Снова

Рейх привык сидеть за работой или за какими-либо личными делами, которые отложить вот никак он не мог либо просто не хотел. Благодаря своей упёртости выходил уже в край изнасилованный режим, который был лишь частью хронической бессонницы. Немец старался ложиться не позднее двух часов ночи, но даже если лёг — не значит уснул. У него было негласное правило: если Союз ушёл намного раньше него спать, то он предпочитает его не будить своими барахтаньями и ночными похождениями и уходит в гостиную на диван. Но парадокс в том, что СССР всегда приходил и забирал его в кровать. В итоге Рейх понял, что бесполезно сбегать от страха разбудить сожителя, если за ним в любом случае приходят. Не сказать, что немца это раздражает или напрягает, скорее заставляет испытывать угрызения совести за беспокойство. Бессонница ведь только у него. На этот раз Рейх решил пойти в нормальную кровать, а не на раскладной диван, от которого, признаться честно, на утро болели шея и спина, что не сказать о сне в мягкой постели. Помимо поджидающей его подушки его всегда ждал и ещё кое-кто не равнодушный ему. Союз. Он мог и проснуться, и не проснуться как на отсутствие Третьего — зависит от степени его измотанности, — так и с его приходом. В большинстве своём, если он пробуждается, то стремится сразу пойти за немцем и добиться того, чтобы тот уснул. Если же тот в кровати, то просто обнимает и даёт ощущение комфорта и защищённости, которых так не хватает немцу. Но перед тем, как ложиться, Третий уже по привычке шёл принимать необходимые для него лекарства. Обычно препараты представляли из себя средства от тревожности и паранойи, бессонницы и эмоциональной лабильности, которые сопровождают Рейха уже длительное время. Однако нет лекарства, которое бы усыпило его мозг и память навсегда и избавило бы его от кошмарных снов. Максимум мог сработать алкоголь, но это лишь на кратковременный срок, да и страданий в конце концов только больше становится. Все те воспоминания о том, как он с треском провалился, как низко он пал, как больно ему было, как.. умерла его дочь. Прямо у него на глазах. Он чувствовал неоспоримую для себя вину, терзающую всё сильнее его психику из раза в раз, как только снова попадал в этот момент и переживал всё происходящее по новой. Рейх не понимал, как его мозг и фантазия были способны смешивать всё в кучу, но в то же время и выделять каждый отдельный эпизод настолько ярко, что это отзывалось выстрелом в голове. Таблетки Рейх выпил и вяло направился в спальню к уже гипотетически спящему Союзу. Немец тихо, на цыпочках, зашёл в комнату и начал медленно стягивать одежду, аккуратно укладывая её на стул, который был еле виден в темноте, которуя тяжело рассеивал лунный свет. Он укрылся мягким одеялом, посмотрел на, кажется, спящего Совета, и пододвинулся к его спине, заключив в слабые объятия. Даже с присутствием его тёплого партнёра рядом, который грел его голую грудь, сон никак не приходил. Рейх попробовал представить, что он снова военный, которому необходимо уснуть хоть на короткое время, иначе тот просто свалится мёртвым телом посередине поля. Через минут пять он понял, что сделал только хуже, потому что мысли о былом времени понесли за собой и скверные воспоминания. Третий медленно распустил замок объятий и перевернулся на спину, положив руки на лицо от усталости от этой справедливой для него пытки. Если бы он мог, он бы уже об стенку бился и так больной головой. Пролежал так немец ещё минут с двадцать и начинал уже злиться. Точно вырвав себе пару прядей рыжих волос, он встал с постели и потянулся к недавно сложенным штанам, извлёкши из них сигареты с зажигалкой, которые он носил с собой практически всегда. Меинхард обернулся на всякий случай, удостоверившись в покое Романа. Тихим шагом он направился в сторону балкона. Там уже и закурил. Балкон был не огромным, но просторным и даже немного обустроенным — немец с русским могли тут изредка проводить свободное время вместе. Повезло, что он был с небольшой крышей сверху, иначе бы Рейха залило летним дождём, что сейчас активно шёл и даже успокаивал своим постукиванием о крышу. Предположительно, было почти три часа ночи, судя по уже немного голубоватому горизонту. Третий достал сигарету и поджёг её, прикрывая ладонью, чтобы ветер не затронул образовавшееся пламя, и облокотился о холодные перила, свесив одну из рук. Табачный дым приятно отозвался горечью в горле, доходя до самых лёгких, откуда выходил с облегчением наружу. Тело одолели мурашки то ли от приятного обжигающего ощущения внутри, то ли от ветра, проходящего будто сквозь немцеву кожу. Рейх давно потерял свою красоту в голосе, а лёгкие поддерживал в более-менее живом состоянии игрой на саксофоне, так что курению усугублять особо нечего, если только усиливать запах, который немца более чем устраивал. Сейчас он просто перебирал в руках пачку с сигаретами и зажигалкой, пытаясь куда-нибудь деть свои неспокойные руки. Кроме трусов одежды на нём не было, так что в любом случае приходилось всё держать в руках. И тут его относительный покой внезапно прерывает СССР, появившийся рядом из темноты. Видимо, Рейх настолько отвлёкся на свои мысли, что не услышал и не увидел его, встретив лишь слегка растерянным взглядом. Союз же, даже не посмотрев на уже присутствующего, равнодушно склонился над железными перилами, скрестив руки. Третий же просто вернулся к прежней «медитации». — Для меня сигаретки не найдётся? — прервал тишину тихий голос Союза. Рейх молча достал одну штуку из оставшейся половины курева, поджёгши его уже во рту у Советов. Теперь оба стояли и дымили. Можно сказать, повезло им обоим, что они имеют подобную привычку и не станут сторониться друг друга из-за одного лишь запаха. Хотя стоило признать, что Третий в этом плане более избирателен и даже к подобному увлечению относится с трепетом, подбирая что-то не слишком противное как для себя, так и для других, так что у него сигареты брать даже не страшно. А вот Советскому явно стоит позавидовать в уровне равнодушия к себе и окружающим, но Рейха всё в общем устраивает, даже может у него стащить что-то, если свои запасы кончились, что происходит относительно редко. — В какой момент проснулся? — спросил Меинхард, предполагая, что его уход на балкон стал спусковым крючком для сна Романа. — Когда ты пришёл и обнял меня, — как ни в чём не бывало ответил ему Союз. Он редко когда просыпался именно от звуков, его скорее пробуждали прикосновения или иные ощущения. Но, конечно, периодические ночные крики немца было сложно не услышать. — Прости, — выдохнул Третий. Ему правда неприятно от чувства, что он мешает нормально спать Советскому. Со своей участью он уже смирился, но другие ведь не заслуживают страдать от него, — Зачем ты снова пришёл за мной? Я и так бы вернулся, — не понимающе прокомментировал чужие действия Рейх. — Не могу знать, вернёшься или нет, — как-то томно сказал Союз, точно не договаривая основную мысль. — Что ты имеешь в виду? — не понял Меинхард. Куда ему, по мнению Романа, может понадобиться уйти? Максимум он уходил на улицу, но и то ненадолго, стараясь не шуметь. Случалось такое не слишком часто, можно сказать, в совсем критические моменты. Сначала Союз решил промолчать, подставив к губам имеющую сигарету. Обычно он не поднимает темы, которые его тревожат, если они не мешают обоим, потому что он держит в голове один устой: его проблемы касаются только него. Правда, эта позиция не распространялась на других. Сам Союз всегда, можно сказать, требовал от других правды и искренности, когда в свою очередь закрывался и что-то умалчивал. — Я всё ещё жду ответа, — раздражённо напомнил Меинхард о вопросе. Его нервировали отмалчивания Романа. Однако если сравнивать его с прошлым собой, то в этом явно он добился успехов. Прежде СССР бы воздерживался от открытости и игнорировал бы, а сейчас он может говорить о почти что всём с Рейхом, что радовало последнего. Стоило признать, добивался он этого мучительно долго. — Вспомни, что ты пытался сделать после смерти ГДР, — прикрыв глаза, наконец прямодушно произнёс Союз, затем, выдержав паузу, продолжил, — Я никогда не забуду этого. Постоянно, когда ты долгое время не приходишь, у меня появляется опасение, что ты, всё-таки не отпустив полностью ту ситуацию, решишь внезапно снова попытаться свести счёты с жизнью, — прояснил Совет общую картину своих опасений. Сейчас СССР действительно не шуточно опасался и даже боялся того, что однажды он может проснуться один и потерять одну из частей его новой и почти что идеальной жизни. Он не показывал это фанатической любовью, какой-то излишней эмоциональностью, не так часто говорил вслух об этом, но он в самом деле смог привязаться к немцу и давал хорошо понять это молча, через действия. Союз испытывает уверенность, что его чувства и ощущения так же взаимны и действительны. Меинхард, признаться честно, ощутил недоумение. Он прежде не мог подумать, что Роман может волноваться насчёт него настолько сильно, чтобы его одолевала паранойя, ведь сам по себе он человек с невозмутимым и стойким нравом. Третий лишь снова преподнёс к губам фильтр сигареты, раздумывая над сказанным. Он не мог опровергнуть эти слова, ведь его и правда долгое время гложут собственные воспоминания из-за, как он считал, своей вины в смерти ГДР, своей девочки. Рейх считал, что если бы не он, не его действия, не его сопротивление, то его любимая дочка была бы жива. Он безумно скучал по обоим своим детям, но к этому добавлялась тяжёлая ответственность за гибель одной из них. От возобновления подобных размышлений о прошлом в горле образовался ком, не дающий нормально дышать и тихо взглотнуть. Немец потёр большим и указательным пальцами глаза, которые начинали намокать против его воли. Он не хотел это вспоминать и об этом думать, он пробовал жить дальше, что первое время давалось ужасно тяжко, особенно одному в среде презрения и ненависти. Он всё-таки дал слабину, позволил себе совершить попытку самоубийства, он позволил себе так опуститься, просто взять и сдаться. В итоге, к счастью или сожалению, она не увенчалась успехом. Со временем мысли стали его не настолько запутанными и тяжёлыми, что создавали блок против спокойствия, что позволяло начать жить более-менее размеренной жизнью для такого, как он. Но думать, что он поменялся во мнении о себе, будет ошибочно. Слишком навязчива и правдива была эта мысль. Союз оторвался от своей порции табака, затушив её о палец, при этом нахмурившись, и приблизился к Рейху, положив руку тому на плечо и поглаживая его в качестве утешающего жеста. Ладонь его была теплее уже обветренной кожи немца, так что Роман почти сразу почувствовал мурашки под своей ладонью. Меинхард что-что, а винить себя умел, да так умел, что загоняться и нервничать у него уже в привычке. Совет же старался только отгонять все порочные и тревожные мысли от Третьего, но, конечно, без участия самого немца сделать это практически невозможно. Сам СССР тоже чувствовал вину за потерю ребёнка, так ещё и не своего. Как бы иронично это не было, но все его дети, конечно, неслабо пострадали, но в конце концов остались живы. А ребёнок немца, к тому же и воплощение, погиб по, фактически, его вине. Один из советских солдат во время задержания буйного немца попал не в него, а в его дочь, которая должна была прибыть обратно целой и невредимой, а дальше уже официально быть под крылом СССР. Но всё пошло не по плану. В итоге произошла трагедия, которая сказалась на всех причастных. Он помнил тот внезапный и пронзительный крик, а затем истерику отца, потерявшего дочь на глазах. Такого Союз действительно не ожидал услышать, да и не мог представить, что вообще услышит, тем более от такого, как Рейх. Поглаживания вскоре сменились на полуобъятия, укрывающие не только нарастающую истерику приятеля, но и его тело от вдруг усилившегося прохладного ветра. Сигареты сейчас уж были не главными, лишь прикосновения отзывались чем-то приятным внутри, позволяя не сорваться и не ударить стену или ещё что с накатившего отчаяния. Рейх пытался побороть быстро бьющееся сердце, отчего дыхание стало частым и тяжёлым, и появившийся тремор рук, которые вцепилист в борт балкона. Союз же просто был рядом, ничего не говоря и утешая немца, сказав на последок: — Ты не виноват, Рейх, — произнёс тихо СССР, после чего Третий издал что-то наподобие дрожащего мычания и опустил взгляд куда-то вниз, поджав губы. Плакать он не собирался, хоть и хотелось. Меинхард резко размяк, ноги перестали выдерживать вес тела и служить достойной опорой для немца. Роман вовремя перенёс опору почти полностью на себя, что позволило сохранить более-менее стоячее положение Меинхарда. Редко такое бывает, когда кто-то из них в открытую выливает наболевшее друг другу: одному стыдно, а другому не привычно. Но, справедливости ради, Союз при всей своей молчаливости и не инициативности в подобных темах не увиливает и говорит всё прямо, чего не скажешь о Рейхе. Второму просто легче всё спрятать и смешать в себе, чтобы это не вылезало наружу, чтобы не опустило его в чужих глазах. Он был глубоко убеждён, что его проблемы кроме него самого никому не важны, а справиться он и сам вполне способен. — Пойдём обратно, — вздохнул и почти шёпотом направил Рейха Союз к помещению, поддерживая того за плечи. Немцевы же руки просто висели как лапша и тиранили и так покалеченные ногти и заусенцы — от этой дурной привычки он вряд ли когда-нибудь избавится. В комнате было всё так же темно, но не так же непроглядно, ведь луна медленно, но верно сменялась солнцем, хоть они не так уж долго пробыли на балконе. Дождь в свою очередь продолжал создавать фоновый, но не раздражающий, шум. Луна уже не проливала свои печальные холодные лучи на ночную землю, лишь солнце начинало озарять её своей энергией, даря ночному светилу долгожданный покой.