Предсмертные признания

            Свою влюбчивость Дмитрий воспринимал как ещё один недостаток в череде многих, кои он мог перечислять долго, подробно и с той беспощадной жестокостью, которой могли позавидовать его многочисленные враги. Рыжие волосы, крупные родинки на лице, низкий рост, одна рука чуть короче другой (неудачный перелом в детские годы, упал с лошади), гордыня, тщеславие, гневливость… Влюбчивость была, что называется, меньшим из зол, он стоически переносил её, если она грозила бедами, и отдавался ей с жарким упоением, если чувствовал взаимность. Иногда она походила на лёгкую щекотку и забывалась спустя седмицу-другую, иногда сносила волной, и он утопал, не надеясь выплыть. Так было с Мариной, но даже тогда ему повезло. Белая как мрамор и столь же холодная на виду у толпы она превращалась в существо нежное и чувственное, когда ничьи глаза не могли разоблачить её. Словно жемчужница с крепким серым панцирем и мягким нутром, таящим подлинное сокровище.             Чувство, ставшее костяком его беспокойной натуры. Он не нуждался в новом, столь же сильном. Увлечения, страсти, мимолётные прегрешения — да, от них он не избавился, дал себе отсрочку до свадьбы. Себя он не оправдывал, но выучивал стойкости. Их стало меньше и все какие-то незначительные, суета сует. На войне все мысли сосредоточились на ином, и меньше всего он ожидал получить удар в сердце там, среди лагерей, шатров и стягов, воинской суеты, пьянящей кровью и славой. Ему привели пленника. Самого желанного и ценного, того, кто властвовал войсками не силой имени, а силой своей доблести и ума. Устрашающе величественного даже со связанными за спиной руками.             Басманов.             Влюбленность в него походила на медвежий капкан, попав в который остаётся только отрубить собственную ногу или покорно ждать, пока явится охотник и заберёт твою жизнь. Дмитрий не верил, что это всерьёз. Бес попутал, думал он, украдкой глядя на гордого воеводу. Высокий, широкоплечий, выдающейся стати, с буйными чёрными кудрями и строгим отточенным лицом, лишённым всякого человеческого чувства. Басманов. Его предупреждали о нём больше чем о Шуйском. Предупреждали свои же, его сводные братья Голицыны.             «Держись с ним начеку, государь. Одному Богу известно, что у него на уме», — говорили они пугливым шёпотом, словно Басманов мог услышать их за версту. А может и мог, все тайные помыслы, особенно опасные, он узнавал первым и нёс ему в зубах, как верный охотничий пёс. Голос его звучал размеренно, гулко, с тяжёлым величием, словно у большого церковного колокола. Он сам будто целиком состоял из вековой стали. Только в губах, сокрытых густой бородой, порой мелькало что-то мягкое, какая-то неуловимая усмешка. Но на губы смотреть не удавалось, потому что главным в его мрачном лице являлись глаза.              Глаза у Басманова были чёрные, непроглядно чёрные с едва заметным бархатным блеском, появлявшимся лишь на ярком солнце. Мало кто осмеливался держать с ним прямой взгляд, даже спесивые гордецы-бояре, которые и пред Господом не заробели бы, опускали головы и наверняка ненавидели Басманова за это. Дмитрий всегда смотрел ему в глаза, чувствуя под грудью давящий трепет и какое-то неуместное веселье. В отражении чёрных басмановских глаз он видел только своё глупое, нелепо созданное лицо и окончательно падал духом. В боях он всегда сражался наравне с остальными, зачастую нарочно лез в самое пекло, надеясь получить шрам, который будет отвлекать на себя всё внимание и служить видимым доказательством его храбрости. Но Господь берёг его. К сожалению.              Он с детства не ведал никакого страха ни пред человеком, ни пред зверем, ни пред тьмой ночной. Дядьки постоянно поговаривали: «Чертёнок ты, царевич, от тебя и лихо сбежит». Наедине они звали его только так, царевич, словно боялись, что он забудет своё высокое происхождение. На людях они обращались к нему по имени, всегда чужому, безопасному, меняли его в каждом новом городе, отчего он иногда забывал отзываться. Дмитрием он был, дай Бог, пяток лет из своей молодой беспокойной жизни. Воцарение мало что изменило. Теперь он государь Дмитрий Иванович. Тяжёлое имя, тяжёлое как древний царский венец и золотое, расшитое камнями облачение.              Ему хочется сбросить его. Быть хотя бы иногда весёлым беспечным Митей, как в безвозвратно утерянные годы холопьей юности. Под сводами дворца, в который так стремился попасть все эти годы, он ежечасно скучал по Марине. Единственной, кому хватало смелости забывать его титул и обращаться с ним как с влюблённым юношей, своим женихом. Своим возлюбленным. Она училась произносить его имя на русский манер, но что-то чужое, польское, всегда звучало в нём. Они смеялись над этим, она смущалась, и это очень шло её острому тонкокостному лицу.              Басманов всегда добавлял титул, зачастую он и вовсе использовал его вместо имени. Государь. Вот всё, чем он был в его чёрных очах. Тот, кто владеет всей властью. Тот, кто венчан на царство. Божий помазанник. Золотой идол, уже третий на его веку, если не считать несчастного царевича Фёдора.             Надеяться на какое-то подобие взаимности от Басманова было так же непростительно наивно, как ожидать нежность от медведя в зимнем лесу. В лучшем случае он не поймёт подлинного характера его чувств, а в худшем озлобится и отстранится. Потерять такого человека Дмитрий не мог, бояре и король польский могут сколько угодно на него злопыхать и точить ножи, но Пётр Басманов был камнем, на котором он воздвиг своё с трудом обретённое царство. Его преданность, ум, чутьё и власть над людьми стоили всей боярской Думы. Но влюблялся Дмитрий не в эти явные безусловные таланты Петра, а в что-то неосязаемое, надёжно сокрытое за суровым ликом и низким голосом. В то, как тот иногда смеялся, откинув кудлатую голову назад. В его нерушимое спокойствие в минуты, когда самого Дмитрия разрывало на части от тревог и волнений. В его незримую полуулыбку. В бархатный взор, который он скорее всего придумывал себе в утешение.              Дмитрий чувствовал, что Басманов оттаивает к нему. В первые дни воевода держался до того замкнуто и подчёркнуто исполнительно, что скулы сводило уксусной кислотой. Уже это отличало его от остальных, ползавших пред новоявленным царём на коленях и лебезящих похвалы вперемешку с лживым покаянием. Дмитрий уважал Басманова за то, что тот ещё немного ненавидел его. Вчера они сражались за Новгород-Северский, с чего бы сегодня им пить с одной чарки? И всё же Дмитрий предложил её Басманову. Тот принял её, как подобает, низко поклонился, но, когда пил, не сводил с него взора. А Дмитрий думал только о том, что по случайности или нет Басманов коснулся той части драгоценной чаши, где миг назад были его губы.             В Москве дела пошли на лад. Сказалось ли признание матери или торжественное миропомазание на царство, но Басманов держался с ним куда теплее. Они наконец-то говорили о самых обыденных вещах, а не только о делах государственной важности, Пётр следовал за ним всюду, как огромная тень. Он не чурался даже прогулок по городу, хотя и воспринимал их как молодую блажь и пустое заигрывание с чернью. Уходил из дворца позже всех, только когда Дмитрий ложился спать. Возможно, прикажу он остаться, Басманов бы спокойно подчинился. За пределами кремля у него не было жизни, он был вдов, держался от всех в стороне и жил одной лишь службой. И всё же Дмитрий не решался на этот приказ. Он приложил слишком много сил, чтобы добиться благосклонности Басманова, и по пути уже наломал довольно дров.             Не стоило предлагать ему помощь с поисками пропавшего отца (вот откуда он мог заранее знать, что тот был любовником его царственного родителя и Петру это до сих пор припоминают?), так же как не стоило предлагать ему невесту из рода Нагих (идея породниться с Басмановым хотя бы через род своей матери нравилась ему настолько, что он ни минуты не сомневался в её успехе). Пётр пресек его благие порывы до того вежливо и непреклонно, что Дмитрий потом две седмицы к ряду не решался говорить с ним о чем-то помимо насущных вопросов. Ему всегда казалось, что он чем-то обижает Басманова, наступает на его старые раны со всей силой своей неуёмной молодецкой удали, а тот не может сказать ему об этом прямо. Всё-таки он царь, наследник грозного Ивана, который казнил за любое неосторожное слово.             Нужно было смириться и довольствоваться тем, что уже есть. Дмитрий отчаянно искал новой страсти, чтоб хоть на время заглушить ею те две, что были ему недоступны. Марина в далёком Самборе и Бог знает, когда пан Мнишек наконец соизволит привезти её в Москву, а Басманов за незримой стеной, неприступной как стоклятый Новгород-Северский.             С Ванечкой Хворостининым они спутались чуть ли не с первой встречи, сразу разглядев друг в друге людей свободных взглядов. У юного княжича оказались замечательные познания в богословии и поэзии и ладное гибкое тело, не отяжелённое ратной службой. Античный порок уже владел его умом и только ждал достойного случая воплотиться в жизнь. Встретить подобное существо в закостенелой Москве Дмитрий даже не надеялся. Ванечка беззастенчиво наслаждался теплом его постели, часто поправлял светлые ангельские локоны и глядел на мир сладко-надменным незабудковым взором. Он являл собой полную противоположность Басманова, и Дмитрий надеялся, что это перебьет его крепчающие чувства, как сладкое перебивает аппетит.              Увы. С Ванечкой было неизменно весело и легко, но каждый раз, когда милый юноша покидал его покои, в груди зияла тоскливая пустота. Дмитрий не думал о Хворостинине, когда не видел его. О Басманове он думал постоянно, как и о Марине. Чувствовал себя неизменно паршиво.             Марина превращалась в ускользающий образ беспечного прошлого, в тень, в дымку на рассвете. Вся жизнь в Самборе казалась сном, дивным и невозвратимым, и как всякий сон теряет краски и очертания при свете дня, та жизнь растворялась в бесконечной придворной суете. Он любил Марину, ни на минуту не переставал, но всё чаще ему казалось, что любит он уже не её, живую девушку из плоти и крови, а свою память о ней. Любить образ он не умел и ненавидел, когда образ любили в нём. Но теперь он царь. Ожившая икона. Ванечка был славным малым, но Дмитрий ясно видел его ослеплённость царским образом, поклонение ему, подпитанное историями о великих властителях прошлого. Он называл Дмитрия новым Александром Македонским, и это льстило ему, только от лести оставался тленный привкус на языке.             Он каждый раз прикусывал этот тленный язык, чтобы не сказать: «Я новый Александр, но ты, милый мой, только Багой. Мой Гефестион не разделит со мной ложе, мой Гефестион — камень, который я не смею даже поцеловать».             Басманов смотрел сквозь имена и титулы на людей. И относился к ним с опричным хладнокровием. Дай ему в руки меч — и он снесёт голову Шуйскому, не заботясь о том, какая кровь обагрит плаху. Пожалуй, он единственный действительно понимал, кто такой Дмитрий, если не царь. Только не говорил ничего.             Его молчание доводило Дмитрия до исступления. Ему хотелось закричать: «Говори со мной! Говори честно, грубо, от сердца! Тебя я хочу слышать, как человек человека! Позволь мне быть с тобой за гранью всех законов и обычаев! Позволь мне познать тебя!»             В мучительном одиночестве человека, всегда окружённого толпой, Дмитрий мечтал, чтоб жизнь его сложилась иначе. Без Углича, долгих лет странствий и притворства. Без Литвы. И ужасной войны против собственных людей. Он мечтал вырасти в стенах кремля, узнать Басманова ещё в юности, стать ему другом, стать ему настолько близким, насколько это возможно в падшем земном мире. Чтобы, возложив на себя венец и бармы Мономаха, хотя бы для него остаться Дмитрием.             Бессмысленные грёзы. Они встретились врагами, а теперь меж ними вековой заслон, словно царские врата в храме. Он в алтаре, Басманов — среди паствы. Первый среди всех. Но такой же отчужденный.             О, если бы он полюбил его до того безумно, чтоб совершить святотатство! Сорвать всё золото и обнажить человека, равного ему как всякое дитя Адама и Евы. Но Басманов не таков. Он ангел. Он чтит свой долг.             Любовная тоска отравляла дни. Приближённые списывали всё на томление по прекрасной невесте, которую никак не удавалось вызволить из цепких лап короля и её собственного отца. Только Ванечка Хворостинин подозревал что-то. Чутьё у него на подобные вещи оказалось острое, бабье. Ревность он почитал ниже своего княжьего достоинства, поэтому старательно прятал её за маской напускного равнодушия и пренебрежения, а меж тем, стоило Басманову оказаться рядом и, не приведи Господь, перекинуться с ним, Дмитрием, хоть парой дружеских слов, так скрежет ванечкиных замечательных белых зубов был слышен за пределами дворца.             — Он не про это, государь. Отец его известно как Ивану Васильевичу услуживал, но этот не таков. У него на уме ничего кроме войны нет, — говорил Ванечка с заносчивой ленцой. Кончик его вздёрнутого хорошенького носа горел красным, как и всякий раз, когда он злился.             — Откуда такая уверенность, милый мой? Уж не горьким ли опытом она получена? — сказал Дмитрий, лишь бы его подразнить, но Ванечка так взвился, что все сомнения отпали. Попал ненароком в самое яблочко.             — Я?! Вот с этим?! Этим чурбаном тёмным? Ну знаешь, государь мой, только тебе подобное прощу, а всякому иному…             Ванечка не умел драться и больше пушил перья для устрашения. И насчёт Басманова он ошибался. Да, Пётр не был заядлым книгочеем и вполне возможно, что за свою жизнь он не прочитал ни единого евангелия, но ум у него был природный, житейский, ладно отточенный за долгие годы.             Ванечка мог на память перечислить все корабли греческого флота, но Басманов знал, как ими распорядиться.             Обижать юношу не хотелось, им действительно доставляло большое удовольствие общество друг друга, но это всё оставалось изощрённым развлечением. Возможно, Ванечка искренне верил, что любит его, но на самом деле он только играл в любовь, подражая книгам и героям, как ребёнок подражает взрослым. Дмитрий испытывал к нему насмешливую нежность. Нерастраченное чувство к Басманову так и плескалось в груди, отравляя кровь.             Пыл превращался в лихорадку, пока наконец не сразил его настоящей болезнью.              Это было самое начало зимы. Он, всегда устойчивый к различным невзгодам и хворям, в одно утро проснулся и не смог подняться с постели. Все мускулы плавились как воск, кости ломило, голова напоминала подожжённый улей, в котором сновали тысячи коротких утомительных мельтешащих мыслей. Горло раздирало когтями. Он едва мог говорить, и через каждое слово его перебивал кашель. Позвали за лекарями в немецкую слободу, вокруг толпились люди, он с трудом узнавал их. Перепуганные и болтливые как голуби. Кажется, он слышал высокий Ванечкин голос, но всё стало неважно, когда тень опустилась на него и сверху раздался низкий колокольный глас.             — Государь!             Дмитрий с трудом открыл запекшиеся веки. Это был Басманов, конечно, это был он.             — Пётр… — только успел прохрипеть он и провалился в бездонную лихорадочную тьму.             Сколько он пропадал в забытьи? День, два? Время утратило прямолинейную форму, и то тянулось как жилы на дыбе, то неслось шальным галопом, перепрыгивая целые часы. Ему становилось только хуже. Совсем как тогда, у Вишневецкого… Неужели, это конец? Вот так, в самом начале правления, когда ничего ещё не сделано, ничего, достойного памяти потомков… Страшный шёпот реял над ним хищным коршуном. Царь умирает. Кто же будет новым царём? Ему мерещилось плохо сдерживаемое веселье в голосах бояр. Дождались. Негодный мальчишка умирает. Сослужил свою службу, скинул Годунова с престола и всё, на покой в мир иной. Болезнь так истощила его, что Дмитрий даже не мог на них разозлиться. Только одно волновало его угасающую душу.             — Басманов… — позвал он тихо, не надеясь, что услышат. Крепкая холодная ладонь тут же схватила его, мокрую и горячую.             — Я здесь, родимый.             — Прогони их всех… никого видеть не хочу… только тебя, тебя…             Басманов исполнил его просьбу быстро и немногословно. Недовольный ропот. Топот шагов, шум одежд. Громко, как же всё громко. И вдруг тишина. Только огонь потрескивал в изразцовой печи, да хриплое дыхание вырывалось из разодранного горла.             Снова холодное прикосновение, только уже ко лбу. Басманов утирает его пот. Напрасно, новые капли тут же скатываются от кромки волос до горящих щёк. Но какое блаженство в этом прикосновении, какое успокоение.             Сглатывает. Морщится от боли. Нужно говорить, говорить, пока есть силы, пока ещё есть голос. Как тогда. Только теперь он должен признаться не в своём царственном происхождении, а в недостойной страсти, которая даже сейчас, в шаге от смерти, не даёт ему покоя.             — Горю… — шепчет Дмитрий и напрягает больное горло, полное незримых ножей, режущих его до крови. Заставляет голос звучать чётче, слышимо. Даже если от боли хочется онеметь. Часто сглатывает, пытаясь смочить саднящие раны. Бесполезно. Всё бесполезно.             — Как в Аду горю и поделом мне… может, от греха своего и заболел, Господь наказал… тяжко, тяжко… Слушай, Басманов, умоляю, слушай, всю правду тебе расскажу, вдруг нового рассвета не увижу. Не хочу умирать вот так…             — Поправишься. Ты молод, полон сил, вот увидишь, жар отступит.             Всё тот же размеренный тон. Он так спокоен… Камень, воистину камень.             — Всё в руках Божьих… А если умру… Ах, Господи милостивый… Слушай же, Пётр… я…             Как страшно, даже в одном шаге от небытия. Он не боялся сложить голову в бою, он не боялся, что его придут убивать в ночи, а сейчас боится вымолвить слово. В этом всё человеческое нутро.             В страхе раскаяния.             — Я люблю тебя, Пётр. Люблю как не должен любить, грешно, позорно, недостойно. Люблю… Тело моё сейчас так не пылает, как душа моя… Люблю. Сил моих нет, сердце всё истрепал, а тебя вижу и, кажется, вечность в Аду претерплю. Никогда я такого человека не знал… Ты ведь сам не понимаешь, каков ты на самом деле, и они все не понимают, только на кровь да происхождение смотрят. Ты ангел, Басманов. Ангел-воин, архистратиг… ты камень, который не одолеть никакому злу…             — Ты ошибаешься во мне. Я зверь, а не святой, я много душ сгубил, я предал клятву прежнему царю.             — На мне тот грех, Басманов, только на мне! Всё, что по воле моей и во имя моё, за то я пред Богом ответ держать буду. Я отмолю тебя, милый мой, в Ад сойду, а ты средь небесного воинства стоять будешь.             — Ты бредишь, государь.             — Брежу… — он невольно улыбается. Басманов не верит ему. Вся его исповедь для него не более чем лихорадочная брехня.             — Я, когда тебя в первый раз увидел, Басманов, сразу подумал — вот человек, без него мне жизни не будет. Не из страха или расчёта подумал, а из восхищения. Такой ты человек, Басманов… Что ты подумал тогда? Когда меня впервой увидел.             — Чудо в перьях.             Дмитрий смеётся, но надсадный кашель быстро обрывает его.             — Зато честно. Люблю твою честность, твою гордость.             — Гордости во мне не больше чем в цепной собаке, зато гордыни как в бесе.             — Злой ты к себе, нетерпимый… Напрасно, Пётр, верь мне… ты же веришь?             — Верю, но не сейчас. Ты болен, жар тебя мутит.             Каждое его слово словно удар мечом.             Тьма заползает в разум, поглощает его, как саранча цветущее поле. Кровь бьётся в ушах. Нет сил держаться в сознании, а сон пугает до озноба. Он не проснётся. Умрёт не причастившись. Заберёт на себе всю тяжесть земных грехов. Но Басманов сидит рядом с ним. Он должен услышать его правду.             — Люблю тебя… клянусь всем святым, люблю… Мой камень…             На грани забытья Дмитрию кажется, что губы его опалило поцелуем. Сухим и жарким. Жёсткая борода уколола подбородок. Это не могло быть правдой, но это было так сладко, так чудесно, что будь это последнее мгновение его жизни, он не сожалел бы об этом и на Страшном Суде.             Но бледное зимнее утро осветило покои. От лихорадочного жара осталась только прилипшая к телу рубаха, пропитанная потом до последней нитки. В горле свербело, но терпимо, тупее. Лишь на грудь давило что-то, не мешая дышать, но добавляя какой-то успокаивающей тяжести. Дмитрий открыл глаза и мутным спросонья взглядом посмотрел вниз. Басманов заснул сидя возле его постели, и именно его голова сейчас лежала у него на груди. От нежности защемило сердце. Как можно не любить его, как можно принимать его самоотверженность как само собой разумеющееся…             Как можно не отдать ему взамен всё чем живёшь?              Нетвёрдой рукой Дмитрий осторожно провел по волосам Басманова. Жёсткие тугие кудри, басурманские, чернее вороньего крыла. Невозможно красивые, как и весь он. Басманов дёрнулся, поднял голову. Его взгляд плавал в сонной дымке.              — Государь… Ты жив.              — Господь милостив, а я глуп. Перепугался сам и вас всех перепугал, а ты прав оказался.              — Слава Богу.              — Что я глуп? Да, воистину, лучшая добродетель для царя.              Ему хотелось, чтобы Басманов улыбнулся, но выражение его оставалось суровым и измождённым, как у непримиримого мученика за веру. Хотелось снова коснуться его головы, но теперь, когда он проснулся, это казалось недопустимым. Дмитрий помнил свою предсмертную исповедь, ясно, даже слишком ясно. Можно было притвориться, что это в самом деле был болезненный бред, который ушёл из его памяти вслед за лихорадкой. Пожалуй, так было бы лучше для них обоих. Проще. Жизнь пошла бы своим чередом.              Но это была бы ложь, а её Дмитрий не выносил.             — Всё, что я сказал этой ночью…             — Не будем об этом, государь, ты был не в себе.             — Я не отрекаюсь от своих слов. Каждое было правдой, и я готов повторить их сейчас, в трезвом уме и почти что здравии.             Басманов отстраняется от него. Сидит, ссутулив широкие плечи. Смотрит на него не мигая. Тёмные глаза. Омуты, в которых можно утопнуть навеки.              — Я ничего не требую от тебя, Пётр. Не говори ничего, мне ничего от тебя не надо. Только знай, что я говорил по сердцу. И верь мне. Пожалуйста, верь мне.              — Мне не во что верить. Ты любишь человека, которым я стараюсь быть для тебя, но все, кто знают меня слишком близко и слишком долго, скажут тебе: я жесток, я не боюсь крови, я никакого греха не боюсь. Я сын своего отца. Сын опричника. И они будут правы.             — Ты сам себя казнишь.             — Так кому как не мне? Я всё про себя знаю, а ты… Оставь, государь, ты слишком добр к тем, по ком в Аду звонит колокол.              Умолкает, опускает голову и вдруг вскидывает её, словно норовистый конь. Смоляные кудри опадают на его лицо. Решительное и мрачное. Лицо страстотерпца. Глаза горят, как могут гореть только самые чёрные глаза.              — Знаешь, что ещё я подумал в нашу первую встречу?              — Что, ангел мой?              — Вот человек, которому я отдам жизнь свою. Всю, без остатка, без награды. Плевать на титул, на славу, на золото. Умру за него, и не потому, что должен. Я ведь за всякого царя умереть обязан. А за тебя умереть хочу.              — Мы слишком много говорим о смерти, как бы не накликать её обратно, — Дмитрий силится улыбнуться и не получается. Слаб. Истощен. Лицо горит. В глазах соль. Как глупо плакать сейчас.              — Я думал о ней всю эту ночь. Если бы я проснулся, а ты хладный, зачем же тогда я просыпался?              — Как же мне не любить тебя, Басманов…             Резким рывком Пётр нависает над ним. Их лица так близко, что становится страшно. Басманов бледен. Его черты острее прежнего. Его взгляд как крюк вздёргивает всё нутро, потроша его до неприглядного.              Впервые за много лет Дмитрию нечего скрывать. В нём нет страха.             Только любовь.              — Люби… — зверем хрипит Басманов. — Люби меня, Дмитрий, только этим я и живу!              С трудом подняв руки, Дмитрий обнимает его лицо ладонями. И целует, боясь, что ошибся, что неправильно истолковал его слова и теперь оскорбляет его страшной низостью. Но Басманов мягко придерживает его затылок, а когда губы размыкаются, приникает к ним снова. Глубже. Как не стал бы целовать даже самый близкий друг. Он обвивает Басманова за шею, и тот почти ложится на него, придавливая всем весом обратно к постели.             Как хорошо быть погребенным под этой тёплой тяжестью. Остаться бы так навеки, ведь в этом и есть всё счастье человеческой жизни. Как можно называть подобную любовь грехом… Господь бы никогда не позволил существовать такому чувству, если бы оно вело к погибели.              Может, и вся болезнь, и выздоровление случились лишь к тому, чтобы они наконец соединились?              Но… Ведь у него же есть Марина…              Басманов слегка отдаляется от него.             — Я слышу шаги. Они все хотят знать, жив ли ты.              — Скорее хотят убедиться в обратном.              Они оба улыбаются, как будто в этих словах есть хоть что-то весёлое. Их улыбки касаются друг друга, грея одним на двоих дыханием.              — Не оставляй меня.              — Никогда.             Дмитрий не сомневается в его словах. И почему-то, всего на долю мгновения, сердце замирает от страха.             Словно те, кто войдут сейчас через эти двери, принесут им обоим смерть.