inside dying flesh

      Со Мун Чжо.              Именно так его звали.              Со Мун Чжо.              Чон У до сих пор не мог понять, почему так и не спросил его имя тогда. На той крыше, где тот казался таким… человечным. Угощал пивом, расспрашивал о музыке, а потом, насытившись любопытством, перешёл к восхищению. К комплиментам. К пожеланиям удачи.              Теперь этот не заданный вовремя вопрос грыз его по ночам, а темнота каждый раз шептала новый ответ. «Мне было плевать». «Он был просто слушателем, ничем больше». «Чистым холстом, на котором чернила растекались сами собой». «У моего пианиста нет имени — какая разница?»              Пианист Чон У оставался безымянным. А имя Со Мун Чжо оставалось…              Нетронутым.              Чон У прислонился к стене у входа в «Сэмтхо», упёрся ногой в кирпичную кладку, засунув холодные пальцы в карман пальто.              Стало ощутимо холоднее. Он задумался…              Мун Чжо всегда носил одежду с длинными рукавами. Это бросалось в глаза. Но никто не задавал вопросов. Никто не сомневался в его безупречности. Никто не интересовался, где он живёт, кто он на самом деле… по крайней мере, никто из тех, чьё мнение что-то значило. Его благотворительность создавала вокруг него ореол святости. Ореол, который так легко снял с него пожизненный приговор. Ореол, который Чон У отчаянно хотел развеять. Ещё один вопрос, сверлящий его мозг, жаждущий хоть какого-то ответа.              И это. Это тоже стало вопросом, маячащим в углу его каморки, склонившим голову, дразнящим, растягивающим губы в оскале.              Чон У затянулся сигаретой. Глубоко. Задержал дым в лёгких, считая удары сердца, прежде чем выпустить его.              Дверь открылась. Он услышал…              Он точно услышал.              — А, конечно.              И снова.              — До завтра.              И этот смех. Тот самый, фальшивый, будто лишённый плоти. Он знал Со Мун Чжо. Может, и не знал его имени тогда, но знал его голос. Узнавал интонации. Понимал его мысли — те… что были общими. И когда перед глазами вставал образ — тёмный, отвратительный — он любил говорить, что это Со Мун Чжо. Пиявка. Паразит наоборот.              Это был не голос «304». Это был голос доктора Со Мун Чжо. И Чон У никогда не думал, что номер на двери может быть человечнее, чем блестящая именная табличка.              Смех оборвался, и Чон У повернул голову, чтобы увидеть его.              Со Мун Чжо.              Со Мун Чжо, который снова стал безымянным при виде Чон У.              Он замер, обнажённый до сути, какой был в ту ночь. Чон У оттолкнулся от стены, раздавил окурок и выпрямился. Провёл костяшками по переносице.              Мун Чжо не отводил взгляда. Чон У выдержал его секунду, две, десять. Потом провёл языком по внутренней стороне щеки и небрежно махнул рукой.              Он пошёл. Мун Чжо последовал за ним, будто не смея идти рядом.              Чон У замедлил шаг. Мун Чжо тоже.              Цоканье языком. Чон У остановился. Подождал, пока тот не поравняется, и снова двинулся вперёд.              Они молчали. Слишком. Настолько, что Чон У подумал — даже их последняя ночь вместе была менее мучительной.              Но они шли по одной жиле, оба возвращаясь в Эдем. Чон У хотел спросить. Спросить, бывал ли Мун Чжо здесь с той ночи. Хотел ли вернуться. Хотя бы раз. Чувствовал ли он себя тоже… ненужным. Не на своём месте. И казалось ли ему, что там, где остались следы их жестокости, теперь чуть больше… чуть больше…              Чон У проглотил слово. Остановился у входа, поднял глаза на крест, венчающий здание. Единственное святое здесь — кроме названия.              Он потускнел, заметил Чон У. Стиснул челюсти и зашёл внутрь, Мун Чжо — следом.              Они поднялись туда, где встретились впервые.              Жёлтая лента, выцветшая, но всё ещё висела на двери на крышу. Чон У нашёл это символичным. Всё же именно здесь всё началось.              Он собрался пройти под ней, но Мун Чжо шагнул вперёд и снял её. Чон У наблюдал, как тот аккуратно складывает полиэтилен, будто это не кусок пластика, а нечто куда более ценное.              Сдерживая усмешку, он толкнул дверь.              Крыша была мертва, как и все, кто когда-то жил здесь: растения засохли, пол покрыт слоем пыли. Что-то сжалось внутри Чон У при виде белья, всё ещё висевшего на верёвке. Будто… ждало, когда его снимут.              Он сглотнул ком и подошёл к парапету.              В этот раз не было пива, а последнюю сигарету он уже выкурил.              Оставалось только говорить.              Он открыл рот. Закрыл. Оглянулся, ища слова. Ища голос. Взгляд упал на Мун Чжо. И его лицо больше не принадлежало ему — оно искажалось под чужим взглядом, выдавая каждую скрытую эмоцию.              Взгляд Мун Чжо смягчился — так резко и так медленно, так непривычно от долгого неиспользования, что Чон У задохнулся и отвел глаза.              Он облизнул губы. Разомкнул их. И… наконец заговорил.              — Ты спишь хоть?              Мун Чжо рассмеялся. Совсем не так, как у клиники.              — Иногда.              Чон У кивнул, делая вид, что не заинтересован, уставившись в горизонт.              — А ты? Ты…              — Нет, — перебил Чон У, опустив глаза на парапет. — Нет. Я… Нет.              Мун Чжо повернулся к нему, и в том, как его пальцы впились в бетон, читалось беспокойство — будто бессонница Чон У теперь и его тоже.              — Я должен был, — начал Чон У. — Может, если бы…              Он вдохнул. Заставил себя посмотреть на того.              — Может, если бы тебя закрыли. Или если бы я прикончил тебя тогда… мне было бы легче заснуть.              Его руки дрожали. Он не смотрел на них. Не мог с тех пор, как…              — Мои руки…              — Почему я здесь? — спросил Мун Чжо. — Почему я здесь с тобой? Ты хочешь закончить то, что начал тогда? Здесь, где мы впервые встретились?              Пауза. Следующее слово он пробовал на язык.              — Поэтично.              — Кровь…              Слова вырывались безжизненные, вечно кровоточащие.              Он разжал кулаки, посмотрел на ладони. Запятнанные. Грязные от… греха. Чон У подумал, не поэтому ли крест Эдема потускнел — не истаял ли он тогда, пытаясь смыть с него эту ночь.              — Я не могу отмыть кровь.              Мун Чжо замер. Ошеломлённый. Будто он всю жизнь провёл в красном и не знал других цветов.              Его пальцы сжались на парапете — чистые, единственный след насилия лишь в шраме. Потом он поднял руки, взял ладони Чон У в свои, поднёс к губам и покрыл их лёгкими поцелуями.              К тому времени, как он закончил, его рот уже был испачкан. Чон У тошнило.              Он отнял руки, спрятал их в карманы.              — Я уезжаю, — тихо сказал он, потирая подушечки пальцев. Они были чистые. Липкость крови так долго была его второй кожей, что он забыл, каково это — чувствовать их сухими. — В Пусан.              Мун Чжо вздрогнул.              — Это прощание или приглашение? — спросил он. — Я не против поехать с тобой. Ты был… кульминацией моего пребывания здесь.              В его тоне была попытка игривости. Попытка безразличия. Но Чон У слышал отчаяние, даже не стараясь.              Он задумался на секунду. Отдать Мун Чжо ещё часть своей жизни. Взамен взять то, что осталось. Но мысль обвила его шею петлёй и душила.              Он вдохнул.              — Это прощание, — сказал он, поворачиваясь, чтобы увидеть реакцию. — Твоя роль сыграна.              Мун Чжо смотрел на него, а Чон У всматривался в ответ — отмечал, как отросли его волосы, как он уже не выглядел таким измождённым. И как, даже спустя столько времени, он всё ещё сохранил эту отвратительную привычку — покусывать язык. Как таракан.              — В моей истории, по крайней мере.              Он собрался с силами. Расправил плечи.              Больше говорить было не о чем. Он медлил, будто ждал ответа. Мольбы. Чего угодно. Но Мун Чжо едва дышал.              — Ладно, — Чон У сделал шаг назад. — Тогда…              Он уже был у двери, когда Мун Чжо наконец заговорил.              — А моя?              Чон У нахмурился, обернулся.              — Твоя что?              — Моя история, — прохрипел Мун Чжо. Он скрестил руки на груди — тщетная попытка казаться сильным. Это тронуло Чон У и дёрнуло угол его рта. — Что насчёт моей истории?              Чон У нахмурился. Обдумал. Запомнил вопрос, чтобы ковыряться в нём ночами. Пожал плечами.              Он вспомнил, что рассказывала Чон Хва о хозяйке, о насилии, все эти «это конфиденциально, Чон У-сси», которые она швыряла в него после каждого удара.              — Теперь её никто не пишет за тебя, — осторожно сказал он. Голос дрожал. Он вынул руку из кармана и сделал небрежный жест. — Думаю, я дал тебе ручку той ночью.              Тише:              — Ты принадлежишь себе.              — Я не хочу, — ответил Мун Чжо. Чон У услышал неназванное.              Я хочу принадлежать тебе.              Он понял, что зря достал руку. Она выдавала его, сжимаясь в кулак, впиваясь ногтями в ладонь.              — Ты мне не нужен, — выдавил он, и каждое слово было как гвоздь в горле.              Со Мун Чжо молчал. Тише, чем когда-либо. Неподвижнее, чем за последние шестнадцать месяцев.              — И не должен, — наконец сказал он, будто прошла вечность. — Разве не так? Мы не всегда хотим то, что имеем.              Чон У смотрел на него, следя за каждой морщинкой, возникшей от непривычного. Слова — как колодец: простые, но бездонные.              Мы не всегда хотим то, что имеем.              Он слышал обратное. «Мы не всегда получаем то, что хотим». От Чжэ Хо, от Чжи Ын, от матери, от самого себя в зеркале.              Но не хотеть того, что уже есть — такая мысль никогда не приходила ему в голову. Это казалось роскошью, а Чон У всегда считал себя дальше всего от неблагодарности.              Он перевернул слова и препарировал их под светом Мун Чжо.              Мы не всегда хотим то, что имеем.              Мун Чжо, уважаемый дантист, ангел без крыльев, готовый измазать кровью свою безупречную табличку. Мун Чжо, готовый променять всё это на… паразитический эгоизм.              И Мун Чжо, впихивающий в себя то, чего не хотел, пережёвывающий плоть в попытке добраться до души — чего-то человечнее, чем доктор Со Мун Чжо на золотой пластинке и «304» на металлической табличке.              Сколько в твоей жизни было того, чего ты действительно хотел? — подумал Чон У.              Он не озвучил вопрос, но ответ был здесь. С ними. Между ними — единственное, что дышало в этом проклятом месте.              — Не всегда, — выдавил Чон У. — Но… — он перевёл дыхание. — Но легко избавиться от того, чего не хочешь, когда есть выбор.              Ресницы Мун Чжо вздрогнули, скрывая куда больше, чем выдавала его улыбка.              — Ты стал проще в общении, — заметил он.              Чон У фыркнул.              — Катарсис, — он посмотрел туда, где когда-то лежал Дык Чон, потом — на Мун Чжо. — Прощай, Со Мун Чжо-сси.              Мун Чжо выпрямился, услышав своё имя. Будто это что-то, чему он должен соответствовать. Форма, в которую приходилось ломать кости.              Чон У наклонил голову, приподняв бровь. Серьёзно? От меня? Ты прячешься от меня?              Мун Чжо сглотнул. Плечи его расслабились, челюсть сжалась. И когда Чон У сделал шаг назад, он почти… почти…              …пошёл следом.              Остановился. Выпрямился.              Это было превращение: как он коченел, сливаясь со своей формой, застывая в виде одних лишь зубов, металла и фальшивого смеха. И как теперь, в клетке, плоть, которую он пожирал, начинала пожирать его самого.              Чон У ушёл с крыши, не оглядываясь.              Замер на верхней ступеньке. Глубоко дышал, хватаясь за запястье, чтобы удержаться в собственной шкуре. И подумал, что, может, лента оцепления должна была остаться на месте ведь…              Ведь тот, кого он пощадил той ночью, теперь был мёртв, застыв за решётками, которые Чон У построил вокруг него, поправив его нимб. Может, раньше. Может, ещё тогда, на этой крыше.              Но это… подходящий конец. Что доктор Со Мун Чжо теперь носил жёлтую ленту в кармане.