. Но сердце колотилось с частотой аритмичного вальса. А в груди разливалось странное тепло — не то от стыда, не то от чего-то другого, о чем он боялся думать. Он медленно повернулся к стене, делая вид, что ничего не произошло. Но в голове уже звучал навязчивый вопрос: "А если это не галлюцинация? Если Никита действительно..." Мысль оборвалась, когда со стороны Никиты донеслось громкое: — Бля, кто мои трусы стащил?! — и взрыв хохота. Обычный, привычный, дурацкий Никита. Тот самый, от взгляда которого у Антона теперь останавливалось дыхание. На следующей паре по английскому они снова сидели вместе, как обычно, но Антон нервничал. Всё его тело напряглось, а лицо горело — он яростно убеждал себя, что покраснел из-за физических нагрузок. Хотя пара по физре закончилась тридцать минут назад, а сердце колотилось явно не от упражнений. И уж тем более не от трёх сигарет, выкуренных на длинной перемене. Все мысли перечеркнуло одно: колено Никиты — тёплое, твёрдое, наглое — снова прижалось к его ноге. Преподавательница монотонно бубнила что-то про Present Perfect, но Антон слышал только собственный пульс в ушах. Он украдкой скосил глаза вправо, используя периферийное зрение, которое развил за годы списывания на контрольных. Никита изображал образцового студента: губы поджаты, брови сведены, глаза прикованы к учебнику. Но Антон-то знал — этот идиот никогда не читал ничего дольше меню в столовой. А сейчас... Сейчас от ворота его футболки вверх расползался предательский румянец, как вино на скатерти. Сначала едва розовые уши, потом шея, и вот уже весь затылок пылал, как новогодняя гирлянда. "Интересно, он в курсе, что у него там творится?" — подумал Антон, чувствуя, как его собственные щёки предательски теплеют. Он резко отвернулся, но уголки губ предательски дёрнулись. В груди булькало что-то тёплое и газированное, будто он проглотил живого голубоногого олуша — эту птицу они проходили на биологии в прошлом месяце. Учительница перевернула страницу учебника. И тут Никита — этот бесстыжий, наглый, прекрасный идиот — не убрал ногу, а наоборот, сильнее прижался, будто проверяя границы дозволенного. Антон замер, перестав дышать. В ушах стоял звон. За окном падал снег — белый, чистый, невинный. Совсем не такой, как мысли, которые сейчас роем крутились в его голове. "Это же чистой воды нарушение личного пространства!" — попытался возмутиться он про себя. — "Должен же быть какой-то закон..." Но почему-то совсем не хотелось звать на помощь. Сердце Антона колотится с такой силой, что он мысленно отмечает: "Тахикардия. 130 ударов. Возможный инфаркт в 20 лет". Он делает вид, что поправляет рукав, хотя рукав идеален, и под партой - будто невзначай - отвечает на давление. Его колено медленно прижимается к Никитиному, слегка, почти несмело. Никита замирает. Его пальцы, только что листавшие учебник с преувеличенным интересом, хотя Антон точно знает - друг ненавидит английский, застывают на странице. Кажется, время остановилось. Антон чувствует, как под его коленом дрожит Никитина нога. В голове проносится: "Неужели этот всегда уверенный в себе болван тоже...?" Тишина между ними становится плотной, звучной, будто в ушах звенит от перепада давления. Антон замечает, как Никита глотает воздух - его кадык резко дергается. И тогда - о боже - Никита наклоняется еще ближе. Теперь они соприкасаются не только коленями, а всей длиной бедер. Антон чувствует тепло сквозь джинсы, жесткость мышц, легкую дрожь. "Дыхание. Надо дышать", - командует себе Антон, но легкие отказываются слушаться. Преподавательница что-то продолжает говорить о Present Perfect, но в ушах у Антона - только белый шум и бешеная пульсация в висках. Он осмеливается повернуть голову - и видит: Никита прикусывает губу, стараясь скрыть улыбку. Но не смущенную - нет. Это та самая ухмылка, которая появляется, когда он обыгрывает всех в карты или придумывает особенно едкую шутку. Хищная, довольная, самоуверенная. "Так, стоп, это же Никита. Тот самый, который на прошлой паре орал на всю раздевалку про свои пропавшие трусы!" - пытается образумить себя Антон. Но сердце ликует: "Не показалось! Не показалось!" За окном снег валит густыми хлопьями, засыпая грязный ноябрьский асфальт. А под партой разворачивается тихий переворот - без слов, без объяснений, только жаркое касание и предательская дрожь в коленях. Последнюю пару отменили и всю группу повели в соседний колледж на какой-то концерт. Актовый зал встретил их густой темнотой и запахом дешёвого театрального дыма. Антон, протискиваясь между рядами, мысленно составлял список возможных инфекций, которые можно подхватить в таком скоплении народа. Его взгляд метнулся по полутьме - и сразу нашел Никиту, который, конечно же, уже устроился так, чтобы занять места для всей их компании. — Ты куда? — Антон кивнул на свободные места другу из их «шайки», стараясь, чтобы голос не дрогнул. Друг сел через одно место от Никиты явно оставляя свободное для Антона. — А че, нам с тобой нельзя рядом? — Никита оскалился во все лицо, демонстративно развалившись в кресле. — Или я тебе уже заразен? Антон фыркнул, но сел на свободное место, мысленно отметив: "Симптом №52: учащенное дыхание при нахождении в радиусе полуметра от объекта". В зале погас свет. На сцене началось что-то непонятное - то ли спектакль, то ли перформанс. Но Антон уже не видел и не слышал ничего, все его внимание было сосредоточено на тепле Никитиного плеча, прижатого к его собственному. — Ты смотришь или спишь? — Никита прошептал так близко, что губы коснулись уха, и Антон почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Смотрю, — соврал он, хотя видел только профиль друга, освещенный мерцающими огнями софитов. Никита хмыкнул и откинулся назад, но его нога - случайно ли? - прижалась к Антоновой. И это уже не было неловким случайным касанием, как раньше. Это был осознанный, наглый контакт. Антон замер. В ушах стучало так, что заглушало все звуки со сцены. Он медленно, будто боясь спугнуть, ответил на давление. И тогда Никита - этот наглец, этот прекрасный дурачок - положил руку на подлокотник так, что их мизинцы соприкоснулись. "Это же... Это же точно нарушение какой-то статьи Уголовного кодекса?" - лихорадочно подумал Антон. За окном, в просвет между шторами, падал снег - первый по-настоящему зимний, тяжелый и густой. Антон вдруг понял: все его "симптомы", все "диагнозы" - это не болезнь. Тьма в зале была такой густой, что Антон почти физически ощущал её на своей коже. Где-то на сцене шептали какие-то слова, но в его ушах стоял только гул собственной крови. Мизинец Никиты — шершавый от постоянного верчения ручки между пальцев — скользнул по его мизинцу. Сначала легко, будто случайно. Потом увереннее, с чётким намерением, оставляя на коже горячий след. Антон перестал дышать. Это был уже не случайный толчок коленом под партой. Не мимолётный взгляд в раздевалке. Это был прямой вопрос, выведенный на его коже дрожащими буквами: "Ты тоже?" Он медленно, будто в трансе, развернул ладонь кверху. Приглашение. Капитуляция. Никита не заставил ждать. В момент, когда свет на сцене погас окончательно, его пальцы вплелись в раскрытую ладонь — крепко, влажно от волнения, но без тени сомнения. "Боже, он тоже дрожит", — с удивлением отметил Антон, чувствуя лёгкую дрожь в этих обычно таких уверенных пальцах. Никита провёл большим пальцем по его костяшкам — медленно, изучающе, будто запоминая каждую выпуклость. Антон сглотнул ком в горле. Всё. Точка невозврата пройдена. За окном снег ложился на грязный ноябрьский асфальт, стирая границы между тротуаром и дорогой. Так же стирались все границы между ними — в этом тёмном зале, в этом узком промежутке между креслами, где их руки сплелись так естественно, будто всегда должны были быть вместе. На сцене актёры произносили что-то важное, но Антон не слышал ни слова. Весь мир сузился до точки соприкосновения их ладоней — липких от волнения, дрожащих, но неразрывных. "И что, теперь так и будем?.." — мелькнула мысль, но Никита, будто услышав, сжал его пальцы чуть сильнее. В этом сжатии было всё: и "да", и "наконец-то", и даже немного "дурачок, ну конечно же да". Снег за окном падал всё гуще, засыпая их тайну белым покрывалом. А они сидели, сплетя пальцы, и впервые за долгие дни оба думали об одном и том же. Не "показалось". Ни капли. Яркий свет софитов врывается в темноту зала, и Антон инстинктивно дёргается, пытаясь высвободить руку. Но Никита — этот упрямый идиот — только крепче сжимает его пальцы, так что костяшки хрустят. — Тихо ты, — шипит он, и в его шёпоте смешались раздражение и что-то тёплое, от чего у Антона подкашиваются ноги. — Никто ж не видит. И правда — весь зал уставился на сцену, где актёры в исступлении размахивают мечами. Световые блики пляшут по стенам, но их угол остаётся островком тьмы. Антон перестаёт сопротивляться. Его большой палец сам собой начинает водить по Никитиным костяшкам — этим знакомым, таким родным суставам, которые он видел тысячу раз, когда друг вертел ручкой или зажигал сигарету. Но сейчас они кажутся совершенно новыми. — Давно хотел... — начинает Никита, и голос его странно срывается. "Неужели этот вечный балаган дрожит?" — Что? — Антон наклоняется ближе, вдыхая знакомый запах дешёвого одеколона с нотками зимнего ветра и чего-то неуловимо Никитиного. В ответ — только ещё более крепкое пожатие. На сцене грохочут декорации, и они одновременно поворачиваются друг к другу. В мерцающем свете Антон видит: в этих карих глазах, обычно таких насмешливых, нет и тени шутки. Только какая-то новая, незнакомая серьёзность. — Всё, — резко говорит Никита, вскакивая, — пошли. Он тащит Антона за собой через ряд кресел, не разжимая пальцев. — Куда? Нас же... — Антон озирается, но Никита прав — все увлечены спектаклем. За дверью — пустой коридор, освещённый тусклыми лампами дневного света. Никита вдруг останавливается и прижимает Антона к стене, и в его глазах — та самая решимость, с которой он обычно затевает самые безумные выходки. — Я... — он запинается, и это так не похоже на болтуна, который может трещать без остановки часами. Антон не выдерживает. Он тянется вперёд и касается Никитиных губ своими — лёгкое, неуверенное прикосновение, как те первые снежинки за окном, которые тают, едва коснувшись земли. Но снег за окном уже не тает — он ложится плотным покрывалом. Так же плотно Никита вдруг прижимается к нему, отвечая на поцелуй с такой яростью, что Антон забывает как дышать. — Чёрт, — хрипло выдыхает Никита, когда они наконец разъединяются. — А я думал, мне придётся самому всё делать. И снова тянет его за собой — дальше по коридору, вглубь здания, где темнее и где никто не увидит, как дрожат их руки, когда они снова прижимаются друг к другу. За окном снег падает гуще, засыпая город, улицы, этот дурацкий колледж — весь мир, который вдруг стал другим, новым, потому что они больше не прячутся. — Избегающий дурак, — шепчет Никита, прижимая лоб к Антонову, его дыхание горячее и неровное. Антон хочет огрызнуться, но вместо этого выдавливает: — Ипохондрик. — Параноик. — Дебил. — Свой дебил, — Никита хватает его за подбородок, и в его карих глазах — целая буря, которую Антон читает без слов. Они снова сливаются в поцелуе — уже не неуверенном, а жадном, стремительном, как первый снегопад за окном. Никита прикусывает Антонову губу, заставляя его вздрогнуть, а потом смеется прямо в его рот — этот знакомый, хрипловатый смех, от которого у Антона подкашиваются ноги. — Ты же знаешь, что теперь я тебя никуда не отпущу? — Никита отстраняется на полшага, но его пальцы всё ещё вцеплены в пиджак Антона — будто даже эта минимальная дистанция уже слишком велика. Будто если разжать руку, друг снова исчезнет. Антон молчит. Он знает. — И что, я теперь твой официальный диагноз? — Никита кривит губы в шутливой гримасе, но голос выдаёт его — в нём проскальзывает та самая напряжённая серьёзность, которую Антон научился распознавать мгновенно. — Хронический, — выдыхает Антон, и это звучит как клятва. — Неизлечимый? — На всю жизнь. На мгновение в коридоре повисает тишина — ровно на тот срок, за который снежинка за окном успевает растаять на тёплом стекле. А потом Никита резко дёргает его за рукав — вперёд, по коридору, к распахнутой двери, в белый вихрь улицы, где им больше не нужно притворяться. — Ну что, пошли, больной, — бросает он через плечо, и в этом "больной" звучит столько привычной насмешливой нежности, что у Антона сводит живот. — Буду следить, чтобы ты не простудился. И Антон понимает — вот оно. Самое парадоксальное, самое нелогичное и единственное по-настоящему действенное лекарство. Его лекарство.