*****
22 июня 2025 г., 14:06
Толе страшно.
Ему очень хочется верить, что ему всё это снится. И что парнишка, который сейчас стоит в неудобном, душащем его чёрном пальто и огромных, размера на два больше его собственного, кожаных перчатках, — не он. И что окружают его люди, одетые во что угодно, но не в чёрную наглухо застёгнутую одежде. И что в руках у них не гвоздики.
И что женщина на фотографии с чёрной лентой в уголке — не Галина Николаевна Рогозина.
Небо серое, однотонное. Тёмно-коричневые стволы деревьев выглядят тускло-чёрными. Даже красная ленточка на плече Лёни выглядит грязно-серой.
Будто кто-то взял и отнял у Толи цветовое зрение. Или не только у Толи. Или вообще все краски у мира забрал.
Всё чёрно-белое… Всё.
Толе холодно.
Даже несмотря на тёплое драповое пальто, шерстяную водолазку и зимние ботинки.
Толя без головного убора, потому что так и не нашёл подходящего. В самом деле, не пойдёшь же на похороны к полковнику в обычной уличной шапке, вроде тех, в которых у подъезда сидит «творческая интеллигенция» и сигареты курит, от едкого дыма которых Толю не спасает даже ингалятор.
Уши без шапки мёрзнут, начинают неприятно покалывать. Но Бог с ними, с ушами.
Гораздо холоднее — внутри.
О том, что вокруг живые люди, напоминают только чуть не упавшая в обморок Юля и негромкий глухой звук — кто-то, выражая соболезнования, хлопнул по плечу Круглова.
Все вокруг будто окаменели. Превратились в чёрные медленно перемещающиеся с места на место фигуры. Теперь Толя знает, как выглядели бы ночные кошмары, если бы имели человеческий облик.
Толя чувствует себя выброшенным в ледяную воду. В которой ему суждено погибнуть. Замёрзнуть навсегда. Либо онеметь и превратиться в такую же ледяную статую.
Говорят, если резко поместить человека в холод, можно спровоцировать остановку сердца. Кажется, от этого и погиб герой Ди Каприо в фильме «Титаник»…
А если замерзаешь изнутри, можно умереть?
Толе всё ещё страшно. Ему не переставало быть страшно.
Он боится подходить к людям близко. Он хочет обнять Валю, которая ближе всех к могиле Рогозиной стоит. Руку Круглову пожать хочет. Но так и не двигается с места. С людьми в сильном горе очень сложно взаимодействовать — никогда не знаешь, как твои слова могут на них повлиять. Кого-то успокоит, а кто-то с крыши бросится.
Особенно если ты сам в горе и отчаянии. И сам надеешься, что ничего с собой случайно не сделаешь.
Он отчаянно вглядывается в лица, стараясь выловить хоть какую-то эмоцию.
Не получается.
И от этого Толе ещё страшнее.
Толя очень хочет плакать, но не может. Не имеет права. Все вокруг держатся — и он будет. Смерти Галины Николаевны им достаточно, и лишний груз в виде Толиных слёз совершенно ни к чему.
Толя застывает.
Всё вокруг будто застывает. Время останавливается.
Толя единственный, кто вздрагивает, когда в знак уважения начинают стрелять в воздух. Не двигается даже Артём, обычно от громких звуков подскакивающий чуть ли не на высоту своего роста.
Артёма Толя тоже боится.
С момента, как они узнали о смерти Галины Николаевны, они не сказали друг другу ни слова.
За время их совместной жизни Толя, казалось, уже привык к тому, что Артёму иногда бывает нужно время побыть одному. Толя даёт ему это время. Но сейчас действительно страшно.
Настолько каменным и онемевшим он Артёма ещё не видел.
Толя не может рискнуть даже коснуться его плеча в знак поддержки. Ему кажется, что об Артёма можно порезаться.
Или обжечься холодом. Неизвестно, что хуже.
Толя уже обжёгся сегодня с утра, в цветочном магазине, когда вместо гвоздик или любого другого подходящего, ну или хотя бы нормального букета взял одну розу. Просто розу. Без упаковки, без ленточки.
И наткнулся на взгляд Артёма, от которого его насквозь прошило.
Будто стрелу метнули и так и не вытащили, и стрела эта отравленная до сих пор протыкает Толины внутренности, а яд по всему организму распространяется, лишая возможности дышать.
Неужели Артём считает, что Толя настолько не уважает их начальницу?
Или винит Толю в её смерти?
Конечно, Толя не виноват, но иногда боль потери заглушить может только ненависть. И неважно, кому она адресована.
А Толя просто поверить не может.
«Смерть Рогозиной»… Смерть… Рогозиной… Нет, эти слова даже не звучат в одном предложении. Не сочетаются. Они не должны стоять рядом.
Но, к сожалению, смерти всё равно на тонкости речи…
От холода теряется способность думать. Толя сначала смотрит куда-то в одну точку, лишь бы не на могилу. Потом на время приходит в себя, когда понимает, что люди вокруг неожиданно оживают, шевелятся, перестают быть ледяными неподвижными статуями. Кладёт свою несчастную розу, а на фотографию Галины Николаевны так и не решается взглянуть, и на долю секунды становится стыдно.
Пришёл, как Маленький Принц. Как маленький нищий принц.
«Вот всё, что у меня было. Простите, Галина Николаевна…»
Пальто у Артёма не чисто чёрное, а с синим подтоном. Холодное чёрное. Толя находит точку на его плече и фокусируется на ней. Лучше сконцентрироваться на текстуре шерстяной ткани и постараться больше ни о чём не думать. Чтобы ещё хоть как-то продержаться.
Самое сложное — не разразиться истерическим смехом прямо у могилы обычно серьёзной и справедливой начальницы. Толя и так выглядит полным идиотом. Ещё не хватало, чтобы и правда в дурку увезли.
В груди уже тесно, даже больновато, и Толя думает только об одном — чтобы не задохнуться и не упасть головой прямо в цветы.
От могилы уходят все, кроме Вали. Толя очень хочет остаться с ней. Даже двигается чуть ближе, против общего потока людей, когда все начинают расходиться.
Но в спину ударяет взгляд Артёма. Больно ударяет. Толя его не видит, но чувствует резкий укол где-то в области сердца.
Толя не может Артёма ослушаться. Даже взгляду его перечить не смеет.
Разворачивается и идёт вместе со всеми, продолжая бездумно пялиться на его широкую сгорбленную спину.
Едва Толя слышит щелчок сигнализации машины, символизирующий о её открытии — тут же чуть ли не добегает до передней пассажирской двери, плюхается на сиденье. Дверь так и не закрывает, распахивает настежь, впуская поток свежего воздуха. Чёрное пальто плотно сдавливает грудную клетку, и Толя грубо его расстёгивает, едва не разрывая пуговицы. Разматывает шарф, оттягивает ворот водолазки, максимально оголяя горло.
Сейчас он может перестать притворяться, что ему не тяжело дышать.
Достаёт ингалятор из бардачка и прижимает к губам, вдыхая горьковатое лекарство.
И вздрагивает от неожиданности, когда по плечу хлопает тяжёлая ладонь.
Артём по-прежнему молчит, однако взгляд его настолько выразительный, что произносить что-то вслух становится совсем не обязательно.
— Я в порядке…
Голос за эти дни почти совсем пропал — будто мозг начисто забыл, как формулировать предложения, а голосовые связки заржавели. Лишь одна фраза намертво вшита в кожу. И лишь эти три слова Толя способен произнести.
«Я в порядке…»
Самая лживая и отвратительно-мерзкая фраза из всех существующих.
Тёма сжимает его плечо, достаёт с заднего сиденья бутылку воды. Крупными глотками, залпом, отпивает половину, протягивает Толе. Толя молча кивает в ответ и точно так же, в один присест, допивает, вытирает рот рукавом.
— Спасибо…
Тёма смотрит обеспокоенно. Снова держит Толю за плечо. Не даёт отвести взгляд, склоняет голову, заставляя снова посмотреть на себя. Глаза у него тёмно-карие, почти чёрные. Куда-то исчез привычный зеленоватый оттенок.
— Чего мы ждём? — наконец спрашивает Толя, нервно сглатывая.
— Поехали?
Артём заговорил, кажется, впервые за эти два дня. Толя даже чуть-чуть дёргается от неожиданности.
— Поехали, — кивает и тянется к ремню безопасности.
***
Толя аккуратно вешает чёрное пальто в гардероб. Даже проходится по нему валиком, собирая всю уличную пыль, потом специальной влажной тряпочкой. И сам себе невольно удивляется — раньше никогда так тщательно за вещами не ухаживал. Чистые, не мятые, — и сойдёт. Но не в несколько же этапов. И понимает. Пальто-то Артёма. А с его вещами, как и с ним самим, невозможно обращаться иначе. Толе так и не перестало быть страшно. Квартира тоже Артёма, несмотря на то, что у Толи есть своя пара ключей, целая творческая студия на балконе, да и вообще его вещей здесь как будто больше, чем Тёминых. Но ситуация всё равно напряжённая. Тёма постепенно превращается в камень, вероятно, на Толю за что-то злится. А Толя в его квартире всё ещё живёт. «Давай я съеду на время, если тебе от этого легче!» — так и застревает в горле, но не выходит наружу. И вовсе не потому, что Толя никак не решается это сказать. Потому что Толя Тёму отлично знает. Защитная реакция у него такая — в ледышку превращаться. Отгораживаться от всего, что вокруг происходит. Выстраивать бетонные стены вокруг себя и никого-никого туда не пускать. Толя прорываться научился. Нет, не так. Не прорываться. Медленно и аккуратно лёд растапливать. И Толя знает, что за этими стенами — пустота. То самое абсолютное ничего, полная тишина, давящая, душащая, от которой кружится голова и подкашиваются ноги. Никаких эмоций Тёма за эти стены не пускает. Запрещает себе вообще что-либо чувствовать, чтобы самому не сломаться. Это как плотину построить, удерживающую бурную реку. Или вколоть себе мощную дозу обезболивающих, такую, что исчезает не только болевая чувствительность, а вообще любая. Но рано или поздно действие такого лекарства заканчивается, и боль возвращается с утроенной силой. Тёму нельзя оставлять одного. Как бы страшно и горько Толе сейчас не было. Он может позволить себе это выплеснуть — хоть в творчество, вроде игры на гитаре или рисования странных фигур, хоть в слова, хоть в слёзы, которые Толя никак удержать не может, хоть и жутко стесняется. А Тёма никак не привыкнет к тому, что он тоже человек и имеет право на горе, как и все люди. Толя ложится на кровать, двигается к стене, поджимает ноги. В маленький комочек превращается, стараясь как можно меньше места занимать. Чувствует, как рядом почти невесомо приземляется ещё одно тело. И будто бы становится хоть немного теплее. — Мне страшно, — признаётся Толя, неожиданно даже для самого себя. И несильно вздрагивает, когда слышит глуховатое: — Мне тоже. Он резко поворачивается к Артёму лицом. Не касается его пока, просто смотрит на почти чёрные синяки под глазами. — Давай бояться вместе? — Давай. И одно это слово разгоняет все Толины сомнения. Он осторожно, как к раненому животному, тянется к Артёму рукой, подушечками пальцев касается его щеки. Тёплая. Толя на Тёму смотрит обеспокоенно-вопросительно. Прямо в глаза смотрит, оглаживая щёку, линию челюсти. Тёма без слов его понимает. Кивает и прикрывает глаза. «Мне трудно разрешить себе помочь. Прости меня. Я тебе доверяю». И Толя тянется к нему, прижимается губами к губам и бережно захватывает своими. Губы у Тёмы сухие, в мелких трещинках, но всё такие же мягкие. Толю привкус крови в их поцелуе нисколько не смущает — у самого с губами всё то же самое, если не хуже. Он притягивает к себе Тёму ещё ближе, берёт его лицо в ладони. И чувствует, как человек в его руках словно оттаивает, сам разрушает им же выстроенные бетонные стены. Пропускает Толю и его поток эмоций и чувств внутрь, позволяя заполнить эту разрушающую душу пустоту. И точно так же нежно и бережно целует Толю в ответ, когда тот отстраняется. А потом лежит рядом с ним в точно такой же позе — скрестив руки на груди. И точно так же смотрит в потолок. — Иногда я тебе поражаюсь, если честно. — Почему? — Толя непонимающе поворачивается в его сторону. — Я ведь, помнишь, ещё в начале наших отношений пытался оттолкнуть тебя от себя, — Толя хмуро кивает. Помнит, конечно. — Не хотелось тянуть тебя за собой. И, если честно, очень боялся, что ты уйдёшь, как только узнаешь, что я за человек… Толя снова хмурится. Да, действительно, что Тёма за человек такой. Его за самобичевание по губам бьёт, а сам про себя говорит всякое… — А ты обещал оставаться рядом. И действительно оставался рядом… И даже сейчас рядом. — Тебя так удивляют люди, которые выполняют свои обещания? — удивлённо усмехается Толя. — Нет… Дело не в этом. Я могу представить, что ты чувствовал всё это время и через что ты прошёл. Ты ведь думал, что я на тебя злюсь, ведь так? Я прав? — Прав… — А я не злился. Уж тем более на тебя. Я просто поверить не мог, что Галина Николаевна погибнуть может… — А я до сих пор не верю. — Я, если честно, тоже. Тёма ёрзает на кровати, придвигаясь ещё ближе. Плечом к плечу. Молча лежит так какое-то время, облизывая искусанные губы. Потом переворачивается на живот и смотрит на Толю сверху вниз. — Нужно пар выпустить. Пойдёшь со мной на пробежку? Толя с готовностью кивает. С Тёмой — куда угодно. Да и бегать ему всегда нравилось, особенно на воздухе. — Наушником поделишься? — неожиданно просит Тёма. — Не хочу свои мысли слышать. — Что за вопрос? Конечно, — улыбается Толя.***
Невозможно заходить в ФЭС, не испытывая физической тяжести в груди. Но, к сожалению, надо. Главное — не позволять себе останавливаться и задумываться обо всём произошедшем. Не позволять. Артём бы с удовольствием воспользовался пожарным выходом, но уж точно не во время расследования убийства начальницы. Прийти через заднюю дверь, взять что-то из морга и уйти, пока все вокруг и так недоверчиво косятся друг на друга, подозревая в предательстве — всё равно, что смертный приговор себе подписать. А в морг зайти надо. Раз уж почти всех сотрудников отправили «сидеть дома и не высовываться», прикрываясь таинственным «Бюро», Артём высовываться и не будет. Однако работать всё-таки надо, а для этого ему нужен его диктофон, флэшка с недописанными отчётами и фотографии, которые он успел сделать во время осмотра тел. Всё изначально идёт не по плану. Быстро зайти и забрать нужные вещи, стараясь не смотреть на стены, получается ровно до тех пор, пока Артём не достигает морга. Он невольно оглядывается, зачем-то привычно стаскивает с себя куртку. Чувствует нарастающее желание переодеться в хирургический костюм, затянуть шнурки на светлых кедах. Спокойно помыть все нужные инструменты. А там, глядишь, и дверь распахнётся. И в уши ударит уже привычное звонкое: «Артём, ну что у тебя?» — Ты чего? Тёма вздрагивает, трясёт головой. Смотрит прямо перед собой. Зрение почему-то размытое, будто его со всей силы ударили по голове. Изображение наконец выстраивается, хоть и очень медленно, и удаётся разглядеть, что на самом деле происходит вокруг. За рабочим столом сидит Валя. Не в форме — в элегантно-чёрном траурном платье. Рядом с которым больничные кроксы (не бегать же по моргу на каблуках) выглядят немного нелепо. Впрочем, какая разница. — Здрасте, — неловко кивает Тёма. — Извините, я ненадолго. Заберу кое-что… Валя отодвигается, чтобы дать ему возможность пройти к выдвижным ящикам. Руки дрожат, и нужные документы удаётся достать далеко не с первого раза. Артём едва не рвёт эти несчастные листы бумаги, раз десять перепроверяет, точно ли забрал свой диктофон, а не Валин, подбирает зимнюю куртку, которую сам не заметил, как уронил на пол. И сам для себя неожиданно предлагает: — Давайте я… И ваши отчёты допишу. Просто материалы нужны, с которыми работать. Вы, если что, потом подправите… — Зачем?.. — У вас и так работы полно. Хоть чем-то смогу вам помочь… — Да нет, спасибо, — вздыхает Валя, снова двигаясь к столу. Тёма кое-как выдавливает из себя улыбку. Нельзя, нельзя при ней показывать слабость. По себе знает — в морг обычно бегают от проблем спрятаться, выговориться. Груз скинуть с себя и невольно на плечи судмедэкспертов. И пока его нет, достаётся в основном Вале. А ей самой помощь ого-го как нужна. Хотя бы часть этой ноши Артём у неё заберёт. Не даст ей тонуть в этом чёрном вязком болоте. Он оборачивается к дверям, собираясь уходить, и вздрагивает от внезапно прилетевшего в спину: — Артём, подожди! Тёма оборачивается. Валя поднимается со своего места, подходит к нему почти вплотную. Зачем-то поправляет воротник его свитера. — Ты сам-то как?.. Он боялся этого вопроса. Солгать нельзя, честно ответить тоже нельзя. Вот и стоит, как дурак, задрав голову, чувствует прорывающиеся наружу слёзы. Но взгляд не отводит. Не привык. Так и смотрит Вале в глаза. — Я нормально… — Тут же вспоминает Толю. — Я в порядке… Валя действительно беспокоится. Берёт Артёма за плечи, сжимает несильно. Прямо в самую душу смотрит, будто разглядеть пытается, точно ли он в порядке. — Я точно в порядке… — Тёма сжимает губы, широко улыбается, отчаянно стараясь сдержать слёзы, но организм даёт мощный сбой, и по щекам уже начинают течь горячие струйки. — Я правда в порядке… я… Валя притягивает его к себе, крепко обнимая. Ростом она ниже Артёма, и ему приходится согнуться, чтобы спрятать лицо у неё в плече. Над ухом раздаются тихие всхлипы — видимо, она тоже не выдерживает и снимает, наконец, этот грим «Я в порядке». Хотя носить его, надо признать, Валя никогда и не умела. Ей и ни к чему. Её эмоции — её суперсила, а ни в коем случае не слабость. Плотину окончательно прорывает, и Тёма, ещё крепче прижимаясь к Вале, бесшумно захлёбывается слезами. — Тём… Артём вздрагивает. Валя никогда не называла его сокращённым именем. Ни во время стажировки, ни сейчас, спустя почти пятнадцать лет. Ни разу. — Тём, что теперь с нами будет?.. — Я не знаю, — шёпотом отвечает Тёма, и волна всепоглощающего, безысходного отчаяния накрывает его с головой. Он рыдает уже в голос, всё так же прячась у Вали на плече.***
Толю будит мощный толчок в спину. Вероятно, ногой. Подумать об этом Толя не успевает — почему-то очень сложно проснуться. Даже когда его пинают второй раз, он что-то тихо стонет, отодвигаясь чуть ближе к краю. — Нет… — раздаётся в спину, и Толю будто бьёт током. Артём. Сонливость резко отступает, уступая место острой режущей тревоги где-то под рёбрами. Толя разворачивается к Тёме лицом, пытается проморгаться, чтобы глаза поскорее привыкли к темноте. Протягивает руку осторожно, натыкается на чужое плечо, поглаживает аккуратно, одними подушечками пальцев. Может, и будить не придётся — обойдётся всё?.. Тёма во сне жмурится, напрягается, дёргает ногами, и неожиданно сильно вздрагивает. Так сильно, что вместе с ним со скрипом двигается кровать. — Нет!.. — кричит уже в голос. Становится страшно. Такого никогда не было. Кошмары Тёме снятся, конечно, и особенно часто после сильных эмоциональных потрясений. Но если Тёма и разговаривал во сне, то только шёпотом. До сегодняшней ночи. Толя притягивает Артёма к себе, обхватывает обеими руками и ногами. Утыкает носом себе в шею, надеясь, что хотя бы тактильно или по запаху, как бы абсурдно это ни звучало, Тёма его почувствует и ему станет легче. Хотя бы немного… Не помогает. Тёма мечется по постели, у Толи в руках, больно пихает его в грудь, и больших сил стоит его на месте удерживать, не дать с кровати упасть. От внезапно раздавшегося истошного крика закладывает уши. Это не просто крик. Это отчаянный вопль ужаса и безысходности. Артём дёргается, отпихивая Толю от себя, резко садится на кровати, широко раскрытыми глазами смотрит куда-то в пустоту перед собой. Хватается рукой за область грудной клетки, стараясь восстановить дыхание. Вот только получается у него очень плохо. — Эй, эй… Всё нормально, я здесь… Я здесь… Ты дома… — Толик обнимает Тёму за дрожащие плечи. — Я здесь… Может, воды? Тёма мотает головой, продолжая тяжело дышать. Толя невольно вспоминает, как он учил его отличать астму от панической атаки. Толя во время приступов не может выдохнуть воздух. Тёма во время паничек не может воздух вдохнуть. Он поворачивается к Толе, и в его взгляде отражается вся боль и ужас пережитого. Страх поглощает его, будто чёрная вязкая патока, заползает в рот, лишая возможности дышать, в глаза, отнимая зрение. Толя кладёт ладонь ему на щёку, оглаживая нежную кожу под глазами. И, обессилев окончательно, Артём падает ему на руки, роняет голову на плечо, ударяясь о него лбом, и в голос рыдает. Толя крепко обнимает его и чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. Когда близкому человеку плохо — невозможно оставаться спокойным. Чужая боль ощущается гораздо острее собственной, и терпеть её невыносимо, и вместе с тем хочется её поскорее себе забрать. Только бы твоему человеку стало лучше. Самому мучаться не так страшно. Не страшнее, чем наблюдать, как мучается другой. Толя ладонью выводит у Тёмы на спине неведомые даже ему самому круги, гладит, целует в макушку. Загоняет слёзы обратно внутрь крупными глотками. Пытается, по крайней мере. Сейчас он должен быть сильным ради Тёмы. Расправить плечи и взять хотя бы часть удара на себя. Толя старается дышать ровно и глубоко, и Артём его дыхание слышит, постепенно под него подстраиваясь. Он весь дрожит, взмокший от холодного пота, цепляется за Толину пижамную майку, рискуя порвать хлопковую ткань, а другую руку всё ещё прижимает к области сердца. Горячие слёзы щекочут Толину шею, но Толе на это абсолютно наплевать. — Ты как?.. Тёма зачем-то кивает в ответ, снова прячет лицо у Толи в плече. — Принести тебе воды? Или успокоительное? — Да, если можно… — Тёма снова кивает, слегка отстраняясь от Толи, садится на кровать и тянется к выключателю прикроватной лампы. Толя бегает по кухне туда-сюда, то к аптечке, то к шкафу с посудой, наливает стакан кипячёной, но не горячей воды, в колпачок от лекарства наливает несколько капель седативного. Возвращается в спальню. Тёма сидит, сгорбившись, на кровати, смотрит в одну точку. До сих пор пытается в себя прийти. Послушно выпивает лекарство, укладывается головой Толе на колени. Толя аккуратно массирует его плечи и спину — чтобы выпрямился хоть немножечко. Тёма благодарно кивает, прикрывая глаза. Толя не спрашивает, что ему такое снилось. Не хочет его в это адово жуткое состояние возвращать. Если Тёма захочет — он сам расскажет. Настораживает только, что сердцебиение никак не хочет в норму приходить. Да и попытки дышать глубоко и медленно почти успехом не увенчались. Тёма подтягивает колени к животу, ёрзая на Толиных коленях. — Ты чего? Болит что-то? — Толя едва не подскакивает обеспокоенно. Артём не отвечает. Поджимает губы, видимо, прислушиваясь к своим ощущениям. А глаза всё так же закрыты. Вот только морщинка между бровей так и не исчезает — Тёма болезненно хмурится. Сильно, видимо, этот кошмар по нему ударил, если он до сих пор в себя прийти не может. Даже после выпитого стакана успокоительного. Ничего. Не страшно. Толя будет рядом столько, сколько нужно, и даже больше. Он гладит Тёмину голову, целует висок, вздутые от напряжения синеватые вены. И Тёма, кажется, успокаивается. Хоть и морщится переодически от какой-то неведомой боли, и хватается, как тонущий за спасательный круг, то за свою пижамную кофту, то за Толю. Так крепко сжимает, что пальцы белеют. Хотя куда уж больше — Артём и так как привидение выглядит. Не то что бледный — полупрозрачный. — Толя, — зовёт его, и Толя с готовностью смотрит ему в глаза. И застывает. Таким испуганным он Артёма ещё никогда не видел. Даже во время самых страшных кошмаров. — Ты когда успокоительное искал, нитроглицерина в аптечке не видел? Толя чувствует, будто на него падает что-то очень-очень тяжёлое. Осторожно встаёт, медленно опускает Тёму на кровать и срывается на бег, врезаясь в дверные косяки то одним плечом, то другим. На боль от столкновений не обращает внимания, как и на нарастающую одышку. Собственные приступы его сейчас меньше всего волнуют. Одной дрожащей рукой копается в аптечке, второй хватает телефон с кухонного стола. Ожидаемо роняет, разбивая защитное стекло, поднимает, режется о мелкие осколки, впивающиеся в кожу. Всё равно. Сейчас абсолютно всё утратило смысл. Кроме загибающегося на кровати Тёмы, таблеток нитроглицерина и номера «Скорой помощи».***
— Пустите! Пустите меня к нему! Санитаров, видимо, отбирают среди заядлых качков-бодибилдеров. Им тощего Толика скрутить и на скамейке в приёмном покое держать совсем несложно — как веточку с куста тоненькую переломить. Толя их не боится. Злится ужасно — и на себя за собственную слабость, и на больницу за её дурацкие порядки. Вырывается отчаянно, ничего перед собой не видит — слёзы застилают глаза, лишают зрения, заливают всё лицо и даже в рот затекают. — Молодой человек, сядьте! Успокойтесь, дышите! Принесите успокоительное ему! Резкая колющая боль в районе бедра — и Толю будто отпускает. Он уже не стремится разнести всю больницу по кирпичикам, лишь бы пустили. Сидит спокойно под надзором санитаров, пытается отдышаться. — Вы как себя чувствуете? Врач — пожилой седой дядечка с надписью «Анестезиолог-Реаниматолог» на бейджике, — нависает над Толей, положив руку ему на плечо. Хватка у него крепкая. Стальная. Толя невольно застывает, таращится на врача полными слёз глазами. — Ну и что вы так разнервничались, молодой человек? Вас как зовут? — Толя… Анатолий, в смысле… — каким-то не своим голосом выдавливает Толя. — Что ж вы, Толя-Анатолий, за концерт нам устроили? Всё с вашим молодым человеком хорошо, инфаркт мелкоочаговый, хирургических вмешательств не потребовалось, вовремя поймали. Конечно, вовремя. Спасибо самому Артёму и Толиной любознательности. Тёма про заболевания сердца ему всё-всё рассказал, и Толе особого труда не составило связать жуткий ночной кошмар, боль в груди и животе, бледность и просьбу дать нитроглицерин. Фельдшеры «Скорой» точно так же сказали — вовремя поймали… Реаниматолог добродушно улыбается, будто дедушка своему непослушному внуку. Всё так же сжимает Толино плечо, но сейчас это не кажется проявлением насилия. Скорее, жестом поддержки. — Он сейчас в реанимации, спит спокойно. Приступ мы купировали, необходимыми препаратами обеспечили. — А к нему можно?.. Этот вопрос Толю больше всего интересует. Про тонкости медикаментозного лечения инфаркта миокарда ему и Тёма позже рассказать может, более простым языком. Может… Если выживет… Слова врача о том, что всё в порядке — ничто. Пока Толя Тёму живого и хоть немножко близкого к здоровому не увидит — не успокоится. — Пока нельзя, увы, — Врач печально пожимает плечами. — Пусть окрепнет немножко, в себя придёт. А потом, так и быть, минут на десять пущу. Но если слово даёте концертов здесь больше не устраивать. Толя кивает. Несколько раз, для пущей убедительности. Ему и самому стыдно, если честно. Но знаете, когда ваш любимый человек при смерти… На всё происходящее вокруг становится глубоко плевать.***
Тёма невероятно бледный, настолько бледный, что даже противные бирюзовые больничные простыни кажутся чересчур яркими. Он выглядит каким-то спокойным, расслабленным, будто это не он совсем недавно загибался от боли. Его грудная клетка медленно вздымается и опускается, а на соседнем с кроватью мониторе отображается ломаная линия сердечного ритма. Толя не умеет расшифровывать кардиограммы. Знает только, что если прибор тихонько пищит с нужным ритмом и не орёт сигнализацией на всё отделение — значит, всё в порядке. Всё так, как должно быть. Ложь. Артёма в кардиореанимации в качестве пациента вообще быть не должно. Это просто недоразумение. Ошибка какая-то. В которую Толя всё ещё не может поверить. Ну какой инфаркт в тридцать восемь лет? И у кого — у Артёма? У человека, трепетно следящего за своим здоровьем и регулярно проходящего диспансеризацию? Однако это случилось. Толя боится к Тёме подходить. И докасаться до него страшновато — не дай Бог ещё заденет какой-нибудь провод. Но Тёма сам ему рукой приветственно машет и улыбается даже. Заходи, мол, всё хорошо. Толик и заходит, присаживается на самый край больничной койки. Надо, наверное, спросить, как Тёма себя чувствует. Рассказать, как волновался за него. Но нужные слова почему-то вообще не идут в голову, и Толя просто вздыхает, взяв руку Артёма в свою. Тёплая. Всё ещё тёплая. — Завтра вечером переведут в палату, если всё будет хорошо, — сообщает Тёма. И это предложение заменяет все те неловкие диалоги, обычно сопровождающие попадание близкого человека в больницу. Планируют перевести в палату — значит, всё пока хорошо. Значит, врачи верят в восстановление. Значит, можно не волноваться. Но Толик почему-то всё равно нервно кусает губы. — Всё будет хорошо, — повторяет больше себе под нос, чем Артёму. — Всё будет хорошо… — Ты на работу звонил? — Тёма хмурится. Конечно, вспоминать о работе не лучшее время. Особенно после… Так, хватит. — Там сейчас какое-то закрытое расследование идёт. Временно в руководители какого-то дядьку важного дали, откуда-то сверху. Не хочу я туда звонить, — вздыхает, — и думать о них не хочу. Тёма снова хмурится. — Я ничего не натворил! — Толя даже поднимает руки, будто сдаётся. — Честно-честно! Просто… Просто все бесят. — Даже я? — негромко смеётся Тёма. — Ну ладно, почти все. Толя внезапно чувствует сильный приступ тревоги. Ноющую боль где-то в груди. И вспоминает, наконец, что хотел спросить. — Тебя домой скоро отпустят? Артём вздыхает. — Я не знаю, — отвечает серьёзно, глядя прямо Толе в глаза. — Зависит от результатов анализов, от состояния моего… — И в каком ты состоянии? — перебивает Толя, поджимая губы. Он не заплачет. Нет. Только не сейчас. — Ну… Явно лучше, чем вчерашней ночью… Но гораздо хуже, чем я обычно привык себя чувствовать. — Насколько хуже? — Толя говорит через комок в горле, голос дрожит, и скрыть подступающие слёзы становится уже сложнее. — Слабость нечеловеческая. Шевелиться вообще не хочется. И… — Тёма облизывает губы, и его пальцы легонько сжимают Толины. — Страшно. Нет, даже не страшно, скорее, тревожно. Я впервые с таким сталкиваюсь, сам понимаешь, и, если честно, я в сильной растерянности. Я не знаю, что будет дальше. Я даже не могу точно сказать, вернусь ли я на работу. — А домой?.. — Как пойдёт… Через недели полторы-две, по идее, должны выписать. В лучшем случае. Тёма тяжело вздыхает, а Толя даже не пытается утереть застилающие глаза слёзы. Зрение затуманено, видны сплошные силуэты, на брюки цвета хаки приземляются тяжёлые капли. Две недели. Две грёбаных недели без Тёмы. И это не привычная поездка куда-то в командировку или на какую-то научную конференцию. Это больница. Реанимация. Состояние практически на грани жизни и смерти. Палата с ужасными белыми стенами, куда Толю пустили от силы минут на десять и то только после всего того цирка, который он в приёмном покое устроил. Куча лекарств, вводимых через капельницу. И страх. Страх перед неизвестным. Не факт, что всё будет хорошо. Тёма отпускает Толину ладонь, протягивает к нему руки. — Иди сюда. — Да нет, зачем… — Толя шмыгает носом, грубо утирая слёзы с щёк. — Толя. Иди сюда, говорю. Голос твёрдый, спокойный. Ослушаться никак нельзя. Да и сил сопротивляться у Толи, признаться, не осталось совсем никаких. Он практически ложится на Тёму, устраивает голову у него на груди, стараясь не задеть никакие провода. Косится на монитор, где на экране высвечиваются жизненные показатели. И ухом отчётливо слышит биение сердца. Того самого, которое могло остановиться той ночью. Тёма накрывает ладонью Толину голову, пропускает пальцы сквозь волосы. Толя тихонько шипит — кудри совсем спутались, превратились за всё это время в мочалку… — Прости, — Тёма чуть мягче поглаживает Толю по голове. — Больно? — Не-а, — отмахивается Толя. Молчит какое-то время, прислушиваясь к сердцебиению под ухом. Пальцем осторожно ведёт по Тёминой груди, ощущая жёсткую ткань больничной сорочки. И наконец сам решается на встречный вопрос. — А тебе? Тёма негромко смеётся, его грудная клетка слегка трясётся, и Толя приподнимает голову — чтобы случайно не ударить. — Нет, уже всё в порядке. Я под сильным обезболивающим. Обезболивающее — это хорошо. Толе бы кто вколол лошадиную дозу, чтобы вот этот комок отчаяния и сильно тянущего переживания в груди рассосался… — Я бы тоже не отказался… — Тебе такое нельзя. При астме противопоказано, — Тёме, наконец, удаётся более менее распутать Толины лохматые завитки. — Всё-то ты у нас знаешь… — бурчит Толя, прикрывая глаза. Будь его воля — заснул бы прямо на Тёме. Глаза уже слипаются, видимо, какие-то внутренние рецепторы улавливают близкого человека рядом и постепенно отключают все функции организма, чтобы дать ему, наконец, отдохнуть. Толя не спал уже почти сутки — не мог уснуть, зная, что Тёма в больнице. И силы уже совсем на исходе, вот-вот покинут его окончательно. По-хорошему, врачи уже давно должны были схватить Толика за уши и вывести за двери. Но пока тишина, которую нарушают лишь шаги в коридоре и писк приборов. Толя вырубается под заботливые поглаживания и ощущение под боком тёплого тела.***
Вопреки всем опасениям, будит его не врач и не медсестра с причитаниями вроде «что вы тут устроили, окаянные?!». Простой телефонный звонок. Будить Артёма Толя не собирается. Встаёт, морщась от боли в затёкших мыслях, тихонько выходит в коридор. — Да, Андрей, слушаю. Толя и сам свой голос не узнаёт. Хриплый какой-то и убитый. Что неудивительно. Андрей, впрочем, какой-то подозрительно бодрый. — Я решил позвонить раньше, чем ты в контору придёшь. Ты там сидишь, я надеюсь? Толя не сидит, но ему всё равно. Столько всего произошло за последние дни, что сейчас его вряд ли что-то удивить сможет. — Ну? — Точно сидишь? Точно готов? — Да точно, точно, — раздражённо отвечает Толя. — Что там такое? — Она жива, Толь! Наша Галина Николаевна жива! На Толю снова падает что-то очень тяжёлое, вдавливая собой глубоко в землю, погружая в темноту. Толя чувствует, как его поглощает едкая чёрная злость. Та самая, с которой просыпается и желание убивать. Причинять боль даже самым дорогим сердцу людям. Кулаки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя красноватые следы***
Ноги не слушаются. Всё тело ощущается каким-то совершенным протезом, и требуется намного больше времени, чтобы конечности начали слушать команды мозга. Толя с жутким грохотом распахивает тяжёлую дверь, почему-то совершенно её тяжести не чувствуя. И встречается взглядом с Галиной Николаевной. И понимает — она догадывается, зачем он здесь. Чтобы сделать то, что хочет. И помешать ему не сможет уже никто. — Ну и какого хрена это было? Толе совершенно всё равно, что выражение лица Николая Петровича становится сначала шокированно-возмущённым, а потом гневно-решительным. Он даже делает шаг вперёд, но его удерживает Рогозина. В шоке и Валя, которая ещё ни разу Толю в гневе не видела. В настоящем гневе, не вызванном сочетанием галлюциногенов с препаратами от астмы. Стоит с широко раскрытыми глазами, держится за стул, на котором Рогозина сидит. Валя — единственная, кого Толе хоть немного жалко. Она это всё видеть уж точно не заслуживает. Он бы попросил её выйти, да только вряд ли она послушается. — Мне повторить вопрос? — Толя свой гнев физически чувствует — в груди начинает жечь, будто он выпил раскалённую лаву. — Какого. Хрена. Это. Было? — Выбирай выражения! — рявкает Николай Петрович. — Ты о субординации не забыл? Не забыл, с кем говоришь? — Нет, не забыл! — повышает голос Толя. — Я говорю с начальством, которые почему-то решили, что могут играть чувствами подчинённых как хотят! В ответ — тишина. И Толя понимает — говорить надо сейчас. Пока его несёт. Пока слёзы не начали застилать глаза. — Вы… Вы серьёзно не догоняете, что делаете?! — Да ты радоваться должен, что Галина Николаевна жива! — Да я радуюсь! Вы не видите, как я рад? Я очень рад! Посмотрите, я улыбаюсь! — Толя против воли растягивает уголки губ в стороны, и вместо улыбки получается какой-то болезненный оскал. — Вот только в следующий раз, если с Галиной Николаевной действительно что-то случится, мы будем до последнего мучать себя надеждой, что это очередная инсценировка! Вашу мать, мы были на похоронах! На настоящих похоронах! На ваших грёбаных похоронах, Галина Николаевна! Мы… Мы рыдали над вашей могилой, мы цветы эти грёбаные принесли, мы… Мы… — Толя чувствует мерзкий комок в горле, мешающий и говорить, и дышать, и резко замолкает, хватая ртом воздух. — Толь, я прекрасно понимаю твои чувства, но и ты пойми — нужна была искренняя реакция, иначе бы ничего не получилось… На кону стояло слишком многое. — Искренняя реакция?! — Толя взрывается. — Искренняя реакция?! Люди снотворное с алкоголем пачками жрали, чтобы хоть как-то от горя отвлечься! Юля на ваших грёбаных похоронах чуть не грохнулась в грёбаный обморок! — Он вспоминает бледное, искажённое страхом и болью лицо Артёма и чувствует, будто злость, как чёрная вязкая нефть, заливает его всего. — Об этом вы подумали?! Вы такой искренней реакции ждали?! — Немедленно прекрати орать! — теперь взрывается Круглов. — Ты сейчас не только с должности, из ФЭС полетишь! Ты не забыл, кто спас тебя от тюрьмы?.. Галина Николаевна снова удерживает его жестом, не позволяя подойти к Толе. Круглов рвётся вперёд, но врезается грудью в вытянутую руку начальницы. — Я так вас понимаю, товарищ майор, — горько усмехается Толя. — Так хотели высказаться… Показать «этому мелкому щенку» его место… Обидно, когда тебе не позволяют выражать эмоции, не так ли?.. Да, Галина Николаевна, — Толя подходит ближе, игнорируя разъярённого Круглова, и прямо в лицо начальницы, при которой обычно боялся лишний звук издать, выплёвывает: — Мы для вас — всего лишь грёбаные марионетки. Играй как хочешь. Хочешь — умирай, заставляя их горевать, а потом воскресай, и пусть радуются! А ты терпи! Не злись, не плачь, а только работай, работай, работай! Ты же сотрудник ФЭС, у тебя эмоций быть не должно! Ты ничто! Какой-то шкет очередной, на место которого метит ещё десяток таких же, все же так хотят работать в самой Федеральной Экспертной Службе! Это же так круто — когда тебе каждый день напоминают, что ты — грёбаное ничто! «Да, не забыл ли ты, кто спас тебя от тюрьмы?» — передразнивает Круглова. Толю несёт. Он сам не знает, куда. — И неужели за все двадцать или сколько вы там существуете лет никто не разу не сказал вам правды? Абсолютно никто? — Успокойся, сынок, ну ты чего? — неожиданно вмешивается Майский, тоже пытается подойти ближе и Толин гнев переключается на него. Толя резко разворачивается в сторону Сергея Михайловича и пихает его в плечо. — Я тебе не сынок! Не смей меня так называть, ты понял? Я не твой грёбаный ребёнок! — Он с силой тыкает Майского в грудь указательным пальцем и сбрасывает со своих плеч его руки. — Не смей меня трогать! Толя чувствует себя так, будто ему наживую вскрывают давно развивавшийся нарыв, и сейчас весь этот гной, который копился всё это время, выплёскивается наружу. — Я вам не робот, которого можно выключить! Я, мать вашу, человек! У которого тоже есть чувства! А вы… Толик отталкивает Майского в сторону, снова отказываясь лицом к лицу с Рогозиной. Смотрит начальнице прямо в глаза. — Чего вы добились? Вы так хотели, чтобы мы поняли, каково это — чувствовать ничем не заполненную пустоту внутри себя? Каково это — сходить с ума от горя и боли? Спасибо, мы и так это знаем! Не вы одни тут успели повидать жизнь, и не одни вы теряли людей… — Толя, я тебя не узнаю, что происходит? Валя смотрит как-то жалобно. Отчаянно. Будто мать, которая растила сына много лет, любила, жертвовала собой ради него, а сын неожиданно вырос в маньяка-насильника. — Да я сам себя не узнаю… — горько вздыхает Толя. — И сам себя ненавижу! Постоянно сам себя ненавижу! И всё благодаря вам! — Он тыкает пальцем прямо в грудь Рогозиной. — Вам лично. — жёстко выплёвывает. — И вам всем! — подбородком кивает на остальных наблюдателей этой сцены. — И всем остальным вот этим… Толя чувствует, как его резко покидают силы. Вместе с силами уходит и возможность сдерживать рвущиеся наружу рыдания, и глаза моментально наполняются слезами. Всё тело будто снова лишается возможности шевелиться, становится ватным. Не родным. Голова тяжелеет и Толя едва удерживает себя от падения, хватаясь за угол секционного стола. — Вы не понимаете… Что вы натворили… Вы не понимаете… — повторяет одними губами, оседая на пол, хватается за голову, дёргает на себе волосы в надежде наконец-то привести себя в чувство. Не помогает. Только голова тяжелеет и всё сильнее тянется книзу. — У него кровь из носа!.. Тихо-тихо-тихо, держи… — Под нос тут же подсовывают бумажное полотенце, вытирая горячие красные струйки. Ладони касается холодное стекло. Кто-то (судя по голосу, Валя) настойчиво впихивает стакан Толе в руку. — Выпей… Выпей, это успокоительное… Довели человека… Последняя фраза сказана со смесью жалости, сочувствия и почему-то отвращения. Валя его поняла… Хоть кто-то понял… — В клинику неврологическую его, что ли, положить… Если до такой степени… Толя будто в тумане. Лишается способности различать голоса и людей вокруг. В глазах до сих пор темно, руки, кажется, трясутся, и Валя забирает у него стакан. — Подождите, — хмурится и разворачивает Толю к себе. — Посмотри на меня. Толя послушно смотрит. Видит всё ещё размыто, но, по крайней мере, пытается. — Ты сказал: «Вы не понимаете, что натворили»… Что случилось, Толь? И кроме как шмыгнуть окровавленным носом и невесело усмехнуться, Толе больше ничего не остаётся. Он зачем-то оглядывает всё помещение, после чего смотрит Вале в глаза. — Артёма забрали в больницу. С инфарктом… Валя приоткрывает рот, отшатывается назад и хватается за сердце.***
Даже после всего случившегося Толя не может сдержать улыбки, когда видит, что Тёма с аппетитом ест. Его уже перевели в палату, и теперь вместо страшной кучи проводов его окружает всего лишь одна капельница. А ещё палата одноместная, довольно уютная, и даже телевизор имеется. Тёма улыбается Толе в ответ, приветственно кивая — заходи, мол, чего стоишь. Толя и заходит. Сразу же по-хозяйски скидывает ботинки и забирается на кровать, к Артёму в ноги. — Я вот тоже еды принёс. Вредной и очень вкусной. — Присоединяйся, — Тёма протягивает ему вилку, и Толя охотно откусывает сразу полкотлеты. Только сейчас он понимает, какой он голодный. Всё это время было совсем не до еды. Страх будто глушил все естественные потребности организма. А сейчас опасность, кажется, отступила, и желудок отзывается неприятной голодной болью. Они едят молча, под какую-то передачу на канале «Культура». Наверное, лучшее, что Тёма мог выбрать для фонового просмотра — никаких фильмов с острыми сюжетными поворотами или, не дай Бог, убийствами, современных дурацких мультиков с яркими красками или тревожных новостей. Просто биографии каких-то деятелей искусств и монотонный голос седого дядечки. Толя двигается ещё ближе, устраиваясь у Тёмы прямо под боком, открывает купленную пачку кислых мармеладок. Тёма и не против оказывается — приобнимает Толика одной рукой и червячка берёт из пачки. Всё как надо. За исключением того, что Тёма в больнице, совсем недавно переведён из кардиореанимации. А до этого чуть не умер. А ещё раньше… — Мне, кстати, телефон отдали сегодня. Почти сто пропущенных и столько же сообщений. Толя нервно сглатывает. — Разболтал уже, что ли? — как-то по-доброму усмехается Тёма. Не злится, не обижается, просто интересуется. Толя кивает, пожимает плечами и шмыгает носом. А что тут скажешь, если и правда разболтал? Не всем, конечно, но слухи по ФЭС расходятся с ещё большей скоростью, чем раскрываются дела. — Ты в офисе был? — удивляется Тёма. — И как новое начальство? Вот и как ему скажешь?.. «Прости, дорогой, но мы с тобой зря горевали всё это время, потому что о нас тупо вытерли ноги?» — Ты чего? — Тёма его состояние замечает, смотрит обеспокоенно. Кладёт ладонь Толе на щёку, поворачивает к себе. Пристально, даже с прищуром, рассматривает, хотя близко-близко, почти вплотную к его лицу находится, и Толя даже чувствует на себе горячее дыхание. — У тебя кровь из носа шла, что ли? Шла. Еле остановили, между прочим. И футболка, наспех отстиранная, валяется сейчас у них дома на батарее. А под носом, видимо, какие-то следы остались. — Толь, скажи уже что-нибудь, не молчи. Ты меня пугаешь. — Ты ведь ничего не знаешь, — шумно выдыхает Толя, опускает голову, смотрит на свои руки. Кожа вокруг ногтей искусана в кровь. — А что я должен знать? — Тёма хмурится. Толя молчит, нервно кусая губы. Никак решится не может хоть одно слово из себя выдавить. Второго Тёминого инфаркта он не переживёт. Умрёт на операционном столе вместе с ним. — Ты не хочешь меня волновать, — понимает Артём. — Не бойся. Я уже в порядке. — Это неправда. — Да. Но меня гораздо больше волнует подобная тишина, нежели новость, которую ты мне собираешься сообщить. Нет ничего хуже мучительного ожидания, Толь, а сказать ты мне, судя по твоему виду, собираешься что-то серьёзное, так? Толя кивает. Глубоко вдыхает и выдыхает. Ладно. Была не была. — Галина Николаевна жива. На самом деле жива, похоронили её двойника какого-то. Говорят, так было надо для дела. Толя не сразу решается поднять голову, чтобы взглянуть на Тёму, но всё-таки решается. Вместо ожидаемого шока в глазах — абсолютное спокойствие. — Ладно, — пожимает плечами Тёма, берёт из пачки ещё одного мармеладного червячка. — Это всё, что ты хочешь сказать? — Толя поворачивается к Артёму. — «Ладно»? — А что я могу сказать? — теперь уже удивляется Артём. Толя резко садится на кровати. Почему-то снова хочется плакать. — То есть… Ты их поддерживаешь?.. — Кого — их? — Ну. Начальство… — Я же рассказывал тебе про «Бюро». Видимо, ситуация была такая, что пришлось пойти на крайние меры… Толя чувствует отвращение. Не к Артёму — к себе. Неужели для всех действительно было всё нормально? Это он, один такой придурок, устроил истерику… А ведь чувствовал себя настоящим героем — осмелился высказать этим снобам в погонах то, что и так вертелось у всех на языке… Дурак он, а не герой. Самый настоящий придурок. А если все с самого начала знали? И всё, что Толя видел на похоронах, было идеально продуманной актёрской игрой? А если и Артём?.. — Толь, что с тобой? — Тёма выглядит обеспокоенным, тоже садится на кровати, тянет к Толе руки. — Иди-ка сюда ко мне… Толя, наоборот, сильнее отшатывается назад. — Ты чего? — Ты знал, да? Толя ко всему готов. После всего пережитого — ко всему. Даже если Артём сейчас скажет, что Толя просто идиот, и его тупо использовали, чтобы хоть одна реакция на похоронах выглядела натуральной. — Нет, я не знал, — он смотрит Толе прямо в глаза и тяжело вздыхает. — Я так же, как и ты, узнал о смерти Рогозиной тогда же, от Круглова, и о том, что это инсценировка, узнал сейчас от тебя. Но… Толь, я пережил инфаркт. Я прошедшие дни не мог спать нормально. Я рыдал, как ребёнок, у Вали на плече, и очевидно, что она тоже не знала, — Тёма облизывает пересохшие губы. — И я так же, как и ты, не знал, куда себя деть от горя. И если ты ожидал, что я после твоей новости пойду в гневе громить ФЭС, то прости, я тебя разочарую. Толь, я правда устал. Даже от сильных эмоций. Рогозина жива — я рад, что она жива. Но дайте мне хотя бы восстановиться, хорошо? Становится стыдно. До покрасневших ушей и наворачивающихся слёз. — Громить ФЭС не придётся, — только и может вымолвить Толя. — Я уже. — Ты уже — что?.. — не понимает Тёма. — А что ты от меня, эмоционального придурка, можешь ожидать? Влетел, наорал на Рогозину, потом на Круглова, потом чуть не ударил Майского, потом у меня пошла кровь из носа… — Иди сюда. Это уже не просто просьба. Просьба с металлическим оттенком. И Толя послушно ложится обратно. Рядом с Тёмой и прямо в его объятия. На своё законное место. — Ты не придурок. Ты тоже перенервничал. Имеешь на это полное право. — Из-за них ты сейчас здесь, понимаешь?.. — Отчасти да, — кивает Тёма, мягко и бережно вытирая Толины слёзы с щёк. — Но что мы сейчас можем сделать, кроме как принять это всё и быть друг у друга? Меня через неделю выпишут, восстановлюсь потихоньку… — Без тебя даже спать не получается, — всхлипывает Толя. — Я заснуть не могу… — Поэтому, если ты не заметил, последнее время ты спишь здесь, пока я отгоняю от тебя вредных медсестёр, — улыбается Тёма. — То есть, ты из-за меня?.. — Толя снова подрывается с места, но Тёма его удерживает. — Толь, я сплю целыми днями и так. И ночью тоже сплю. Мне сна уж точно хватает, за это не беспокойся. Толя расслабляется. После разговоров с Тёмой стресс и напряжение обычно покидают измученное тело, оставляя за собой только усталость. И этот раз — не исключение. Да, от Тёмы сильно пахнет больницей. Да, койка на двоих узенькая и одеяла едва хватает. Да, правилами больницы, вообще-то, это запрещено — ночевать, да ещё и дрыхнуть в кровати пациента, насколько бы близок он вам не был. Но кого это, собственно, волнует? Толю — уж точно нет. Он утыкается носом Тёме в плечо и прикрывает глаза. Почему-то после всех эмоциональных потрясений очень хочется спать. — А ты что, правда всё им высказал что ли? Прям всё, что думал? — спрашивает Тёма, поглаживая Толино плечо. — Правда, правда. Скажите спасибо, что не четырёхэтажным матом… — сонно бурчит Толя. — Туда их, — смеётся Тёма и целует его в висок.***
Тёма в домашней одежде всегда выглядит уютно. Толя не раз задумывался о том, насколько ему повезло видеть человека, вечно запакованного в эти странные, наглухо застёгнутые официальные костюмы, в домашних штанах и мятой футболке. А ещё он наконец-то дома. И наконец-то в своей домашней одежде — не в больничной сорочке. — Двигайся давай, — он легонько пихает Толю в бедро ладонью, и Толя послушно отодвигается. Всё верно. Тумбочка только с одной стороны от кровати. А Тёме нужно выпить лекарства. Лекарства… К сожалению, становятся привычным ритуалом. Толю эта гора блистеров от таблеток погружает в какое-то невыносимое отчаяние. Даже ему от астмы столько не требовалось — таблетки, ингаляции какой-то горькой фигни утром и вечером и его обычный аэрозоль в случае приступов. Всё. Сейчас же перед Артёмом на тумбочке настоящий хаос из лекарственных упаковок. Тёма пытается держать всё это в порядке, в таблетницу всё раскладывает, даже расписал себе схему приёма. Но чаще всего таблетница так и лежит в его чёрном кожаном портфеле, с которым Артём ходит на работу, а на тумбочке расбросаны металлические блистеры. Толя каждый день следит, чтобы графин с водой всегда был полон — надо же всё это дело чем-то запивать. Тёма сидит, свесив ноги с кровати, к Толе спиной, и Толя чувствует жгучее желание прислониться лбом ему между лопаток. Но позволить себе такой роскоши не может — со спины сейчас к Тёме лучше не подходить, есть риск его напугать. Ещё не хватало, чтобы подавился или схватил повторный инфаркт… Лица Артёма Толя не видит, но уверен — сейчас он слегка морщится от горького вкуса таблеток. Он оборачивается к Толе, собираясь лечь рядом, и застывает на долю секунду. — Ты всё это время на меня смотрел, что ли? Вообще-то да. Толя настолько уплыл в своих мыслях, что действительно пялился на Тёмину сгорбленную спину. — Залип, извини… Тёма забирается под одеяло, выключает прикроватную лампу, и комната погружается в полумрак — единственным источником света служат уличные фонари. Ложится на бок, прямо напротив Толи, точно так же подкладывает руку под голову, отзеркаливая его действия. — Тогда будем вместе залипать? — негромко смеётся. — Ложись давай, — вздыхает Толя. Его радует, что у Тёмы есть настроение для шуток, это хорошо. А ещё он отлично знает, что Тёме нужен здоровый сон. Полный покой — так сказали врачи… Тёма послушно укладывается на спину. Толя пристраивается рядышком, полулежит на боку, опирая голову на руку. Почти что нависает над Артёмом. — Ты планируешь и дальше залипать? — Пока ты не уснёшь. — Ну так я точно не усну… Толя тянется поцеловать Тёму в губы, но в темноте слегка промахивается, и касается губами подбородка. — Уснёшь. Хочешь, я спою что-нибудь? Тёма улыбается. — Вообще хочу. Но ещё больше я хочу просто полежать и поговорить. Не знаю, о чём. — Любой каприз за ваши деньги, — Толя улыбается в ответ, пристраивается чуть ближе. Оглаживает тыльной стороной ладони Тёмину щёку. — Тёплая… — Конечно, тёплая… — Тёма даже слегка удивляется. — Я, вообще-то, жив ещё. — Да ну тебя… Толя решает не портить вечер очередной тирадой в стиле «да если бы ты умер, я бы…». Ни к чему это. Тёма все эти пламенные речи слышал уже. Тем более ему поддержка нужна, а не лишние обвинения и причитания. Вместо этого Толя просто вздыхает и переводит тему. — Так не хочу завтра никуда… — Но надо, — осторожно напоминает Артём, ласково ероша Толины волосы. — Но надо… На работу действительно надо. Хорошо, что следующие дни Толя выходной. Тёма пока на больничном, и можно будет целые дни посвятить только ему одному. Скорее всего, они будут просто валяться в кровати. Тёма решит выйти на улицу, специально наденет Толину куртку. Чтобы Толя в ответ надел его. Своеобразный способ признаться в любви, но Тёме почему-то вся эта романтика с общим гардеробом зашла. И Толика такой поворот событий не может не радовать. — Ты возвращайся завтра поскорее… Не задерживайся допоздна, — Тёма прижимается губами к Толиной щеке. — Я постараюсь что-нибудь приготовить. — Не напрягайся, — тут же просит Толя. Не в том Тёма состоянии, чтобы у плиты корячится целыми днями. — Постоять у стола с ножом ты ещё успеешь. Тёма негромко смеётся, и Толя эти вибрации отчётливо слышит одним своим ухом. — Шутки про патологоанатомов разве ещё актуальны? — Ну ты же смеёшься… — Толя зачем-то касается подушечкой указательного пальца кончика Тёминого носа. Тёма забавно жмурится. Через недельки две и ему выходить на работу. Стоять подолгу на ногах у секционного стола. Наблюдать душераздирающие сцены опознания. Работать несколько дней подряд — Вале тоже нужен отдых. Она всё это время тянула на себе всю службу, в том числе и Галю. Даже Артёма в больнице навещать успевала. Героическая женщина… Толя двигается ещё ближе, хотя, казалось бы, куда уж ещё. Утыкается лицом Тёме в шею, покрывает поцелуями нежную кожу под нижней челюстью, спускается вниз, целует кадык и ярёмную впадину. Накрывает ладонью его плечо, поглаживая большим пальцем. — Я боюсь, — выдыхает. Толя и правда боится. Тёме теперь нервничать категорически нельзя, а работу в ФЭС нельзя назвать спокойной. Успокаивает разве что тот факт, что Артём в морге работает, куда не каждый заглянуть рискнёт. А ещё Тёма свою работу действительно любит, как бы это странно не звучало. Толя его горящие медициной глаза видит. Слушает, когда Тёма, отчаянно жестикулируя, с таким живым интересом что-то рассказывает. И сам от этого, будто от свечки, загорается. — Честно? Я тоже, — усмехается Тёма. — Давай бояться вместе? — Давай, — с готовностью кивает Толя. С Тёмой — куда угодно… — Последние дни, конечно, кроме как «хреновыми» не назовёшь, — меланхолично рассуждает Тёма. — Но жизнь идёт, и слава Богу, что идёт. Надо жить дальше и как-то справляться. К тому же, я не один… Толя чувствует, что плавится. Тёма улыбается очень нежно, и взгляд у него тёплый, мягкий, будто обнимающий. Великий человек… Удивительный… И убить может взглядом, и обнять может одним только взглядом… — Конечно, не один… — Толя коротко чмокает его в губы, носом утыкается в щёку и зачем-то начинает гладить Тёмино ухо. — Я с тобой… — Иногда мне кажется, что я выжил только благодаря этому… Толя поднимает голову, смотрит Артёму в глаза. — Я серьёзно… — Тёма задумчиво зажёвывает губу. — Знаешь, мне всегда казалось, что горе временем лечится. Что надо просто подождать, и всё само пройдёт. — И что?.. — Я ошибался… Толя непонимающе хмурится. — Это как… Открытую рану оставить незашитой. Может зарасти сама, но останется большой шрам, а может и воспалиться, распостраниться инфекция по всему организму, и всё… — Кто о чём… Лишнее, наверное. Не время шутки шутить, когда тебе душу открывают. Но Толя не может от этого удержаться. — Ну прости, аналогия, конечно, странная, но в голову ничего больше не лезет… Я к тому, что нельзя человека в горе одного оставлять. Человеку обязательно кто-то нужен… Толя невольно вспоминает время своего одиночества, и становится не по себе. Ужасное это чувство. Болезненное. Разъедающее. Будто кислота какая-то… Или очень тяжёлый камень, который ты всю жизнь один тащишь… Они с Тёмой уже полтора года делят этот камень на двоих. Оба своих чувств боялись, не желая тянуть любимого человека на дно, на котором сам застрял. И оба сами до сих пор поверить не могут, насколько же им стало легче с появлением друг друга в их жизни. Немало пришлось хлебнуть за последние дни… Мнимая смерть Рогозиной, похороны, нервный срыв Толи, инфаркт Артёма… Бессонные ночи в больнице, слёзы. Страх, что всё хорошее обрывается. Что никогда больше не будет так, как прежде. Но они вместе. И они вместе это пережили. И всё остальное вместе переживут…
