Хрустальный

От ролика на YouTube «Оборотни центральной части России», который Антон уже несколько дней безуспешно пытается посмотреть, его отвлекает шум на кухне. В первую секунду соблазн не реагировать слишком велик — в конце концов, там есть куча вещей, которые могут упасть — перегруженная полка, кривая стопка грязной посуды, что угодно… Шаст совсем не умеет поддерживать быт, и быт с удовольствием посылает его нахуй то сорванной резьбой у трубы под раковиной, то ломающимися электроприборами. Особенно плохо дела обстоят в последние годы, когда он начал жить на два мира и тащить домой все артефакты подряд. В общем, шум может означать что угодно, и это «угодно» явно не заслуживает срочного вмешательства Шаста. И всё-таки, это когда ты обычный человек, ты можешь списать всё на полтергейста. Когда ты становишься ловцом всякой волшебной нечисти, а в выдвижном ящике твоего рабочего стола у тебя валяется заряженный револьвер, ты точно знаешь, что, если на кухне что-то шумит, надо встать и проверить. Потому что полтергейстов не бывает, но бывает множество других существ, которые могут приманиться на твою энергетику. Антон со вздохом откладывает миску с лапшой в сторону и нехотя тащится по длинному коридору, искренне надеясь, что на кухне никого не встретит. Однако уже в дверях он с досадой отмечает, что надеждам не суждено сбыться. На кухне явно прохладнее, чем в комнате, значит, точно открывалось окно. А ещё он чувствует запах… Очень странный запах. Шаст уже много кого успел повидать за свою недолгую карьеру, но ни одно существо из тех, с кем ему приходилось столкнуться, ещё не пахло так притягательно сладко. Мускус, пепел… Всё портит только вонь ржавчины, которая забивает собой все тонкие нотки. Свет Антон не включает, надеясь как можно дольше остаться незамеченным, и долго всматривается в темноту, дожидаясь, пока глаза привыкнут к отсутствию света. Всё то ещё человеческое, что в нём осталось, по старой привычке подрывается внутри и начинает бить тревогу: «Бегом отсюда! Опасность, опасность, опасность! Прочь, спасай свою жизнь». Но Антон затыкает его усилием воли. Он знает, что эту черту можно пересечь лишь однажды, и он уже пересёк. Поэтому, если сейчас он побежит, он точно труп, кто бы здесь ни находился. И поэтому он всматривается в окружающую обстановку: на стол, на пол, в осколки, разбросанные по этому полу, явно оставленные не им. Проходит мгновение, и он наконец-то замечает его, а точнее, то, что ему удаётся выцепить в этом полумраке своими всё ещё человеческими глазами: вытянутую вертикально фигуру, почти слившуюся с занавеской. Фигура эта неподвижна, но Антон видит по едва заметному подрагивающему движению, что существо дышит. А потом Антон делает единственно правильную вещь, которая приходит ему в голову: резко хлопает раскрытой ладонью по старому выключателю, разом заливая всю кухню ярким белым светом и ослепляя того, кто стоит у занавески. Он даёт себе фору в несколько жалких мгновений… и это спасает ему жизнь. Существо всё равно прыгает, стремительно, не тенью даже, а одним только быстрым тёмным росчерком, и Антон чудом успевает увернуться, бросаясь всем телом в сторону. Грохот звучит оглушительно. Шаст успевает заметить белоснежную клыкастую ухмылку и что-то льдинисто-голубое, а потом существо атакует снова, с нечеловеческой силой ударяя конечностями в кафель в миллиметре от головы Шаста. И кафель, который лежал тут вечность, сыплется мелкими-мелкими осколками. Больше нет мыслей и тревог, есть только реакции и адреналин в гигантских дозах, впрыскивающийся в кровь, потому что остановишься — ты труп, задумаешься — ты труп, замедлишься хоть на секунду — ты труп. Есть только движение: резко вниз, уходя от взмаха тонкокостной лапы, катнуться в сторону, врезавшись плечом прямо в стол — и даже этого не заметить. Ударить снизу вверх кулаком, метя в изящную челюсть и, конечно же, не попасть. Рвануть из кармана защитный артефакт и успеть чудом заблокировать удар, способный переломать кости. Ударить, снова промахнуться, ударить, снова попасть, увернуться, метить туда же. Наконец-то встать в полный рост и обрушиться сверху. Оно гибкое и такое юркое, что кажется почти скользким, хотя на ощупь просто горячее. Антон отмечает это, скользя по нему кончиками пальцев, когда не удаётся схватить. Оно, кажется, бьётся насмерть. А Антон бьётся за свою жизнь, и поэтому шансы у них примерно равны. Антон сам не понимает, как оказывается вдруг снизу, впечатанный плечами в холодную плитку, и резко откатывается, потому что плитка рядом хрустит и ломается снова. Если бы у него было время думать, он пожалел бы, что не взял свой револьвер из стола, когда решил сюда притащиться. Но времени думать нет. Он подтягивается, выворачивает кухонный ящик за ручку, в миллисекунды отыскивает на полу звякнувший нож. Шаст выставляет его перед собой, удерживая сразу двумя руками за рукоятку, когда Оно атакует снова. И в этот раз существо не успевает лишь чуть сменить траекторию, падает на Антона боком, напарываясь на выставленный нож не всем телом, а только — рукой? лапой? — и разъярённо шипит. Нож, выбитый этой раненой лапой, улетает в дальний угол, а футболка Шаста моментально промокает от крови, густой и тёмной. Запах ржавчины усиливается, и Антон высовывает язык, чтобы чувствовать его лучше. Он снова блокирует удар артефактом, а потом врезает этой же рукой наотмашь, откидывая существо туда же, куда улетел нож. Вскакивает. Ноги на разводах крови скользят. А Оно поднимается снова. Раненое, уставшее, измождённое, Оно готово биться до конца. Шаст всё никак не может понять, кто это и почему оно здесь, оно под слишком сильным мороком, чтобы вот так в него заглянуть. Черты его плывут и пульсируют, не складываясь ни в какой понятный Антону образ. Хотя бы что-то, какая-то минимальная зацепка, чтобы узнать ответ… И тут ему приходит идея. Антон вскидывает руку и слизывает чужую кровь со своего запястья. Оно отталкивается от стены и прыгает снова, яростное и отчаянное, подлетает почти до потолка, стремясь обрушиться сверху. Парой секунд ранее это точно была бы смерть, но теперь Антон знает, что делать. На языке у него солёно и остро, как от самого злого перца чили, и поэтому он, выставляя перед собой артефакт, отрывисто бросает: — Inclinate coram gladio Meo, Fili Ignis! И Оно, напоровшись на артефакт прямо грудью, вдруг резко оседает на пол и тут же пытается опять встать, сопротивляясь изо всех сил. Морок скрывает его суть, его морду, очертания тела, но скрыть усталое дрожание он не может. И как у того, что под мороком, сгибаются ноги, как оно тяжело и сипло дышит и всё-таки, несмотря ни на что… встаёт. Антон торопливо проговаривает ещё одну фразу на латыни: — Humiliare te, et suscipe vincula Mea, Fili Ignis! И ноги у существа подгибаются, оно окончательно оказывается на полу, среди осколков кафеля и посуды. Но самое невероятное в этом, что оно, заарканенное уже двумя истинными фразами, продолжает сопротивляться. Оно рычит, дёргается, и там, где у него размыто лицо, Шасту снова чудится что-то пронзительно-синее. Антон стоит над ним и тяжело дышит, готовый, если вдруг происходящее выйдет из-под контроля, договорить третью часть формулы. Только сейчас он понимает, насколько измотан. Он едва стоит на ногах и, кажется, вот-вот сам завалится рядом. Это просто чудо какое-то невероятное, что он до сих пор жив и даже не ранен. Он отирает рукой лицо, замечая вдруг, что он весь насквозь мокрый, а ещё ему невероятно жарко. Господь всемогущий, что бы с ним было, не догадайся он слизнуть кровь со своего запястья, чтобы прояснить для себя хоть что-то? Шаст отодвигает ступнёй мусор на полу и тяжеловесно опускается на пол. Сначала на колени, а потом, поняв, что так ему тяжело, боком на бедро и подтаскивает к себе окровавленный нож. Конечно, нож, по сравнению со словом, несущим истинный смысл, — ничто, но сейчас Антону как никогда хочется ощущать в руке что-то физическое, что способно его защитить. Привет, прошлая жизнь и человеческая суть. Он уже примерно догадывается, кто находится перед ним, и всё-таки хочет видеть, чтобы убедиться окончательно. Произнесённая им формула должна смирять любое существо, рождённое из огня, и пусть их не так много, выбор всё-таки есть. Он прижимает тянущуюся к нему когтистую конечность к полу и проводит над существом своей раскрытой ладонью, сосредоточенно произнося: — Te adiuro, Fili Ignis, ut veram faciem tuam ostendam. Он чувствует, как реальность становится более осязаемой, проминается под его пальцами и крепко сжимает руку, стискивая её в кулаке. А потом резким движением сдёргивает её, как стягивают тонкое одеяло. Реальность ему подчиняется. Все черты лежащего на полу существа вдруг обретают резкость, и Антон понимает, что всё это время их видел, просто морок не давал собрать ему их в голове воедино: клыкастый оскал, изящная челюсть, длинные серые уши, и, о господи, глубокие, как само мироздание, пронзительно-голубые глаза. Форма, близкая к человеческой. Чутьё его не обмануло, это демон. Огненный демон. Сначала Антон просто не верит и снова проводит рукой над распластанным телом, пытаясь поддеть ещё один морок. Ему приходит идея, что существо, может быть, одето в них, как матрёшка. Что суть у него, может, совсем другая. Но реальность больше не поддаётся. Она чистая, морока нет. Его глаза видят истину. Антон снова отирает мокрое лицо и прикрывает рот рукой, пытаясь осознать увиденное. Он встречался с такими демонами раньше, но всегда издалека и вооружённый до зубов, увешанный миллиардом артефактов, с зажатым в руке револьвером и целым карманом заговорённых серебряных пуль. Но никогда вот так вот — лицом к лицу, прямо на своей кухне. Это всё настолько невероятно, что Шаста невольно пробивает нервная дрожь. Что он тут делает? Как Антону вообще удалось его ранить, тем более обычным кухонным ножом? Голова начинает идти кругом. Этот день — точно его второе рождение. Демон рядом вдруг дёргается, явно пытаясь сбросить с себя хоть часть оков, и Антон отшатывается резко, с испуга бросив острое: — Rem ut! Демон вздрагивает всем телом, теперь намертво вдавленный в пол. Вот теперь Шасту точно ничего не угрожает, и ему наконец-то удаётся как следует рассмотреть существо, которое он поймал. И то, что он видит, заставляет его даже в удивлении слегка приоткрыть рот. Перед ним лежит самый красивый парень, которого он только видел. Шаст не знает, почему Магический Депутатский Совет классифицировал этих существ как демонов, потому что они на самом деле не имеют ничего общего с привычным библейским адом. Они вышли из огня и уйдут снова обратно в огонь, как люди уходят в землю, потом, когда физическая оболочка закончится. Демоны даже похожи на людей, и лица у них почти человеческие, и тела. Антон знал это и раньше, но не знал, что среди них есть такие… прекрасные. У парня, что лежит перед Шастом на раздробленном кафеле, худощавое гибкое тело, плотно обтянутое чёрной водолазкой с объёмным полосатым рисунком, узкие голые ступни, видные из-под таких же тёмных брюк, грива густых волос, тонкие запястья и лебединый изгиб шеи. Если бы Антон когда-нибудь встретил такого на танцполе в одном из ночных клубов Москвы, он бы точно всю ночь просидел недвижимый, не сводя с него заворожённых глаз, и вряд ли решился бы попросить даже номер телефона. Просто сидел и пожирал бы его глазами. Но тот, кто лежит перед ним, не человек. У людей не бывает таких острых клыков и когтей, они не ломают одним ударом кости. Они не смотрят таким взглядом, как будто хотят уничтожить тебя за одно только твоё существование. Ну и, конечно же, у них нет таких длинных, почти кошачьих, серых ушей. И хвоста, конечно, такого длинного гибкого хвоста у них тоже нет. Антон присматривается внимательнее и наконец-то догадывается, почему ему сегодня так повезло. Демон перед ним ранен, и он явно был ранен до того, как появился здесь. Из длинного разреза, который ему оставил Антон, на пол ещё стекает густая демоническая кровь. Но эта рана не единственная на его теле. Шаст вдруг понимает, что то, что ему сначала показалось странным вязаным узором на водолазке, не что иное, как запёкшаяся кровь, натёкшая через вспоротые разрезы на груди боках, шее… Эти раны уже не кровоточат, но от них тоже веет болью. И вот тут, на голове, у самого края демонического уха, очевидно, тоже спеклось. Антон осматривает его целиком, бегло касаясь кончиками пальцев, и наконец дорисовывает всю картину происходящего. Демону явно пришлось очень нелегко, его сильно потрепали, и он, измождённый, просто искал место, чтобы спокойно регенерировать. И влез в первое тёмное окно. Он же не знал, что Шаст просто любитель мрака и у него обычно во всей квартире горит одна-единственная лампочка. Человеческого мага с артефактами наперевес встретить здесь он явно не ожидал. В пользу этой версии говорило ещё то, что за эту ночь температура за окном успела упасть до -5. Это не очень много для Сына Огня, если он здоров. И может быть невероятно губительно, если нет. Он просто хотел выжить. Демон на полу снова приходит в движение. Антон не понимает, как у него это получается, но даже зажатому в оковах, ему всё равно удаётся двигаться. Он упирается головой в пол и сильно выгибается, подставляя Антону свою белую беззащитную шею. — Quid exspectas, Filium Terrae? — говорит он, и Антон удивлённо моргает, услышав его чистый голос. — Lets ' adepto is super cum, vel cur cultro accipere? Шаст опускает взгляд на свои руки и понимает, что в правой руке до сих пор действительно судорожно сжимает обычный кухонный нож, которым ещё вчера разделывал свинину, готовя себе ужин. А теперь он может этим же ножом убить демона, даже его не заговаривая, потому что демон этот слишком слаб, чтобы ему помешать. Эта идея вызывает такое сильное отвращение, что нож летит в дальний угол, а сам Антон с трудом подавляет подступающую тошноту. Он же не скот, чтобы его… вот так! Да и вообще, убивать. Этого Шаст не хочет точно, и ему всё равно, что только что чуть не убили его. Он просто не знает, что делать. Вся его логика и здравый смысл говорят ему, что с демоном надо покончить прямо сейчас, пока тот не восстановил свои силы и не нашёл способ сбросить его оковы, потому что победу над собой это существо ему явно не простит. Но в Антоне появляется что-то новое. Тоже из прошлой жизни, живое, настоящее, оно разливается горячей волной у него под рёбрами, когда он наклоняется вперёд и вниз, заглядывая в пронзительно-синие глаза. — Verbum? — сипит ему демон, весь подрагивающий от сковавшего его напряжения. — Sem ele você nada pode fazer. Vnde haec suauissima formula? «Он смирился, — вдруг понимает Антон, и эта мысль почему-то больно бьёт его под дых. — Он смирился и правда готовится умереть, и хочет умереть с честью». В его взгляде Шаст видит целые океаны отчаяния, безысходности и готовности подчиниться судьбе. Но смирения в них нет, и страха в них тоже нет, одно лишь только томительное ожидание. Это Существо, откуда бы оно ни пришло, уже давным-давно не ждёт ни от кого ничего хорошего, ни жалости, ни сочувствия. К тому же оно явно очень хорошо знает правило: если проигрываешь, то сразу до конца. В нём столько боли, благородства и внутренней силы, что Антон вдруг проникается к нему глубоким сочувствием и… нежностью. Он не понимает, откуда она в нём возникает, только нежность вдруг заполняет его до краёв. Демон, не дождавшись ответа, устало прикрывает глаза, а Антон не знает, что с ним происходит. Это морок или гипноз, или над ним снова смеются боги? Только он протягивает руку и начинает осторожно гладить тёмную копну волос, стараясь не задевать запёкшуюся на голове рану. Демон шокированно распахивает глаза, не понимая, что происходит, а Шаст уже не может остановиться. Он гладит и гладит его волосы и проводит ладонью по длинным ушам. Они неожиданно мягкие, как гладкошёрстная кошка. Антон гладит его по щеке и скуле и спускается ниже, на шею. Проводит по плечу, но тут слишком много ран, сложно не задевать, поэтому он возвращается к голове и снова оглаживает чёрные, слегка волнистые волосы. Демон смотрит на него теперь без отрыва, буквально впивается в него своими синими глазами. Под этим взглядом очень сложно не смутиться, но Антону удаётся. Ему кажется, что то, что он сейчас делает, — это самое естественное действие на свете. А потом, подчиняясь внешнему чутью, он произносит на латыни обещание, которое точно не сможет нарушить: — Non nocebit Tibi, Fili Ignis. Он продолжает его поглаживать, и демон, который, судя по всему, всё это время продолжал вести внутренний бой против его оков, вдруг резко расслабляется, рассыпаясь мелкой дрожью. — Ну и придурок, — произносит он на чистейшем русском языке.

***

Антон больше ничего ему не говорит и ничего не спрашивает, хотя вопросов тьма, и они полностью заполняют его голову. Кто это? Почему он здесь? Почему говорит по-русски? Он что, общается с людьми? Ответов нет, но Шаст чувствует: ему надо поторопиться. Оковы, запечатавшие сопротивление, тянут силы из демона, а в его состоянии это и так очень опасно. Но просто снять их Антон не может, если не хочет тут же свалиться замертво. В то, что демон простит Антону, что тот наглаживал его, как маленького котёнка, Шаст не верит. — Подожди, я сейчас, — бормочет он, встаёт и бредёт в комнату. Окидывает взглядом остановленный видеоролик и свою недоеденную лапшу (с тех пор, как он тут сидел, прошла тысяча лет, не иначе!), а затем тащится к шкафу. Выдвигает ящик и роется в артефактах, пытаясь найти что-то подходящее. Что-то, что он сможет зачаровать и что обезопасит его, но не навредит парню, распластанному на его полу. Как назло, в его ящиках нет ничего подходящего. Какие-то амулеты точно будут слишком сильным для раненого демона, око вепря вообще может его убить, а от других артефактов, вроде слезы моря или каменного цветка, он даже не почешется. Шаст выдвигает следующий ящик и следующий, понимая, что не видит вообще ничего подходящего. Все эти наручи, верёвочки, завязочки, бутылочки с субстратом, камушки с рунами — всё это настолько бесполезное, что надо перебрать и выкинуть, но, как всегда, нет времени. А теперь он из-за своей недальновидности только его теряет. Наконец, на самом дне, Антону кажется, что он видит что-то подходящее. Он вытягивает на свет тонкий кожаный ошейник с нашитой сверху золотой цепочкой. Артефакт немного тяжёлый, и Антон невольно чувствует его магию, мягкую, успокаивающую, немного огненную, немного земную. Она не кусает и не жжётся, а только будто бы давит в руку надёжным приятным грузом. Вот только форма, которую она приобретает, не та, которую Шаст бы хотел. У ошейников много смыслов — и человеческих, и магических, но ни один из них не подходит такому сильному и благородному существу. Он возвращается к другим артефактам, заглядывает в ящики, но понимает, что точно ничего хотя бы вполовину настолько подходящего там нет. Поэтому Антон вздыхает и смиряется: в конце концов, он этого демона только что гладил по голове, и ему в любом случае не жить. Антон подносит ошейник ко рту, легонько дышит на него, согревая холодную цепь своим дыханием, и вкладывает в него мысль и своё намерение, то, что сказал несколькими минутами ранее на кухне: «Я не причиню тебе вреда, Сын Огня». А потом прикрывает глаза и сосредоточенно произносит на латинском: «Ignem urere, sed non ardere, lucere ferro, sed non secare. De malo; et non de causa. Ci preservi dal male. Fiat igitur illud». Затем он зачитывает ещё несколько строчек про свои дружелюбные намерения, а также запрет на то, чтобы ошейник можно было снять. Артефакт принимает его заговоры, становится в руке будто бы легче и теплеет. Шасту кажется, что он всё сделал правильно. Впрочем, если нет, дураки всё равно долго не живут. Он бредёт по длинному коридору обратно. В короткое мгновение ему кажется, что всё привиделось, что сейчас он зайдёт на кухню, а там не будет никого, и он так и останется стоять идиотом с этим идиотским ошейником. Но нет, демон всё на том же месте, и даже не пытается больше встать. Дыхание у него тяжёлое. Чёрт. Антон опускается рядом на пол, подбирается поближе. — Извини, пожалуйста, — говорит он полушёпотом, невольно подумав, что звук его голоса может раздражать обессиленное существо. — Мне придётся на тебя кое-что надеть, иначе я не смогу снять оковы. Демон на это только презрительно фыркает, слегка подёргав ухом, и даже не открывает глаза, чтобы на него посмотреть. Боже, как ему, наверное, плохо. Шаст просовывает свою ладонь демону под основание шеи, ведёт чуть выше, приподнимает за затылок, зарываясь пальцами в мягкую гриву волос, и аккуратно протягивает под ним свой артефакт. Потом мягко опускает его обратно на пол и поддевает концы ошейника, соединяя их в ложбинке под кадыком. Произносит короткое: «Pro bono», — и цепь замыкается, окольцовывая тонкую шею единой полосой. Демон легонько морщится, принимая чужую волю на своём теле, и Антон тут же торопливо начинает снимать с него всё, что успел на него бросить. Формулы отмены разные, и их много. Кажется, на демоне висит что-то, кроме его заклинаний, потому что с него летит много всего разного, осыпается сухой трухой. Какие-то сглазы, мороки, накиданные как попало, отваливаются теперь неопрятными комками. Ошейник смотрится на демоне как родной, красиво очерчивая шею, и совсем не выглядит артефактом, скорее каким-то замысловатым украшением, призванным подчеркнуть… Нет, про это лучше сейчас не думать. Работа занимает у Антона достаточное количество времени. Но, кажется, всё не зря, потому что демону становится легче. Он явно расслабляется, начинает глубже дышать, с лица пропадает сильная бледность и губы перестают сжиматься в тонкую линию. Демон вздыхает, ёрзает, отодвигает от себя мусор. А однажды даже смотрит на Шаста, ближе к концу, когда тот читает предпоследнее заклинание. На этот раз в его взгляде нет ненависти. Впрочем, благодарности тоже, только одна бесконечная усталость. Вот теперь что делать дальше? Антон не знает совсем, но оставить демона лежать тут тоже не может, поэтому он подпихивает под него руки, больно царапая тыльную сторону ладони кафельной крошкой, и, напрягшись, отрывает того от пола. Движение получается даже слишком резким, потому что Шаст не ожидает, что демон окажется таким лёгким. В первую секунду это даже пугает, потому что кажется слишком невероятным. Разве такое лёгкое тело может бить с такой силой? Но Антон быстро приходит в чувство, напоминая себе, что парень, которого он держит на руках, каким бы красивым ни был, всё-таки не человек. Поэтому он перехватывает демона поудобнее, с какой-то особенной бережностью, и несёт в комнату. Демон даже не сопротивляется, покорно, как безвольная кукла, повисает у него на руках. Только где-то по дороге спрашивает едва слышно: — Я в плену? — Нет, — отвечает Антон ему честно. — Я просто не хочу, чтобы ты меня убил. Шаст доносит его до своей кровати, опускает на беспорядочно вывернутое, перепутанное постельное бельё. Но что-то лучше предложить ему он сейчас не может и поэтому просто распутывает одеяло с простынёй, делая своё гнездо хоть немножко не таким ужасающим. Тут демон приходит в себя, слабо возится, устраиваясь поудобнее, потряхивает своей красивой головой. Антон смотрит на него, не отрываясь, словно зачарованный, и только сейчас догадывается спросить: — Как тебя зовут? Тот поднимает на Антона свои льдинистые глаза, смотрит немного насмешливо, но всё-таки отвечает: — Арсений. Русское имя, обычное русское имя, пусть и очень красивое… у огненного оборотня. Шасту начинает казаться, что он сходит с ума, что он где-то просчитался, но где, он не может понять, просто чувствует — что-то здесь не сходится. Но смешнее всего, что демон, подчинёный надетому на него ошейнику, соврать Антону сейчас не может. А значит, он правда… Демон Арсений. Охренеть. — Я не причиню тебе вреда, Арсений, — повторяет он снова. Шаст не знает, почему, но ему сейчас так важно его в этом уверить. Тот только фыркает: — Я понимаю по-русски и по-латински, — говорит демон Арсений. — Ты не поверишь… с пер-р-р-рвого раза. Шаст впервые за много лет чувствует, как заливается краской смущения.

***

Чтобы не стоять, как придурок, над демоном, продолжая на него пялиться, Антон отправляется бродить по квартире. Наворачивает круги, заглядывая в каждый угол, и сосредоточенно думает о том, что он может ещё предпринять. Демонами он будто бы никогда и не интересовался… совсем. Он посмотрел на YouTube кучу роликов про оборотней и ведьм, про питерских упырей и московских суккубов, прочитал кучу всего про то, кто водится на Патриарших и почему нельзя гулять по ночам на Воробьёвых горах, не нося с собой защитного амулета. Он знает всё про обитателей Казанского вокзала, а ещё — кто живёт в трубах под Ленинградским шоссе. Он разбирается в сплетнях про призрачных кошек на Щёлковской и чёрных голубей на Бабушкинской, но ни разу в жизни ему не попадалась статья с названием: «Что делать, если нашёл демона на кухне?». Наконец, до него доходит. Если он сумел ранить Арсения обычным ножом, значит, физическая его форма сейчас близка к человеческой. Настолько сильно истратилась его магия. А значит, полечить демона сейчас можно так же, как и человека: хотя бы развести марганцовку в воде и размочить засохшие раны, снять засохшую одежду до того, как всё это воспалится. Тем более, что воду можно заговорить. И тогда она будет работать на разных уровнях: и на физическом, и на магическом. Антон возвращается на кухню, с тоской смотрит на учинённый беспорядок, на вывороченные стены, на пол, который теперь нужно будет перекладывать, и лезет в ящик за аптечкой. Марганцовка находится быстро. Кипячёная вода у Антона тоже есть, так что раствор он наводит моментально и кидает на него несколько заговоров. Правда, с этим несчастным тазиком он даже не успевает приблизиться к кровати, потому что Арсений, чутко уловив его шаги своими длинными кошачьими ушами, вдруг открывает глаза, хотя Шасту только что казалось, что тот дремал. И резко садится: — Ты что там несёшь? — спрашивает он, резко бросая на Антона явно недовольный взгляд. Антон, опешивший от такой активной реакции от существа, которое только что чуть не умирало, встаёт как вкопанный: — Ничего страшного, просто… — договорить он не успевает. Серые уши плотно прижимаются к голове, а сам Арсений слегка скалится: — Ничего особенного?! У тебя там что-то плещется, Сын Земли. Антон переводит взгляд на то, что держит в руках — вода в тазике розовая и красиво переливается лечебными формулами, так, словно Шаст сыпанул туда глиттер. — Раствор, — поясняет он. — Нужно размочить твои раны. — Р-р-размочить мои раны? — переспрашивает его демон с таким лицом, словно он сказал несусветную глупость. — Ну да, ты пока не регенерируешь, поэтому нужно всё обработать. — Антон правда пытается пуститься в объяснения, но его, кажется, совсем не хотят слушать. — Не подходи ко мне! — резко требует темноволосый парень и весь подбирается, словно он вот-вот готов броситься наутёк. — Ты забыл, как ты меня сковал? Я демон огня! Огня! Понимаешь?.. Антон не понимает в упор. Он всё никак не может соотнести реакцию с тем, что он делает. Она кажется ему чрезмерной. — Ну да, — говорит он неуверенно. — Но вода же тебе не причиняет вреда. Это было бы слишком просто. У тебя же воплощение сейчас физическое… Арсений подбирается, отползает дальше. Он весь — выражение какого-то комического ужаса. Шерсть на его длинном хвосте топорщится. — Вода меня не убивает! — шипит он почти злобно. — Как будто бы недостаточно того, что она… мокр-р-р-рая. Он произносит это с таким выражением отвращения, что Антону хочется смеяться. Он делает ещё один крошечный шажок вперёд. — Арсений, я хочу тебе помочь, — говорит он медленно и аккуратно. Его преследует чёткое ощущение, что он разговаривает с маленьким ребёнком, которого уговаривает помазать зелёнкой рану и обещает ему, что щипать точно не будет. — Это не займёт много времени. Я просто… Но его, конечно, не слушают. — Не подходи ко мне с этим! — рычит разъярённый демон. Он весь подбирается, и Антону кажется, что, если бы ошейник ему позволил, тот бы уже на него прыгнул для того, чтобы выбить ненавистную субстанцию у него из рук. Арсений весь мелко дрожит, но в нём откуда-то находятся силы сопротивляться. Пусть пока только словесно: — Не подходи ко мне с этим, а то я за себя не отвечаю! Антон какое-то время смотрит на него — на злобно сощуренные голубые глаза, на подрагивающие уши, на его отчаянное сопротивление — и думает о том, что сейчас, наверное, смог бы подчинить демона себе. Тот слишком слаб, и в ошейнике его в принципе несложно будет подмять, удерживая на месте, и обработать всё, что Шаст посчитает нужным. Но чем дольше Антон смотрит на него, тем больше понимает, что просто не сможет. Это будет слишком. Пользоваться сейчас его уязвимостью, даже ради каких-то якобы благих целей… он просто не имеет на это права. — Хорошо, — сдаётся он. — Ладно, я понял. Извини. И уносит тазик обратно на кухню.