Последняя встреча

Этот неухоженный дом стал для меня тюрьмой. Будучи очень общительным и открытым, здесь я страдал. В этой глуши даже поговорить с образованным человеком нельзя потому, что его здесь нет. Кажется, весь мир про меня забыл. До этого в Петербурге я был популярен, меня любили, а сейчас все про меня забыли. За полгода ещё никто меня не навестил. Я чувствую себя брошенным и несчастным. Ощущение будто я умер. Вокруг меня не единой души. Хотя я сам своего верного слугу выгоняю, а других и он сам не пускает - понимает, что мне дурно. Стихи не идут. Будто только выехал я из Петербурга, так сразу вдохновение ушло, поэт во мне умер окончательно и безвозвратно. Я перестаю следить за собой, кудри мои, за которые меня дразнили, отрасли, щетина тоже, под глазами синета - это причина того, почему я не смотрю в зеркало. Наверное так выглядит ад. Ты один, но вокруг тебя есть немного людей, тебе будто отрезали язык, дар речи пропал, вокруг тебя постоянно вьются призраки прошлой жизни, ты не знаешь, сколько ещё здесь проведешь, твой талант умерает у тебя на глазах. И такие мысли посещали меня изо дня в день. Но то утро стало для меня особенным, самым счастливым в моей жизни не только здесь, в ссылке, но и за все мои 37 лет. Утро было солнечным и морозным. Раньше на меня снизошла бы муза, но в ссылке такого не происходило. Иногда я думал, что это она, но перечитывая впоследствии свои творения, я понимал, что ошибался. Так вот, утром стоял морозец, щеки крестьянских ребятишек, гулявших у меня под окнами, горели румянцем. Я их никогда не прогонял - пусть резвятся, даже интересно было смотреть на их детское дурачество, на душе становилось как-то легче. Я приоткрыл окно, чтобы освежиться. В комнате моей было пыльно, а иногда так хотелось свежего воздуха. Холодный ветерок пробрал меня до костей потому, что я был в одной ночной рубахе. Глаза сами собой закрылись, я подставил лицо морозцу, будто снова оживая. Мое сердце вдруг пронзило лезвием. Звон колокольчиков. Кто-то приехал. У крестьян на повозках было по одному колокольчику, а сейчас у меня во дворе разливался звук радостного хора маленьких металлических певцов. Я присмотрелся к повозке, что въехала в мой двор. Из нее спешно вышел человек в шикарной шубе и меховой шапке на голове. Ветерок тронул ветки березы, под которой он шел, и осыпал столь нежданного, но такого приятного мне гостя. Я тотчас его узнал. Сшибя стул и открыв дверь таким рывком, что она звучно ударилась о стенку, я вылетел в коридор все в той же ночной рубашке, пробежал к выходу и выскочил на крыльцо в чем был. Гость уже был в двух ступеньках от меня, когда я выскочил на мороз. Он схватил меня в охапку. Я крепко обхватил его за плечи, прижимаясь к нему. Гость внёс меня в дом и поставил в сенях. - Сашка, ну куда ж ты на мороз выскочил в таком наряде? - шутливо спросил он, также крепко прижимая меня к себе. - Ваня, как я рад тебя видеть, - причитал я, сжимая мех на его воротнике. Под мои руками таял снег, который на моего лицейского друга сбросила берёза. От него пахло свежестью и жизнью. Я был безмерно рад этой встрече. Мы стояли так минут 10. В доме никого особо не было, кроме нескольких кухарок и домработниц. Одна из них вышла в коридор на звук открывшейся двери и замерла в удивлении, а затем отвернулась, смущаясь. Ее можно понять - в тот момент мы выглядели странно. Я чуть ли не в чем мать родила, а Ваня в заснеженных шубе, шапке и высоких сапогах. - Саш, я тоже рад видеть тебя, только успокойся, пожалуйста, - он пытался унять меня, видя, что из раза в раз я повторял, как рад его приезду, но из объятий не отпускал. Хоть телу моему было в этот момент зябко, я не замечал этого. Изнутри меня грело счастье. Наконец мы друг от друга отцепились. В безмолвном состоянии мы осматривали друг друга. Хоть и прошло довольно мало времени - всего полгода, мне казалось, что Пущин изменился. Плечи его будто стали шире, сам он вытянулся, лицо его стало более серьезное, но могло принимать все то же выражение, каким он одаривал меня и Кюхельбекера в лицее в моменты счастья. Мы тогда очень умилялись этим добрым сияющим глазам, рыжим бровкам, которые хозяин поднимал, расплываясь в улыбке и показывая ровные белые зубки, аккуратному носику, который покрывался складочками, когда Ваня смеялся. Возможно мне казалось, что он изменился после долгой разлуки. Не знаю. Но я впитывал глазами этот все ещё юношеский образ. Он в ответ смотрел на меня. А мне было стыдно - я так себя запустил. Наконец мы отошли от этой эйфории, как подобает друзьям, поздоровались. Ваня разделся, его провели в кухню и усадили завтракать, пока я одевался. Приведя себя в надлежащий вид, даже наспех побрившись, я вышел к другу в столовую. Он только приступил к еде, поэтому я решил, что позавтракаем вместе. Я не мог насытится новостями от него, а он, зная мою любовь к чему-то новому, понимая, что здесь я изголодался по общению, не переставая, рассказывал. Мы начали с того, как Ваня суда добрался, а закончили сплетнями про общих знакомых. После завтрака я в краткости поведал ему о здешних делах, о том, что цензура не пропустила столько моих стихов, да и вообще, о моей умирающей музе. По лицу Вани было видно, что его это обеспокоило. - Как же так, Саша́? - спросил он на французский манер. - Ты никогда не отчаивался, а тут вдруг... - тогда я не заметил, что отметил про себя то, что его голос пускает по моей спине мурашки. Я скучал по нему. - Не знаю... Некому было меня поддержать. - Ты же недавно выпустил "Я помню чудное мгновение". Мы в столице все взахлёб читаем его, а кто уже прочитал, судорожно перечитывают. Саша, ты остался таким же гением. Просто цензоры не пропускают. Народ бы по достоинству оценил величие твоих новых стихов, - в его глазах сверкало воодушевление, которое так сильно было мне нужно. - Спасибо... - мне казалось, что я не заслужил такие слова. - Пойдем в мою комнату, там поговорим. Я вижу, что ты сюда не просто так приехал. Мы вышли. Честно, в комнату свою я изначально не хотел его приводить. Стыдно. Везде на полу лежат исписанные бумаги, ободранные искусанные перья, воск от свечей, на полках книжных шкафов пыль, несобранная постель. - Знаешь, сколько лет прошло, а у тебя все так же в комнате, как и в лицее. Ты неисправимый хулиган и грязнуля! - Ваня пролил для меня свой нежный дружеский смех. Сперва мне показалось, что он меня просто поругает, но когда комнату наполнил его смешок, в душе моей стало теплее. Пущин присел на корточки и начал собирать бумаги. Я последовал его примеру. Вдруг Ваня выпрямился. - Боже мой, Саша, что это?! - восторженное лицо его просияло. - Что это за творение? Ты отправлял его цензуре? А как называется? - градом на меня посыпались вопросы о любовном стихе, который я написал в один из первых вечеров, проведенных здесь. Я сказал, что ещё никуда не отправлял, да и не собираюсь потому, что мне кажется, что этот стих бессмысленен и только опозорит мое имя. На что мне твердо и уверенно ответили: - Саша, ты дурачок, ты просто дурачок, - я посмотрел в его умные глаза. Только сейчас я заметил в них какую-то иную эмоцию, тяжёлую, тяготящую. - Знаешь, как бы мы не радовались, я должен тебя расстроить, - начал он, понизив голос и сделав серьезное выражение лица. - Я участвую в восстании в Петербурге против Николая 1. Нам безумно нужны твои вдохновляющие стихи, революционные. Я знаю, они у тебя есть. Они у тебя всегда были. Мы все понимаем, что, скорее всего, большинство из нас будет болтаться в петле, но отступить - значит умереть. Вообще я приехал суда проститься с тобой, - внутри меня все оборвалось. Как это? Почему? Раз такая судьба ждёт его, то я тоже должен быть там. - Я еду с тобой. Это не обсуждается, - максимально твердо сказал я. Итак мой вид внушал уважение своим строгим теперь лицом, да в сочетании с слегка охрипшим голосом я должен был произвести на Ваню впечатление. Но он даже в лице не изменился. - Я не пущу тебя туда, Пушкин. Тебя скоро отсюда заберут. Новый царь не будет тебя здесь держать. Ты должен жить, творить, завести семью, а я отправиться в ссылку, - меня поразило с каким спокойствием он все это говорил. Передо мной стоял не тот Ваня Пущин из лицея, за которого я дрался с Кюхельбекером с другими хулиганами. Передо мной стоял человек, сильный духом. До этого, конечно, он тоже меня поражал своей храбростью. В моих первых спонтанных выступлениях, перед той же Галицкой, он помогал мне, хотя знал, что может быть запозорен вместе со мной, в лицее один раз он даже пошел на дуэль за меня. Я тогда сильно заболел, а кто-то из ребят сказал что-то очень плохое про меня и Ваню, поэтому он пошел биться. И выиграл. Обошлось без травм но как мне говорили свидетели, произошло все быстро, Пущин был уверен и быстро поверг оппонента. Драться и фихтовать - совсем разные вещи. И уровень опасности у них тоже очень разный. Я был безумно благодарен другу и гордился им. - Ваня, - я готов был всхлипнуть. - Все будет в порядке. Пиши только мне потом, не забывай, - мы снова обнялись. Я уткнулся носом ему в шею потому, что выше, чтобы закинуть голову хотя бы на плечо, не доставал. Когда-то в школьные годы я успокаивал его объятиями, теперь он успокаивает меня. Как все изменилось с того времени, и как рвется мое сердце из-за этого. - Ты на сколько суда приехал? - я молился, чтобы Ваня назвал как можно большее число дней. - Вечером уеду. - Пущин, да Господи! Ты столько проехал, чтобы провести здесь один день?! Я так скучал, а ты меня так быстро хочешь покинуть?! - я в недоумении вопил. Ваня со спокойным лицом положил руку мне на голову и потрогал мои кудри. - Саша, мне нужно спешить. Времени в обрез, я не хочу бросать своих. Мы можем изменить мир. Тебя я тоже не хочу бросать. Но мы должны быть сильными, верно? - я кивнул. В горле появился ком. Наверняка Пущин сейчас тоже не рад нашей скорой разлуке, мы же всегда были не разлей вода. Скоро между нами будет пропасть. Я теряю своего первого друга и ничего не могу сделать. - Можно я возьму пару стихов с собой? Я пойму, если ты откажешь... - Бери, сколько хочешь, - я прервал его. - Для тебя ничего не жалко, - я посмотрел в эти каре-медовые глаза. Была в них какая-то тревога, которой не было в разговоре про восстание. Значит ли это, что Ваня боится чего-то другого. Пущин скромно выбрал себе пару листочков с моими рукописями и даже те, что не пропустила цензура. Один листок он положил в сторону, но рядом с другими. - Этого мне и моим соратникам будет достаточно. Спасибо тебе, - он обернулся на меня. Я, насупившись, стоял от него на расстоянии вытянутой руки. - Уже ничего не изменить... Я сделал этот выбор и буду за него расплачиваться. Прости, что страдать от него будешь еще и ты. Пообещай только, что не будешь делать глупостей и не забросить писательство, - я кивнул и поднял на него взгляд. - Мне же нужно будет чем-то согреваться в холодной Сибири, - он без капли грусти посмеялся, поднимая настроение и мне. - Ты же не только для того, чтобы стихи взять и про восстание рассказать суда приехал. Не обманывай меня, я вижу что-то ещё случилось! - Об этом чуть позже. Мы провели весь оставшийся день в разговорах, больше не возвращаясь к теме заговорщиков. Ваня инициативно рассказывал про общих лицейских друзей, про столичных девушек, про свою жизнь после моего отъезда из Петербурга. Я внимательно слушал его, поражаясь изменениям в нем. Либо я раньше не замечал такого поведения, либо он такой только сейчас, так как полгода - слишком маленький срок для таких изменений. Наш стеснительный Ваня, закрывающий лицо в моменты страха медными волосами, сейчас не переставая улыбался, активно жестикулировал, часто наши лица находились слишком близко. Тогда я не понимал причину его действий, а потом было уже поздно... После обеда мы расположились в гостиной на диване. Я положил свою резко потяжелевшую голову на теперь широкое Ванино плечо. Краем глаза я заметил, как аккуратные рыжие усы на его лице двинулись вслед за губами, которые сложились в мягкой улыбке. Мои непослушные кудри зацепились за его шелковистые волосы, приподняв их. Честно сказать, они мне нравились. Сперва я даже завидовал Пущину: у него волосы послушные, расчесал утром и все - целый день ходи, не переживая. Хоть в шапке, хоть на ветру. Рукой просто пригладил и все - прическа, как раньше. А мне - причесывайся, не причесывайся - ничего не меняется. Ещё и дразнили за кудряшки. Потом эта зависть прошла, и наступило нечто, мне до этого незнакомое - мне просто нравилось смотреть на них, иногда поправлять. Ваня из-за этого стеснялся и просил меня так больше не делать. Его, конечно же, я не слушал. Да и он как-то несильно сопротивлялся. Мы недолго так ещё просидели. В коридоре кто-то прошел, поэтому я дернулся и выпрямился. Солнце неумолимо сползало к горизонту. Я все сильнее переживал - не хотелось отпускать родную душу, чтобы потерять навсегда. Слеза в уголках моих глаз еле держалась. Лицо моего друга было непоколебимо спокойно. Иногда он дарил мне свою бесценную улыбку, заставляя меня задыхаться. А вот и время расставания. Ваня решил выехать чуть позже заката. Я чуть ли не плакал. Мы с ним были знакомы с самого детства, всю жизнь прожили вместе, рука об руку, а сейчас мне нужно его отпустить, чтобы больше никогда не увидеть. Страшно. Я понимаю, что его не повесят, но иногда разлука хуже, чем смерть. Нет, не так. Для меня его смерть и разлука с ним были равносильны. Я не одного ни того не желал. Это я понял позже, когда уже остался в одиночестве. Я накидываю шубу, чтобы проводить гостя до кареты. Он медлительно собирается и выходит на крыльцо. По тому, как он останавливается и оборачивается на меня, я понимаю, что он ждёт меня для ещё какого-то разговора, который он обещал отложить на попозже. Я выхожу к нему и закрываю дверь за собой. На улице никого нет, кроме трескучего мороза. В избах горел свет, крестьяне давно грелись у печи и кумекали по хозяйству. На холоде я потеплее укутался в теплую шубку. Ваня оборачивается, будто проверяя, одни ли мы. Убедившись в этом, он слегка наклонился ко мне. - Сашенька... Я знаю, это звучит странно, но просто послушай... Я люблю тебя, - я посмотрел в глаза напротив. - Как девушку, в романтическом смысле. Если можно было бы я попросил бы твоей руки, - он берет мои руки в свои, прижимает их к груди. Расстояние между нашими лицами резко сокращается, и Ваня целует меня сначала в щеку чуть правее носа, а затем в губы. Я не успеваю сообразить что он только что сказал и что происходит сейчас. Спустя пару секунд до меня доходит суть происходящего, и я стараюсь ответить на поцелуй. Почти в тот же момент Пущин его разрывает и спешно уходит. Я стою в исступлении. Что только что произошло? Почему я начал целовать его в ответ? Я просто не мог поверить в случившееся. Карета скрылась за поворотом. Я вернулся в дом. Крестьянки заботливо предложили мне ужин, но я отказался - не до этого сейчас было. Снова я заперся в своей комнате. Теперь мне казалось, что это не тюрьма, а мое убежище. Я присел на кушетку, затем лег. В этот момент из глаз брызнули слезы. Я понял, что за чувства преследовали меня всю жизнь. Сколько я не знакомился с девушками, сколько любовниц я не имел, а к Ване у меня было особенное отношение. Я претуплял подсознательно эти чувства, из-за чего сейчас у меня разрывается сердце. Я любил его. И люблю. И буду любить, хоть больше и не увижу. Я боялся сказать ему? Боялся, что наша дружба прекратиться? Пущин понял намного раньше то, что испытывал ко мне. А я, слепой дурак, всю свою жизнь до этого дня не замечавший с его стороны странного внимания. Какой осадок из боли, обиды на себя и от части на Ваню остался в тот вечер на моем сердце. За что судьба так к нам несправедлива?