Слабости красных зарниц

– Я, однако же, полагал, что мы больше не вернёмся к этому разговору, - протянул Пекин, любуясь чашкой и почти любовно проводя кончиком пальца по кромке. – Как ты намерен объяснять свое поведение, Чхон Джи? – Они творили непочтительные вещи, по отношению к моему вождю, народу и мне лично. Кроме того, они - угроза суверенитету моего государства, а я всегда считал, что Старший Брат понимает и сам не потерпит подобного, - кто бы что не говорил, однако Пхеньян отличный переговорщик. Хоть сейчас он и говорит, порой, весьма странные вещи, далеко не каждый может себе позволить четыре тысячелетия полезного опыта. – По моему ты не совсем верно расставляешь приоритеты, - в красных глазах Пекина блеснула насмешка. Уточнять не обязательно, Пхеньян и сам знает свою ошибку. Крутится вечно между Московским и Чаобайхэ не выйдет, однако он пока ни разу не ошибся. Чхон Джи в этом абсолютно уверен, но за своими расчетами пропускал перекрестные взгляды Москвы и Пекина. Те же не рушили прекрасную картину корейца, решив позволить тому делать что вздумается, но иногда это переходило некоторые рамки. – Тэ Ян- а, подойди сюда, - позвал Юншен, прерывая речь Пхеньяна, которую даже не удосужился начать слушать. Пхеньян замирает. Обычно Пекин так себя не ведет, все - таки, он уважает их разницу в возрасте, он почитает его традиции и его идеи. Грош цена этому уважению, Пхеньян отлично видит искры в чужих рубиновых глазах, однако столь фамильярное обращение выбивает весь воздух из лёгких. – Подойди, – Юншен переводит взгляд с чашки на столицу Северной Кореи. Этот голос не громкий, Пекин даже и не думает напрягаться, не китайца это дело. Чхон Джи, словно заворожённый послушно отходит от стены с портретами и делает несколько плавных шагов в сторону китайца. Пекин сидит у небольшого столика, где до этого они распивали чай. Чай, разумеется, принес Чаобайхэ, да и заваривал, по настоянию, сам. Пхеньян в последнее время предпочитал соджу, а чая, как и положено корейцу, избегал. Водка немного облегчала головные боли, что нещадно терзали его, особенно в последнее время, чай - давал ощущение непонятной пряности, неясности и горечи. Ощущение китайца. Пекин вдруг резко перехватил лицо Пхеньяна за подбородок, заставив нагнуться к себе и придирчиво осмотрел скулы, брови, даже, как показалось Тэ Яну от неожиданности, на зубы посмотрел. Так смотрят товар на свет, "собаку", – передёрнуло корейца. - Скажи, Тэ Ян-аа, – пропел китаец, сверкая белыми зубами, - когда ты в последний раз ел что-то из мяса? Пхеньян чувствует, как сердце на секунду останавливается. Пекин же не может догадываться, что большую часть еды его тело просто не принимает? Причем, интересная закономерность, чем еда дороже тем хуже она переваривается и мясо в первую очередь. Сам Пхеньян это игнорировал, даже семье Ким ни слова не сказал, так почему бы Чаобайхэ это знать? – Ты выглядишь как пособие для набивания чучел, – задумчиво выдаёт Юншен, также резко отталкивая от себя несчастного корейца. Пхеньян не выдерживает – падает на одно колено. Нет, чай самый обычный, никакой химии кроме аминокислот, хотя бы потому что Пекин пил сам же, и противоядия не успел бы принять. Нет, тут нечто иное. Слабость. Мир накрыла нечеловеческая слабость и утянула Пхеньяна на самое дно. Дно красных глаз. Чаобайхэ многое позволял, Московский на многое закрывал глаза, тело корейца, меж тем, слабело. Тело города лишь отражало состояние улиц и домов, не более. А ведь он столица. Тэ Ян был сильным, но глаза китайца были сильнее. Пекин ведь Старший брат не из- за возраста, а ... Чхон Джи не успевает подняться, как совсем близко от него оказался Чаобайхэ. – Только... Не при вожде, - шипит Пхеньян, чувствуя руки китайца на себе. – Ему понравится, – хмыкнул Юншен, бросая насмешливый взгляд на портрет Солнца Нации. В любое другое время Пхеньяна бы передёрнуло, но теперь он только и может что прикрыть глаза и позволить Пекину творить все, что тому будет угодно. Не первый раз. И, судя по всему, не последний, пускай потом Тэ Ян этого и не вспомнит. Пекин, продолжая сидеть, позволяет Чжон Джи устроиться у себя на коленях. Длинные тонкие пальцы зарываются в залаченную шевелюру корейца, нарушают стройный порядок, клыки впиваются в бледную корейскую шею, оставляя багровые отметины. Пхеньян шипит. Это – большее что ему позволено, урок усвоен ещё с прошлых встреч. Кусать губы, жаться к Пекину, но не произносить ни звука. Запрет ради запрета, прослушки в этой комнате нет. У китайца холодные руки, на горячей шее они ощущаются как лёд. Пекин издевается: перед тем как оканчательно сорвать с корейца френч, находит бьющую под кожей жилку и прикусывает вокруг. Пхеньян охает, открывает шею и получает свое вознаграждение – болезненный укус тут же зализывается. – Скажи, мне, небо нации, кто зажигает твои звёзды? – шепчет Юншен, крепче впиваясь ногтями в чужую голову. Вопрос риторический, ответ и так понятен, он что- то режет внутри Пхеньяна, течет сладким ядом и заставляет тянутся ближе к Пекину. Китаец не даёт коснутся шеи, только окончательно стягивает верхнюю одежду с Тэ Яна и ловким движением отбрасывает на пол. Это, в целом, игра с куклой, одиночный театр, все внимание, состоящее порой из довольно болезненных, но главное ощутимых ласк, получает кореец, Чаобайхэ же, словно только - только из переговорной. Пхеньян ищет опору и находит в чужих плечах, сам Юншен и не думал раздеваться, даже зализанные волосы не растрепались за все время. Тэ Ян жмуриться, пытается дышать ровно, но ледяные руки уже скользят под рубашкой, нещадно опаляя кожу. Юншен улыбается краем губ. Пхеньян дрожит, шипит, коротко остриженные ногти царапают пиджак, он не может видеть глаза Пекина, но по одним касаниям читает, что того забавляет тактильность северокорейской столицы. Знали бы подчинённые... Стоило только эффекту холода ослабнуть, как сильные руки тут же перекладывают его на спину, прижимают к полу. Френч несильно смягчает жесткость досок, Чхон Джи ударяется головой о покрытие, кусает губы. Пекин нависает над корейцем, цепляется за подбородок, и вновь две пары красных глаз встречаются. От мнимого величия Пхеньяна не осталось ничего – губы дрожат, сердце колотиться, короткие черные волосы торчат. Открытая кожа нездорово бледная, скоро там нальются синеватые гематомы и пожелтевшие следы останутся на долгие дни. Однако Пекин не только пытается оторвать слабо держащуюся кожу, но и почти нежно целует. Спасабливается, какие -то крохи ласки может позволить себе и китаец, пусть в качестве вознаграждения, когда его руки оказываются на груди, щипая и растирая соски. Пхеньян кусает обсохшие губы, в комнате уже давно как - будто душно, он почти готов попросить ещё, отдаваясь слабости. Маленькой, такой соблазнительной слабости. Хоть на секунду поверить, что руки Старшего брата ласкают его из любви. Любви грубой, насмешливой и жестокой, но главное, верной. “Хён, я.... Пекин оценивающе присмотрелся к Тэ Яну, что - то прикидывая. – Если твои слюнные железы не работают, меня это не остановит, – в конечном итоге заключил он. Стоит лишь немного надавить на запалую щеку, и Чхон Джи послушно открывается для длинных паучьих пальцев. Забавно, но у того даже мысли нет укусить их, подобные глупости не могут прийти в голову столь уважаемому северокорейцу, напротив, он чуть- ли глаза не закатывает, стараясь равномерно излизать чужие пальцы, что так немилостиво дерут его глотку. Пекин внимательнейшим образом наблюдает, словно за марсианской птицей, как движутся и сжимаются вокруг фаланг тонкие растрессканые губы, как мелькает краешек языка, змейкой скользящий по острым костяшкам. Юншен толкается сильнее, заставляет Чхон Джи почти давиться, но в последнюю секунду убирает, оставляя рвтоный рефлекс в бездействии. ...считаю это вынужденной малой платой, я угадал?” Пальцы заменяет член. К нему отношение не менее трепетное, все, что Пхеньян показывал на пальцах он обязан лучшим образом продемонстрировать Старшему брату. Сколько бы они не работали вместе, глотка у Пхеньяна остаётся такой же, узкой и горячей, при этом рабочей. Просто поразительно, учитывая спорное ее отношение к некоторым... Другим обязанностям. Пекину хорошо, даже снисходительно прикрытые глаза и сомкнутые в полоску губы об этом говорят. Язык скользит по венкам, идёт в боль развилки и в какой - то момент резко сворачивает. За этот незамысловатый жест его крепче хватают за короткие смолистые волосы, что только клочками не лезут, толкаются глубоко, у Пхеньяна выступают слезы, но он быстро смаргивает. Осторожно тот добавляет руки, обычно ему их связывает Пекин, не любит когда работящие руки Чхон Джи без дела. Но теперь Пхеньян может пользоваться относительной свободой, и пока на один локоть он опирается, другой ладонью можно вполне себе помочь. Пекин молчит, это своего рода пугающее молчание, однако оно делает с каждой секундой Тэ Яна увереннее. Но стоит пальцам сдаться чуть крепче, как рот внезапно, и каждый раз внезапно, освобождается. Место органа Пекина вновь оказываются пальцы, эта смена у Пхеньяна будет, по всей видимости, достаточно продолжительной. Китаец дёргает брюки, скользит рукой вдоль бедер, а после входит так же резко что и выходил. Движение столь автоматизированно, из резкого толчка переходящее в плавное покачивание, что создаётся ощущение словно они с Пхеньяном каждую неделю видятся. Чхон Джи мычит, хорошо что нет Московского, а не то бы тот сделал пару ехидных пошлых замечаний. Все же, Пекин не хочет чтобы после кто- то что - то заподозрил, поэтому растягивает на совесть. Он сам уже достаточно возбужден, но ведь смазка у них практически полностью отсутствует. Предэякулята и слюны хватит ровно настолько, чтобы обошлось без крови и сильных повреждений. Он заменяет пальцы членом, толкается в горячее нутро и приглушённо шипит. Пхеньяну больно, но короткие слезы он уверенно смаргивает. В конце концов, разве это не многим лучше, чем то, что творит Вашингтон с его братом? А Пекин его не разубеждает – Чхон Джи выгибается и ищет что- то в полуприкрытых рубиновых глазах, найдет, что- то свое, и сам подстроит объяснение всему. Пекин прикусывает чуть ниже лимфатического узла, слизывает выступившие капельки крови и выходит. Пхеньян не двигается с места, только лежит, прислушиваясь к нытью затекшего тела. Пытается вспомнить когда все ушло не туда и который это раз, нежнее Пекин с каждым разом или наоборот, но ничего не приходило в голову. Мозг наполнился молочным туманом, как после трубочки опиума. Пхеньян почти ощущал, как каждая капля в его сосудах струиться от сердца к легким и дальше к тканям. В сознание его привели салфетки, брошенные точно на грудь. Юншен уже во всю развлекался с чайником. Словно ничего и не было. – Встаньте и ополосните рот, – спокойно приказал Чаобайхэ, плеснув чай впрочем, не в свои пиалы, а в корейский гранёный стакан, оказавшийся так удачно под рукой. Пока Тэ Ян полоскал рот чаем, Пекин вновь перевел взгляд на портрет Великого Вождя. Ким все так же улыбался, солнце Нации все так же сияло. - Говорил же, ему понравится, – негромко заключил Пекин.