Marked

Рукоять ножа — невыносимо лёгкая, идеальная для спонтанной, жестокой потасовки, выскальзывает из рук. Уильям чувствует, что что-то не так. Ощущает, как небо стало выше, лежащие трупы ближе, а сам почти не понимает падения. Экстаз, пролитый на пыльную землю, сменяется ужасом. Голова пустеет, как после крепких напитков, как после жутких отваров, которые... Он забывал выпить. Которые подавляют его запах. Его спазмы. Его самое нелепое природное предназначение — быть временным носителем человеческого плода. У него течка. И Вэллон это видит. Теперь ему доподлино известно, что минуту назад он пытался забить своим ржавым железом беззащитного омегу, которого от животного отличает только способность осознавать, что с ним происходит. Никаких государственных прав, по которым он бы считался человеком. А Мяснику теперь доподлинно известно, что его пытался убить тот, кому это от природы должно быть дозволено. Вэллон альфа. И это как божественная кара за всю ирландскую кровь, что текла по ногтям и оставалась в стыке с бледной американской кожей. Билл не может поднять торса, не может заставить двигаться потяжелевшее тело, только глаза его напряжённо скользят вверх, чтобы заметить, нет, отличить сквозь нервную пелену... Сочувствие в голубых глазах. Не желание, не призрение, не отвращение. Сочувствие. Любой омега, беспомощно распластавшийся на поле битвы — трофей. Лёгкий, почётный, приятный, почти как нож, который врезался врагу под ребро или крест, срезанный этим ножом с того, кто неправильно верит. Каттинг тянется к ножу, сердце бешенно стучит, пытаясь вырваться из тела, обречённого на грешные мольбы, ему отчаянно хочется защитить разум от своей природы. У него давно никого не было, у него никогда не было так, как нужно. Короткий вдох — нож всё ещё на земле, но его запястье в чужой ладони. Удивительно тонкое для того, кто перед всей традиционно сложенной бандой провозглашал себя взвешенным нейтралитетом. Бета — идеальный глава, он ни на кого не лезет, ни под кого не стелится, взвешенный, мудрый, расчётливый. Самый нейтральный из всех — теперь дрожащий под перекошенным лицом священника. Вэллон тянет его куда-то, за запястье, грубо, по песку, который набивается в швы новых брюк, впивается в кожу и мешает дышать. Уильям успевает крикнуть что-то неразборчивое. Что-то о том, чтобы за ним никто не следовал — они и не думали. Им в разгар кровопролития настолько плевать на своего главаря, что они не замечают пустяковый казус, который по поверьям должен обращать каждого альфу в зверя, желающего лишь кусать. Пульс в шее отбивает болезненный ритм. Если бы сейчас, не озираясь на других, истекая слюной с припухших губ, Священник оставил бы ему метку, Билл бы даже не возразил. Так глупо отдавать себя в собственность тем, кого ты любишь. Это временно. Чувство совместного счастья быстро затухает. Чувство взаимного отвращения — никогда. Каттинг знает, что не доверит себя никому, кроме зубов, пропитанных святой водой. Только вот страшные клыки не спешат его настигать. — Ты... — Вэллон, опускаясь на колени перед стеной каменного, холодного храма, хочет сказать, что Билл сумасшедший. Но не говорит. — Довольно смелый для... Как-будто Уильям не достоин называться человеком. Слишком ласковая рука в волосах причиняет боль, но лишь потому, что она слишком ласковая. Ему нужна грубость, такая, которая сломает предательский механизм, заставит пылающее тело замолчать. Священник вздыхает, с досадой смотря на крупные капли пота. Он не брезгует и не берёт. Слишком христианская философия. А ещё от него пахнет чем-то терпким. Как вино, если не пить, а прислоняться сухими губами к горлышку бутылки. Как мёд, если вдыхать, а не слизывать капли с шершавого стола. Как воск, не стекающий по церковному убранству, а капающий на кожу. Никакой специфики, всё просто до тошноты. Билл вырывает чужие кисти из своих мокрых прядей. Перемещает их на бëдра, сам, словно это не то же самое, что раненному тапиру подставляться под когти ягуара. — Тебе мерзко? — Слезы застывают на ресницах, как мокрое тепло, что срастило его бёдра с грубой тканью. Уильям хочет думать, но не получается. Всем было бы мерзко держать так того, кто убивал. Безжалостно и рьяно, кто до последнего пытался схватиться за нож. Но Вэллон ведь сильнее, по своей природе, просто по факту рождения, и ему должно быть всё равно на их взаимоотношения, и он должен упиваться властью, которая под его руками как воск плавиться, а не ломается. — Я священник. — Он вздыхает с почти неуловимой досадой. Словно ему хотелось быть голодным хищником над ещё тёплой, ещё горячей добычей. А он сыт. — Нас обучали выдержке. Выдержке, которая способна побороть инстинкт? Уильям тянет на себя чёрную, всепоглощающую ткань рясы, пытаясь то ли пасть под несносной тяжестью, то ли впитать в себя чертов аромат. Если бы не странные обязанности, которые перешли на него от отца, он бы гнездовался, ерзая на мягких тканях собственной протухшей постели. И чтобы рядом лежала эта ряса — плотная, тёплая, пахнущая им. — Тебе не интересно, почему отец не зарубил меня топором, когда узнал? — Билл прижимается сердцем к сердцу, выгибает кадык, хочет соблазнить, всеми известными себе способами. Он уже — искуситель. Воняющий грехом, заключивший цепями рук тело праведника над своим адским жаром, глазами умоляющий предать всё, чему отданы годы терпения. Но нет же его вины в том, что он просто посмел родиться. Другие не считали так же. Отец всегда презирал слабый пол, капающий на мозги регулярными феромонами. Мать отпаивала его ядовитыми травами с восьми лет. Отец, из раза в раз не скрывая презрения, так и не сказал, почему не убил. — Ты не знаешь сам. — Вэллон вцепляется в бедро сильнее. Не соблазняет, а держит, а пытается прервать стыдливые судороги. — А я бы спросил. Я бы правда спросил. От неуместной нежности сводит скулы, Каттинг лезет за поцелуем — не благодарность, не любовь, просто попытка склонить к прелюдии, предшествующей феерверку удовольствия, страха, боли и наслаждения. Губы, изо дня в день читающие молитвы, отвечают ему, но без страсти. Медленно, и так разумно, что хочется выть. Билл тоже читает молитвы. Но те, что рифмованы, что славят Господа, слышны из его спальни слишком редко. Если Бог есть — зачем он наградил его проклятьем? Если нет, никто не запретит ему молиться, представляя, как сильные руки душат его, успокаивая в сцепке. Руки, что способны лишь на два занятия — листать дешёвые страницы Библии и рубить людей на части. Уильяму хочется, чтобы эти руки его любили. Но те лишь отстраняются испуганно, а губы неприятно медленны и холодны. Каттинг сам тянется к пуговице — меньше одежды, сильнее запах, слабее выдержка. Вэллон смотрит на него рассеяно, на него действует, он подвластен этой необъяснимой, жгучей силе, но его сила воли сильнее. Он не берёт, просто заторможенно и тихо, незаметно для всех остальных, лишь внутри головы, лишь душой — бредит о грешном. Когда модные, но испачканные всеми телесными жидкостями брюки оказываются на коленях, что дрожат и не собираются прекращать, Вэллон отстраняется, почти испуганно выводя языком приговор: — Я не хочу от тебя детей. Уильям понимает. Это разумно и правильно, он готовится кивнуть, но у тела свои планы. Слезы стекают по острым скулам, режут солью сухую кожу. Он должен понимать, что беременность — это катастрофа, крах всего, что возвёл его отец, всего, что он успел сохранить. Это мертворождение, его собственная смерть, если нет — осложнения, ребёнок точно не родиться здоровым, точно не дополучит любви. Он понимает, а бёдра, скинув последние ткани, сами разъезжаются, приглашая впереться в себя грубыми пальцами. Вэллон, закрытыми глазами избавляясь от наваждения, поднимается на ноги. Ещё немного — он уйдёт, спасая свою мораль, возведённую в абсолют только в этом вопросе. Только в вопросе одного единственного нуждающегося человека, чьи бёдра выразительно круглее идеала, который им обоим хотелось бы видеть. — Я тебя ненавижу. — Край рясы ощущается в руках бесполезной тряпкой, тысячу раз видавшей полы кабака. Билл поднимается на колени, желудок сжимается, пытаясь вытолкнуть из нутра чувство тошноты от самого себя, голова перестаёт работать, поясница выгибается, он молиться перед священником о том, чего рабам Божьим делать не дозволено. Ему не хочется, он остро нуждается в том, чтобы его взяли. И не исполнять это крайне жестоко. Но никто и не обещал, что гордый за свой народ ирландец поспешит исполнять волю ослабленного врага. — Я слышал, метка даже без... — Вэллон пытается вдохнуть воздуха больше, чем помещается в его лёгких. То ли для того, чтобы не упасть замертво от отвращения, то ли для того, чтобы поделиться кислородом с разгоряченным телом под собственной рукой. — Успокоит. Или тебе нужна свобода? Метка даже без примитивного проникновения, которое святоша так не хочет называть, способна прекратить его мучения. Ему не нужна свобода, ему нужна безопасность, которая пока лезла в его тело только отравой. Отравой, подавляющей всё то естественное, что ему претит. Без метки он не свободен, он ничей, а значит общий. Если бы только это стало известно... — Я ни с кем... — Сердце сжимается, не хочет способствовать правде. Уильям прерывает себя перед слишком откровенными словами. Он ни с кем, кроме этих святых рук — не хочет. Ему нужна страсть, но только от ненависти, привязанность, но только от вражды, понимание и смирение, такое, какое не исполнит ни один мирской мужчина. Глаза закрываются сами собой — от стыда, от презрения. Его горло освобождают липкие, но почти учтивые ладони. Каттинг готовиться принять укус в пульсирующую глотку, но чувствует холод на бедре. Язык около жара — не ужасно рядом, но неприлично недалеко. Зубы, которые он даже не заметил при поцелуе, входят ему под кожу. Не рвут, не кусают, лишь медленно проникают, нарушая целостность бёдра, украшенного влагой. Уильям тянет свои грязные руки, с песком налипшим на кровь, к собственным губам, уже захваченным собственным укусом. Лишь бы не застонать, лишь бы не выразить свою извращенную радость от нового чувства принадлежности. — Не в шею, потому что им ещё неизвестно, что ты омега. — Вэллон ведёт языком по крови, ведёт языком по запаху, который Уильям сам о себе не знает. Расширенные зрачки, руки, держащие бледную, ломкую кожу. Он такой святой, что может удержаться даже после метки. Что может нанести метку не во время соития. Не перед окончанием, а вместо. — Если разгадают, поймут, что ты... Билл чувствует, как спадает жар. Как поглощает его желание подчиниться при невыносимом чувстве свободы от механизма привлечения. Выдыхает довольное, тихое, хриплое: — Твой. — Теперь да. — Его рыжие бакенбарды около ушей кроет розовый стыд. Слишком большое усилие для Священника, чтобы сказать: — Мой. Ещë несколько капель прозрачного стыда и ржавый узор крови пропадают у Вэллона во рту. Уильям тянет его поцеловать, не чтобы выразить радость, любовь, признание за спасение. Нет, лишь бы почувствовать вкус, от которого не может оторваться этот святой. Лишь бы разгадать, что заставило его не бросить, а присвоить себе. — Чем я пахну? — Билл слизывает с чужих губ себя же. Не чувствует ничего, кроме железа, но знает, что Вэллон чувствует. Это заводит даже после успокоения. Это вынуждает гореть его сердце, а не низ живота. Вэллон закатывает глаза, словно мудрец перед глупым мальчиком, ещё не познавшим все возможности языка описывать ощущения. Шепчет, почти неразборчиво: — Америкой.