Ханецкий

Июнь стоял невыносимо знойный. Москва пылала под солнцем, трещала раскалившимися крышами, дрожала воздухом над мостовой, задыхаясь в пыли. К полудню улицы пустели, будто мор охватывал город, и только извозчики маялись в редкой тени, прижавшись к стенам домов. Квартира моя больше походила на угол, и спасения от изнуряющего лета в ней не было: единственное окно выходило на южную сторону. Хотелось дождя, хотелось свежести и ветра, хотелось уехать куда-нибудь далеко, туда, где густой лес и пруд в ледяных ключах, и на много вёрст ни души, чтобы ходить босым, чувствуя под ногами влажную землю. Все мои однокашники разъехались на каникулы кто куда, и я терзался в душном одиночестве. Я был почти в отчаянии, когда получил спасительное письмо. Писал мой двоюродный брат Никола, говорил, что страшно скучает и ждёт у себя в имении как можно скорее. Он был многословен и настойчив, а я не в силах был ему отказать — тут же послал ответную телеграмму, что непременно приеду. Я наспех собрался и выехал в начале следующего дня, когда низкое рассветное солнце ещё не успело выжечь город. До поезда я добрался на перекладных и окунулся в раннюю вокзальную суету: по перрону сновали носильщики, расталкивая тележками нерасторопных прохожих, носились дети, степенно шли дамы к вагонам первого класса, оставляя за спиной шлейфы дорогих французских духов. Я расщедрился на билет во второй класс, протиснулся сквозь разноцветную толпу, сквозь гомон и запахи креозота, смешанные с табачным дымом, мимо рабочих и купцов, офицеров и генералов, юных прелестниц и крикливых торговок. Предвкушение чего-то нового, радостного бурлило во мне как бурлил жизнью утренний Николаевский вокзал. За окнами пролетали поля, залитые ярким светом. Поезд гудел, перестукивал колёсами, покачивался и тихо скрипел, убаюкивая меня, и я нечаянно придремал. Проснулся от протяжного свиста уже на Тверском вокзале. Извозчики толпились около вагонов, перекрикивая друг друга. Я спрыгнул на перрон, оглянулся — и встретил взгляд удивительно ясных голубых глаз. Будто небо было отражено в них. Девочке, чей взгляд так поразил меня, было не больше пяти лет. Она, вся худая и растрёпанная, жалась к ногам такого же худого и растрёпанного мужчины. На ещё нестаром лице его со следами беспробудного пьянства чернели пятна дёгтя. Девочка каким-то отчаянно взрослым жестом утёрла лоб, и моё сердце дрогнуло — я подошёл к ним. Телега их скрипела, будто вот-вот развалится, её бодро тащила кляча, звонко перестукивая подковами по дороге, и с каждым шагом заплетённая в косы грива подпрыгивала и хлестала по крутым бокам. — Ты косы плела? — спросил я девочку, и она гордо кивнула. — Как тебя зовут? — Соня, — тут же ответила она и махнула рукой в сторону отца. — А тятю — Иваном. А мамы нет, маму бог забрал этой зимою. Теперь я одна у тяти. Она говорила обыденно и просто — и от этого мне сделалось ещё тоскливее, больно заныло в груди. Я прижал палец к губам и сунул ей в ладонь рубль. Она подняла свои ясные глаза и прошептала: «Спасибо». Позже мы распрощались, и я ещё долго смотрел вслед телеги, жалея, что не сделал для Сони большего. В смешанных чувствах я стоял посреди громадного и основательно запущенного сада. Солнце подступило к самому зениту, но здесь, под сенью берёз и лип, дышалось легко и свободно. Я вдохнул полной грудью, и запах трав закружил мою голову, прогоняя печали и тревоги, заполняя все мысли воспоминаниями о беззаботном детстве, проведённом здесь. Это имение досталось Николе от отца, родного брата моей матери, который умер от холеры два года назад. Он жил здесь один, не обременённый, как сам любил говорить, женой и детьми. — Mon cher, ты заблудился? Никола стоял на крыльце и с улыбкой рассматривал меня, очарованного садом. Он был почти неприличен в расстегнутой нараспашку рубахе, но в такую жару ему было простительно. Я сорвался с места, взлетел по ступеням, и он принял меня в свои крепкие объятья. — Ты не представляешь, как вовремя написал! — Ещё как представляю, — рассмеялся он. — Я был проездом в Москве, и она меня изжарила. — И ты вспомнил о своём несчастном друге? — О друзьях. Идём, ты как раз вовремя. В столовой царили шум и веселье — дамы в разноцветных сарафанах, мужчины с бокалами в руках, шампанское через край, фрукты, музыка, смех. — Mes amis! — громко сказал Никола, звонко постучав по бокалу. — Спешу представить вам моего доброго друга Алексея. Никола быстро перечислял имена, а они спутывались в моей несчастной голове. Девушка с веснушками на носу, щедро рассыпанными солнцем, кажется, Натали? Или Мари? Обе они были смешливы и хороши, обе расцеловали меня в щёки. Я зарделся и вспыхнул ещё ярче, когда меня обожгло холодом стальных глаз. Незнакомец вольготно расположился в кресле, закинув ногу на ногу, покачивал носком лакированного ботинка и рассматривал меня с интересом, с каким рассматривают шедевры в картинной галерее. Я не мог отвести от него глаз — его лицо мне показалось самым красивым в мире: дерзкий изгиб губ, брови вразлёт, волосы чернее чёрного. И сталь в глазах. — Андрей Ханецкий, — представил его Никола и говорил что-то ещё про их давнее знакомство, его службу и семью, рассказывал про мою скромную жизнь. Я не слышал, распятый пристальным взглядом, повторял только про себя фамилию, перекатывая её, как шампанское на языке: Ханецкий… — И гранит каких же наук грызёт Алексей? — спросил он с насмешкой, возвращая меня в действительность. Голос подвёл меня, и я ответил хрипло: — Точных. — Вот как. А я было подумал, что вы ценитель языков. Как вам французский? В его вопросе был оскорбительный намёк, и Никола рассмеялся, оставив меня один на один с этим непостижимым человеком. Ханецкий видел моё смущение, мою неловкость и зачем-то дразнил меня. Я взял себя в руки и твёрдо сказал: — Господин Ханецкий… — Андрей, — перебил он. — Для вас — только Андрей. Не сердитесь, я не хотел вас обидеть. Сколько вам лет? — Восемнадцать. — Чудесный возраст. Вам до меня целых семь лет. — Он легко поднялся, протянул мне бокал полный шампанского и предложил: — Здесь слишком шумно, прогуляемся? Я не смог отказать ему. Мы вышли в сад и затерялись в его просторах. Андрей спрашивал меня обо всём на свете: об учёбе, друзьях, родителях. О моём детстве и юности, о мечтах и желаниях. Моё стеснение отступило перед его неподдельным интересом, и я рассказывал, выворачивая душу наизнанку, а он был самым внимательным слушателем. В нём было мало слов, и много взглядов — насмешливых, оценивающих, цепких. Моё сердце предавало меня. Я был оглушён его статью, его голосом и манерами, его красотой. — Расскажите же мне ещё, неужели ваш самый сокровенный секрет — это списанный экзамен? Не верю! — расхохотался он. «Это вы! — хотелось крикнуть мне. — С сегодняшнего дня мой самый сокровенный секрет — вы!» Но я молчал, боясь быть осмеянным. Мы обедали вместе, после скакали верхом, оседлав жеребцов Николы, мчались как обезумевшие, быстрее ветра, разнося по лесу эхо наших счастливых криков. Уставшие, лежали в траве до самых сумерек. Вечером обрушился дождь. Он засверкал, загремел, прибил душную пыль к земле, и воздух сделался кристально свежим. Мы пили вино на веранде и никак не могли надышаться вечером и друг другом. Глубокой ночью, когда весь дом погрузился в сонную тишину, он проводил меня до моих комнат и вдруг огорошил: — Завтра к полудню мне необходимо уехать. Моё отчаяние было так велико, что я был не в силах скрыть его. Андрей тут же сжал мои ладони в своих и проникновенно сказал: — Не печальтесь! Вы когда-нибудь купались на заре? О, это прелестное времяпровождение. Можно не бояться лишних глаз и не стыдиться наготы. — Он понизил голос и с улыбкой прошептал: — Я приглашаю… тебя.

***

Ночь прошла в помешательстве — я горел, томился, ждал рассвета, будто там, в этом рассвете, решалась моя судьба. Как он мог захватить все мои чувства и мысли за один лишь день? Что со мной происходит? Я боялся признаться сам себе, что вожделел его.

***

Пахло тёплым илом. Пруд был затянут дымкой тумана, густого, как взбитое масло. Лес ещё спал, и было так тихо, что мне казалось, будто шелест травы под нашими ногами должен быть слышен за много вёрст. Мне сделалось жутко — наша общая тайна так легко могла быть раскрыта. «Да что за вздор! — упрямо одёрнул я себя. — Неужели этот пруд не знал крестьянских ребят, купающихся здесь бесстыдно-голыми в самый жаркий час? Или девиц, скромно прячущихся за деревьями и с визгом ухающихся в воду, когда они наивно думали, что их наготы никто не видит? Наша с Андреем тайна — совершенно не тайна, ведь нет ничего срамного в утреннем купании». Я убедил себя, что моё вожделение — только моё, и никто, даже мой сердечный друг — особенно мой сердечный друг — об этом никогда не узнает. Разлившееся по жилам чувство, что я сам себе хозяин, отогнало ненужную робость, и я смело шагнул к кромке воды. Пруд был гладкий, как натёртое зеркало, отражал белёсое перевёрнутое небо. Я тронул студёную воду ногой, поднял рябь. Андрей неслышно подошёл сзади, и я с трепетом чувствовал его сейчас, как никого до этого — его близость, дыхание, тепло тела. Мне так хотелось, чтобы он сделался ещё ближе, так, чтобы между нами ничего более не было, кроме нас самих. Но он ничего не делал, и я не решался тоже. А потом он мягко обошёл меня, одним движение скинул рубаху, отбросил штаны и ступил в воду. Я разучился дышать. Он стоял передо мной обнажённый, прекрасный в своей дерзости. Рассветное солнце золотило его кожу. Глухое отчаяние захлестнуло меня с новой силой: мои непристойные желания были неисполнимы, и я с горечью понял, насколько болен им. Неизлечимо. Вдруг Андрей повернулся и показал всего себя — волнующего, до одури красивого — ожог сталью глаз и улыбнулся. В его улыбке было обещание — обещание! — и будь я проклят, если ошибался! Я опустил взгляд и понял, что его вожделение — теперь наша общая тайна. Одна на двоих. Прохладное утро вмиг сделалось душным и жарким. Он рассмеялся, увидев моё внимание и опалённые смущением щёки, сделал шаг назад, утопая в тёмной воде по колено, потом ещё и ещё один, резко откинулся и с плеском скрылся в воде. Он меня убил. Выстрелил в упор в самое сердце. Я не знал, что делать дальше, и в который раз проклинал свою робость. Андрей вынырнул в центре пруда, еле различимый сквозь туман, и его крик эхом разнёсся в тишине: — Так и будешь там стоять? Мыслей вдруг не осталось. В три шага я вошёл в воду вслед за ним и рухнул в холод с головой. Здесь не было дна. Только вода, туман, непозволительно близкий он и его насмешливый шёпот: — Что ж ты в одежде, глупый? Его губы были мягкими и горячими. Я ничего не умел, абсолютно ничего, и наш первый поцелуй был до того неловок, что я решил, будто им всё и окончится. Но Боже мой, как я ошибался! За первым поцелуем последовал ещё один, и Андрей учил меня, направлял, а я отвечал ему со всей жадностью, на какую был способен. Мы кое-как, захлёбываясь водой и друг другом, добрались до берега, не размыкая губ и рук. Моя одежда ещё никогда не была такой ненужной, как сейчас, и, она, небрежно отброшенная, разлеталась куда попало. Трава под моей спиной была влажной, и по телу проходила дрожь — но не от холода, а оттого, что Андрей был рядом, тесно и жарко сжимал меня в объятьях, терзал мой рот и бешено колотился своим сердцем в мою грудь. В нём было столько страсти, что я вспыхивал и сгорал, как смола в огне. Как мотылёк над свечой. Моей робости больше не было — её смыло нашим желание. От мысли, что всё случится здесь и сейчас, меня накрыл восторг пополам с ужасом. Мне было стыдно, жарко, хорошо до умопомрачения и колко от непрошенной ревности — опыт Андрея был очевиден. Движения его рук и языка были почти непристойными. Но этого было мало, так мало! Хотелось ближе и теснее. Хотелось большего. Запретного. Он оторвался от моих губ и требовательно посмотрел в глаза. Тяжело дышал. И толкнулся в мои бёдра. Я развёл ноги, наслаждаясь его тяжестью и резкостью движений, и бессвязно шептал: «Всё, что ты хочешь… Всё, что захочешь!». Напор его языка, наглость его ладони, скользящей по моей груди, животу, и ниже, сжавшей меня — и я больше не в силах был связно думать и говорить, только стонать. Умолять. Андрей соскользнул вниз. Его рот обжёг меня, как раскалённая печь. Он ласкал меня губами и руками так умело и правильно, что я вдруг испугался быстрого окончания. Вторжение пальцев стало неожиданностью — и я закричал, забился в его руках, как пойманная в селки птица. Мука была незнакомой и нужной, она отогнала скорый позорный финал, дала время насладиться нашим первым разом. Андрей шептал мне слова успокоения, затем — непристойности, пошло хвалил мою податливость и распущенность, и двигался, двигался, двигался, пока я мог повторять только: «Да… да… да…» Когда я опять оказался на грани, Андрей преступно остановился, одним движением поднялся на руках и навис надо мною. Его стальной взгляд ужалил больнее роя злых ос. — Я хочу, — вкрадчиво заговорил он, — чтобы в твой первый раз ты делал всё, что я потребую. И ты подчинишься мне беспрекословно. Как я мог отказать? Моих сил хватило только повторить: «Всё, что ты захочешь». Тогда он подал мне руку. Я стоял перед ним на коленях, как грешник перед богом, а он возвышался надо мной во всей своей мужской силе, и его острый запах сводил меня с ума. Я потянулся к нему губами. Его плоть была твёрдая и горячая, натянутая, как тетива. Я касался его, как умел, ласкал пальцами и языком, сцеловывал пряный вкус с кожи. Он звучал надо мной на всех оттенках баритона, давил ладонью на затылок, настаивая на большем. Потом он опрокинул меня навзничь, и под его напором я потерял себя, а когда пришла боль — я оказался готов к ней. Эта боль была расплатой за мою распущенность. Грешность. За то, что я отдавал ему всего себя без остатка. Он двигался всё ускоряясь, тяжело навалившись сверху, и в его страсти было что-то дикое, нечеловеческое, словно бесы завладели его телом и разумом. Потом пришло его опустошение — и он излился глубоко во мне, задыхаясь в жестокой горячке. Его бесы вдруг отступили, и на меня обрушилась его нежность, заставив меня измученно перейти черту. Позже мы ещё долго лежали расслабленно на берегу, смотрели, как тает туман над водой, как солнце поднимается над кромкой леса и ослепительно сияет в голубой лазури неба, слушали, как шумит, качается, щебечет лес. Я чувствовал, что теперь между нами всё стало по-другому: другие взгляды, другие слова, другие чувства. Он целовал меня и беспрестанно повторял: — Ты теперь вся моя жизнь. И он стал сутью моей жизни. Всё, что было до него, будто и вовсе было ненастоящим, наносным. Как я жил? Как мы жили? И как теперь будем жить? Мы вернулись в имение порознь, будто преступники. Вскоре Андрей уехал, как и обещал, а я слонялся по поместью и не находил себе места. Ранним вечером Никола застал меня, мающегося, в столовой, долго всматривался в лицо и в изумлении воскликнул: — Мальчик мой, да ты влюбился!? Mon cher, кто же это? Мари? Или, может быть, Натали? О, какой восторг, какой восторг! Два дня, всего два дня — и ты любишь! — За два дня не влюбляются, — фыркнула намывающая полы кухарка. — Любовь приходит, когда пуд соли вместе съели, а за два дня только любовною горячкой по голове бьёт. — Да вам-то откуда знать! — тут же взбеленился я. — Что вы вообще понимаете! Что вы… Никола примиряюще махнул рукой: — Ну полно, полно. Иди, mon ami, проветрись. Нынче прекрасный вечер. Съезди, вон, верхом, оно, гляди, полегче будет. Но легче не стало. Всё здесь напоминало об Андрее, и я, коротко распростившись с Николой, сбежал в Москву.

***

Я мучительно жил от встречи до встречи с ним. Наши свидания были нечастыми, случались в постоялых дворах на окраине столицы. Он посылал телеграмму, и я мчался к нему, бросая все дела. Мы любили друг друга страстно и отчаянно, и каждое наше расставание было для меня смертью, и каждая наша следующая встреча возвращала меня к жизни. Его писем было несчесть — они лежали кипами на моём столе, и я перечитывал их, наслаждался каждой строчкой. Как он писал! «Я грежу тобой…» Ах, милый мой Андрей, знал бы ты, какие чувства во мне кипят, когда я думаю о тебе и о том, что между нами было и будет. В очередную встречу он опоздал, приехал в ночи, когда меня, измученного ожиданием, сморил сон. Он был холодный с улицы и хмельной, без церемоний скинул с себя одежду, а с меня — одеяло, настойчиво развёл мои ноги, наполняя собой. Он был жаркий, будто в болезненной горячке, быстрый, будто боялся не успеть. Кожа к коже, глаза в глаза. В его страсти можно было захлебнуться. Наш финал был стремительны. Мы лежали, тяжело дыша. Он водил ладонью по моей груди. На его безымянном пальце тускло блеснуло кольцо. Мне сделалось жутко. — Ты женат? — тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, спросил я. Андрей скривил губы, стал злым и неприятным, проговорил с горячностью: — Она — формальность, мой долг перед отцом. Его прихоть. Наш брак ничего более расчёта не имеет! Он снял кольцо, с досадой швырнул его на пол и навалился на меня, с силой придавив к матрасу. Мягко гладил мои щёки и говорил: — Если бы я выбирал её по любви, по личному желанию, твой гнев был бы уместен. Брак между нами с тобой невозможен, так в самом деле — не всё ли равно? Его доводы были разумны, но боль, засевшая глубоко внутри, разрывала меня на части. Он видел моё состояние и зло повторял: — Ты — вся моя жизнь! Не смей отбирать себя у меня! Его поцелуи были с привкусом вина и горечи. — Ты знаешь, — лихорадочно шептал он, — она нетронута мною. У нас нет и никогда не будет детей. Видимся мы так редко, что я порой забываю, как она выглядит. Горечь Андрея передалась мне. Я вдруг возненавидел его отца той ненавистью, которая бывает между заклятыми врагами. Как он мог допустить это брак? Эти душевные мучения моего Андрея? И её я тоже возненавидел за то, что она случилась в его жизни. Я успокаивал его, баюкал в руках, шептал слова любви, говорил, что мы теперь навсегда вместе и справимся с любыми трудностями. Мы верим друг в друга — и это самое важное.

***

Лето сменилось унылой осенью, зарядили затяжные дожди. Никола снова писал, приглашал к себе, и я весь горел от предвкушения — целых два дня нашего времени с Андреем, и целая ночь любви. Леса, поля, свобода — я летел туда не помня себя, будто за моей спиной выросли два крыла. Мы встретились на крыльце, и я набросился на него как обезумивший, не соображая, что мы можем быть кем-нибудь замеченными. Он что-то хотел сказать, но мне было всё равно — я настойчиво прошептал ему: — Во мне нет ни единой силы, идём в мою комнату! Скрип ступеней, скрип двери, скрип кровати — и я задохнулся от его близости и напора. И обмер от женского вскрика: — Как же это!.. Она стояла у двери и широко раскрытыми глазами глядела на нас, бледная, почти как утопленница. Губы её дрожали. Андрей отшатнулся от меня, будто его ошпарило. Она отступила на шаг, в отчаянии схватившись за большой и круглый живот, беспомощно прошептала: — Как же это? Ты же говорил, что я — вся твоя жизнь! И в безумии выбежала из комнаты. Я опомнился первым, выкрикнул: — Её нужно найти! Она в таком состоянии — её обязательно нужно найти!

***

В доме её не было. В саду — тоже. Я звал её, сорвав до хрипа голос, и только лес отвечал мне эхом.

***

Её шляпку, некогда белую, в шёлковых лентах, достали из пруда только к вечеру. Её саму — на заре.

***

Чёрная муть поселилась в моей душе, и её не выгнать, не обуздать. … С каждым днём мне всё больнее дышать. Ханецкий приезжал к моему дому, долго стоял на улице, посреди грязного и холодного сентября, вглядывался в мои окна. На нём не было и следа печали — подтянутый и розовощёкий, он был живее всех живых. Он видел меня сквозь серое стекло, смотрел требовательно и жадно. Я наглухо задёрнул шторы. Больше наших встреч не было. … С каждым днём мне всё больнее думать. Я привёл все свои дела в порядок, распорядился об имуществе — оставил всё своё скудное состояние ясноглазой девочке Соне, единственной дочке извозчика Ивана. … С каждым днём мне всё больнее жить.