Рациональное

Желание пустить Пирсу пулю в лоб приходит к Броку не сразу. Он чувствует просто лёгкое раздражение, которое противно зудит внутри, затем появляется отвращение, от которого его едва не выворачивает наизнанку. Желание не появляется даже тогда, когда Брок стоит у стены, прикидываясь мебелью, и наблюдает, как Солдата усаживают в кресло впервые с того момента, как Пирс позволил работать со своим лучшим оружием. Металл лязгает, фиксаторы наручников входят в замки, и Зимний не сопротивляется, потому что его дрессировали именно для этого — полного подчинения. Столько времени… Столько времени Брок выстраивал к нему мосты! Крутился рядом, тренировал, приучал к взаимодействию, командовал, прикрывал, ругал и хвалил, оттачивал интонации, от сдержанного «Отлично сработано, солдат», до широкой, нечаянно двусмысленной ухмылки: «Да ты просто космос, детка». Брок не строил из себя какого-то героя-спасителя: и идиот бы сразу понял, что добровольцам мозги не жарят. Он просто хотел, чтобы всё работало как надо, потому что нельзя ведь позволять прикрывать свою спину пустой оболочке человека, у которого нет ни голоса, ни места в отряде, ни личности. Командная работа требует не только выполнения приказов, но и хоть какого-то чувства плеча, пусть элементарного, но достаточного для слаженного взаимодействия. Это же рационально, мать его. А всё остальное, то, что завязывалось узлом внутри, где-то под рёбрами, и плавно спускалось ниже, когда Брок смотрел как Зимний двигается, как дышит, стреляет, ломает кому-то шею, или, Господи боже, да просто существует — это он гнал прочь. Брок вспыхивает почти непреодолимой жаждой нажать на курок именно в тот момент, когда ловит абсолютно пустой взгляд серо-голубых глаз. Всё же, сука, было нормально! Зимний функционировал без срывов, не без стараний и сознательных умалчиваний в рапортах самого Брока, а миссии проходили с каждым разом всё лучше и чище. Но один старый мудень подтерся всеми отчетами и решил, что не нужно рисковать и стоит обновить протоколы. Брок бы хотел уйти, чтобы не наблюдать этого феерического уничтожения собственных стараний, но не двигался с места, потому что как бы он потом объяснил свой побег, что резко захотелось поссать? Стоял, как последний идиот, и смотрел, будто мог взглядом поймать чужую память и сберечь хотя бы часть того, с кем ещё несколько дней назад выбирался из очередного ада. Про «оружие, а не человек» Пирс мог втирать кому-то другому: Зимний дергал уголками губ в ответ на ухмылки Брока, едва заметно, с дымкой сарказма и раздражения, реагировал на тупые шутки Роллинза, выполнял приказы не как бездушная машина, а почти по-человечески. И даже больше не ломал шеи техникам без причины. Смотрел, в итоге наконец-то по-настоящему смотрел, не сквозь, не мимо, а именно на Брока, не только как на командира, а как на кого-то… Может, даже важного, не из-за субординации или вдолбленного приказа, а просто так. Сброшенные настройки, мать его… Когда Броку приносят распечатку с отчётом после обнуления, в верхнем углу маячит пометка «Дестабилизация не зафиксирована». То есть никаких лишних мыслей и воспоминаний, только четкий регламент поведения. Распечатку он рвёт на части и бросает в мусор, не читая дальше. Брок потом снова упрямо наступает на те же грабли, на этот раз осторожнее, но всё равно наступает, потому что с Зимним, оказывается, он по-другому просто не может. Вот почему? Нравится осознавать, что получается приручать ходячую машину смерти? Ощущать добровольное, без приказа, доверие от того, кто может убить его меньше, чем за секунду? Или потому что, оказывается, Брок Рамлоу умеет испытывать что-то практически удушающее, едва не ломающее изнутри грудную клетку, но до наркотической ломки нужное? И вот здесь засада: если кто-то это узнает, то обнулят и его, только не в кресле, а как получится. И, скорее всего, прикажут Зимнему, а тот молча исполнит приказ, как всегда исполняет. Зимний появляется в дверях тренировочного зала совершенно бесшумно. Всё при нём: защитные очки, перчатки, снаряжение, даже дурацкая маска, которую Брок когда-то лениво посоветовал не цеплять на спарринги и тренировки, потому что ты либо умеешь двигаться и даже надетый кринолин тебе не помешает, либо нет, так что на хрена все эти приблуды при отработке движений и ударов? Сейчас надел, конечно, инструкциям Зимний солдат снова следует слишком четко. — Снимай эту фигню, — говорит Брок, едва заметно усмехнувшись, испытав дежавю. — Ты не на миссии, сейчас-то зачем? Осторожно, не до конца веря, что всё-таки можно, Зимний снимает очки, маску, и его лицо становится таким открытым и трогательно уязвимым, что у Брока на секунду сводит живот. — Начнём, — хрипло бросает он. Двигаются они отточено и слажено, почти идеально, но Брок больше следит не за ударами, а за тем, как Зимний сдерживается: в каждом движении он притормаживает в последний момент, и старается не врезать по-настоящему, не проломить ему грудную клетку своим металлическим кулаком. Брок надеется, что не потому, что перед ним командир, а потому что именно он, Брок. И в эти моменты он снова видит того Зимнего, к которому уже успел привыкнуть, и каждый раз у него перехватывает дыхание от того, что непонятно, действительно ли это так, или он просто придумывает себе всё заново. А потом, в один из похожих вечеров, Зимний вдруг произносит: — Командир… Я помню много крови. На тебе. Плечо и бок, слева. Одно проникающее, одно по касательной. Брок замирает и медленно поворачивается всем корпусом. — Когда это? — он зачем-то уточняет, хотя и так знает — третья совместная миссия. Собранная команда в тот раз была отстойной, не проверили периметр как надо, он ушёл вперёд и нарвался. Плечо было почти навылет, бок порезало осколком — крови действительно было много. Зимний смотрит прямо на Брока, его голос звучит тревожно и жалобно, потому что этот вопрос не давал ему покоя уже долго, и теперь, наконец-то, прорвался наружу: — Это нормально? Что я это помню? А Брок впервые за долгое, слишком долгое время чувствует то, чего не ожидал ощутить: страх, и отнюдь не за себя. Вот он — болезненный, безнадёжный акт сопротивления Зимнего солдата. Брок же хотел, чуть ли не мечтал, надеялся, что тот его вспомнит, будет помнить, что и обнуления не смогут полностью стереть его образ из памяти. А теперь сам боится, потому что нельзя Зимнему помнить, иначе снова посадят в кресло, и тогда-то Брок ведь может не сдержаться и пристрелить Пирса, вон как корёжило тогда. Только вот если не сдержится, то потом не будет ни хрена, потому что ничего не успеет, даже пикнуть, не то что вывести Зимнего и себя с базы. — Нормально, — выдыхает Брок. Он делает шаг ближе и просто рассматривает солдата, так, как в первый раз, хотя на самом деле помнит каждую его черту, потому что образ Зимнего ему будто выжгло на сетчатке. Внешне всё у того до жути скульптурное и красивое: скулы, подбородок, чёткая линия носа, идеальные, просто, мать его, идеальные губы. Будто всё это лепили в лаборатории и специально подгоняли под точно заданный параметр завораживающей и смертоносной красоты, ну или чтобы свести однажды с ума Брока Рамлоу. Волосы гораздо длиннее, чем положено, и черт знает, чем руководствовались техники, оставляя Зимнему такую гриву, но Броку это кажется даже правильным, словно они оставили тому хоть что-то свободное. Волосы струятся по щекам, завиваются за ушами, прядями падают на скулы, и Брок на миг теряет мысль, потому что хочется вплести в них пальцы, сжать немного, и потянуть на себя. Он вдруг четко осознаёт, что всё, приплыли: он хочет Зимнего себе, всего и целиком, не только тело, а человека, хочет по сути невозможного. Вот это точно абсолютно не рационально и не вписывается ни в какие рамки. Брок Рамлоу на такой финт собственного сознания должен громко заржать и покрутить пальцем у виска: «Долбанулся вкрай, на безвольное оружие встало? Ну так возьми винтовку или кольт, да подрочи. Или, если совсем невтерпёж, то рискни и прикажи». Брок, видимо, и вправду долбанулся, романтик хренов, потому что хочет до безумия, до вспыхивающих темных пятен под веками, но только не так, не по приказу. Придумал себе что-то — или кого-то — в Зимнем солдате, и теперь едва не заламывает руки как шаблонная экзальтированная героиня бульварного романа. Он принимает всё это с обреченностью, из чистого упрямства не обозначая даже мысленно, чем оно является. «Оно» — это чтобы Зимний смотрел не в стену, а на него, чтобы маску он снимал потому что сам захотел, чтобы сам выбирал, чтобы не подчинялся. Чтобы помнил Брока и не забывал. Чтобы больше никогда, никогда не сажали его в это чёртово кресло… Брок так тяжело выдыхает, будто это признание самому себе выдралось у него из горла вместе с куском легких. Он поднимает руку и наигранно-небрежным жестом убирает со скулы солдата прядь. — Ты не оружие, — вдруг тихо вырывается помимо воли. — Ты человек, понял? Зимний не отвечает, но в его глазах вспыхивает что-то небольшое, но такое же яркое, как свет звёзд на ночном небе. Пальцы Брока касаются его кожи ниже уха, у самого края линии роста волос, и он даже не уверен, коснулся ли на самом деле, или ему это просто показалось, но Зимний не отстраняется. И в этом гипнотическом моменте всё окончательно замирает: сбитое дыхание, шум вентиляции, свет от ламп на потолке. — Чёрт возьми, — растерянно шепчет Брок. — Что ты со мной делаешь? Солдат не должен так смотреть — будто хочет, понимает, а внутри него не всё стерли, не отформатировали, не подчинили, и в нём ещё есть человек, которым он был когда-то. У Брока стучат зубы, потому что хочется сдаться, обхватить пальцами затылок, вплести в спутанные пряди. Сердце бьётся почти в горле, голова гудит, и всё желание, вся невозможность, всё сдерживаемое прямо здесь, в одном шаге. Он отступает назад, с трудом, морщась как от боли. — Забыть бы тебе, что я сказал, — произносит Брок, и ему противно, самому тошно от таких слов. — Если это приказ, командир… — Солдат говорит неуверенно, думает несколько мгновений, хмурится, а потом произносит гораздо тверже. — Но я не хочу. Брок хрипло смеётся, коротко и нервно: — Тогда мы в дерьме, детка. Потому что я не буду тебе это приказывать. Когда Пирс объявляет о старте проекта «Озарение», то всё рушится, точнее, начинает рушиться быстрее, чем Брок успевает перестраивать хлипкий план побега в голове. Времени почти не остаётся, всё происходит слишком стремительно и накрывает как лавиной. Он сразу понял, что «Озарение» — это точка невозврата, но уйти по-тихому, исчезнуть во время какой-нибудь миссии, да ещё увести с собой Зимнего… Слишком трудно, на всё это нужно время. Брок надеялся, что оно есть, но Пирс, будто почуяв, что что-то не так, совместные миссии с Зимним отменяет. Вместо этого оставляет только то, что официально идёт от Щ.И.Т, и до кучи устраивает внеплановый бюрократический ад: на Брока валятся отчёты, допросы, проверки, брифинги. А поверх всего этого — Роджерс. Стив Роджерс. Всё в нём вызывает злость, не имеющую рационального объяснения. Брок каждый раз едва не скрипит зубами, когда тот появляется в зоне видимости: такой прямой, выхолощенный, сверкающий своим моральным превосходством. Символ, а не человек, слишком идеальный, чтобы в него по-настоящему верилось. Шикарная конфетная обертка, о настоящем содержании которой никто не задаёт вопросов. Брок честно пытался хотя бы выстроить нормальные рабочие взаимоотношения, но Капитан на контакт не шёл, не слушал нихрена, гнул свою линию, словно и не было вокруг команды, только цель, только он и его праведность, обёрнутая в звёздно-полосатый флаг. Всем своим поведением Роджерс говорил: «Вы просто массовка, а я герой». Мудак, играющий в святого, или, и это было хуже, действительно в свою святость веривший. Брок видел, как другие к нему тянутся, и попробовал искренне понять, разложить по полочкам — может, есть в этом Роджерсе что-то такое, чего он сам просто не видит и не понимает? По дороге домой он проезжает мимо музея, думает пару минут, и разворачивается на перекрестке — вдруг именно среди хроник таится та подсказка, с которой можно разгадать Капитана Америку? Людей мало, потому как время уже к закрытию, в просторном зале тихо, блестят стеклянные витрины, а в желтоватом свете застыли плакаты времён Второй мировой. Всё это — отфильтрованная история, превращённая в красивый стенд, блестящий и патриотичный, словно хорошие парни героически возносились сразу в рай, а подыхали в грязи, дерьме и крови только враги. Брок едко фыркает, сворачивает за угол, и мир останавливается. Сердце сбивается с ритма, и Брок не может дышать. Джеймс Бьюкенен «Баки» Барнс. Лучший друг Стива Роджерса. Брок сжимает кулаки, ногти врезаются в ладони до боли, мозг пытается вернуть контроль над телом. Он делает шаг назад, отступая от стенда. Внутри поднимается что-то звериное, нечленораздельное и ревнивое: хочется сломать всё, разворошить витрины, растоптать фигуры, сжечь весь музей и себя заодно. Он разворачивается и уходит, едва не врезаясь в охранника у входа, почти бегом. Свежий воздух снаружи не помогает, только пробирает холодом до костей. Позже, дома, Брок сидит в кресле, опустив голову на руки, а пальцы сцеплены так, будто помогают ему не развалиться нечаянно на части. Свет выключен, только экран ноутбука сияет неоново-голубым отблеском, а на странице браузера открыта вся биография Баки Барнса. Брок оскаливается: — Могло ли быть как-то по-другому… Ну конечно же нет. Тишина давит, минуты тянутся, вязкие и долгие, а внутри что-то ноет и болит. Он шепчет вслух: — Скажи мне, если… Когда ты вспомнишь, кого выберешь? Никто не слышит и не ответит, и всё же Броку становится страшно, потому что он знает. Он знает, чёрт возьми. Он мог бы уберечь свою шкуру и пойти к Роджерсу, сказать: «Вот он, твой друг Барнс, спасай его. Убери меня из уравнения, сделай вид, что я был просто частью системы. Ты ведь сам, Кэп, половину миссий Гидры отработал, даже не заметив. А я-то что? Кто я? Мне дали приказ, и я выполнил. Кто бы смог сразу догадаться, где тут хорошая, а где плохая сторона? А потом — ты либо работаешь дальше, либо труп. Выбор без выбора». Брока подбрасывает вверх, словно тело сопротивляется даже самой мысли об этом. Он ходит по комнате, как зверь по клетке, туда и обратно. Пространство кажется слишком тесным, стены слишком близкими, а экран хочется разбить вдребезги, потому что Роджерс. Всё вокруг него, вся жизнь Баки Барнса, черт подери, как будто была выстроена вокруг одного человека. А что Брок? Кто он? Плохой парень из Гидры? Или он тоже был кем-то? Кто знал, кто следил, держал, вытаскивал, прикрывал. Врал начальству и даже себе, чтобы не стирали, не забирали, оставили ему. Кто понимал, когда Солдат слишком выпрямляет спину — значит, на самом деле жутко устал. Когда пальцы дёргаются — это что-то лезет в голову, и нужно отвлечь, помочь, чтобы не заметили, не доложили. Брок был рядом, он просто был, и этого вдруг оказывается слишком мало. — …не меня, — шепчет он, замирая. Спустя два вдоха ноутбук летит в стену. А потом Пирс начинает принимать одно идиотское решение за другим, и Брок окончательно захлёбывается в этом водовороте. Фьюри сначала фантастически ловко испаряется в канализацию, а потом как-то подозрительно легко и просто умирает. Роджерс переходит в режим праведной ярости. А Пирс решает, что одного выхода Зимнего в город мало, надо бы устроить ещё, желательно, в дуэте с Капитаном. Если бы Брок был параноиком, он бы подумал, что Пирс двойной агент Щ.И.Т., вздумавший таким изощренным способом устроить воссоединение века — Стив Роджерс и его потерянный друг Баки Барнс. «Человек на мосту. Я знал его». После этих слов всё снова катится в жопу, только теперь ещё быстрее, чем раньше, с таким напором, будто сама реальность пытается стереть Брока с лица земли. Он всё ещё хочет пристрелить Пирса — желание это остыло, но не исчезло, а осело внутри, став чем-то тупым и ноющим, как застрявшая пуля в животе. Брок с трудом пытается смотреть то на Пирса, то на техников, куда угодно, но каждый раз неосознанно снова бросает больной, жадный взгляд на кресло и человека в нём. Солдата — Барнса — трясёт, по лицу пробегают короткие спазмы. После обнуления он снова как чистый лист, на котором нужно написать новый приказ. А потом, в одиночестве, Брок хрипло дышит в темноте, с липким, разъедающим пониманием, что его никогда бы и не выбрали, потому что в этой истории, как на тех ярких стендах из музея, главными героями могут быть только хорошие парни. Он каким-то чудом, наверное, истратив последнюю в своей жизни удачу, ловит Зимнего перед заданием. Они стоят в боковом коридоре, где камеры не пишут звук и постоянно глючат. Тот смотрит на него стеклянными глазами, холодными, как заледеневшее озеро, и без капли узнавания. Брок вытаскивает и раскрывает сложенный вчетверо помятый лист: — Запоминай, — хрипит он. — Это схроны. Деньги, оружие, документы. Зимний молчит, но глаза всё равно пробегают по строчкам. Пальцы чуть подрагивают у бедра, может, от напряжения, а может, от приказа, который стучит в голове набатом. — Что бы там ни случилось на миссии, — Брок подаётся ближе, — после ты идёшь туда, на любой из этих адресов. Солдат ничего не отвечает. Брок поджимает губы, сдерживая злость и что-то почти паническое. Он надеется, что Роджерс всё же не мудак, который притворяется святым, что если он действительно тот, за кого себя выдаёт, то он не убьёт своего дружка Барнса, даже если выбор будет стоять между ним и собственной жизнью. И, может, никакие адреса Зимнему и не понадобятся, если Роджерс просто заберет его. Шанс того, что Зимний снова провалится — слишком велик, а шанс того, что он и от кэпа уйдет — гораздо ниже. Но Брок не может не сделать хотя бы такую малость для него, подсказать напоследок. Он из последних сил ухмыляется, так, что это скорее походит на оскал: — Удачи, детка. Брок мог бы теперь благополучно свалить: вот он, тот самый момент, когда всем будет не до него и искать сразу не начнут, но почему-то продолжает изображать из себя злодейского парня, кивает на приказы Пирса, словно двигается по инерции, как разряженный игрушечный робот, который не знает, что его батарейка вот-вот сдохнет. Ему наивно кажется, что пока он остаётся в центре этой мясорубки, то ещё что-то контролирует. Только когда Картер с пафосом, достойным сцены античной трагедии, громко и уверенно говорит, что будет подчиняться приказам капитана, Брок словно выныривает из глубин собственного отупения. Его ослепляет вспышкой злости как ударом приклада в висок: хочется выть, хочется врезать ей, ввести коды, поднять геликарриеры и превратить этот дешевый фарс в настоящий конец света. И лишь спустя несколько секунд, уже готовясь к маневру — поддеть, ударить, выхватить пистолет — он словно сдувается. А зачем?.. — Сколько апломба-то, а, — он скалится и ныряет под стол, за миг до того, как воздух над головой взрывается выстрелами. Коды в конце концов вводит кто-то другой, но Броку уже плевать. Когда всё окончательно рушится, не метафорически, а фигурально — с треском, огнём, с разлетающимися по небу осколками, он всё ещё не находит в себе сил окончательно уйти, стоит на берегу Потомака, как на краю собственной разбитой вселенной. Вокруг рушатся не только геликарриеры и штаб Щ.И.Т., внутри него тоже всё как разбитое стекло под ботинком. Больно, хрустит, крошится, и назад уже не склеишь. Брок поворачивается и идет по берегу, едва переставляя ноги. Он замечает знакомую фигуру, и это кажется предсмертным бредом и галлюцинацией: Зимний выходит из воды и волочит за собой тушку Роджерса, опускает на берег, подальше, а потом идет к нему, к Броку. Во взгляде Зимнего сомнение, брови подняты в том самом мучительном изгибе, когда рвется из памяти наружу что-то стёртое. Брок застывает. Он уже сдался, уже был готов отпустить, вырвать из себя с кровью и жилами: ведь, конечно, при лучшем исходе, когда никто никого не убьёт, и неразлучники соединятся, то Баки Барнс выберет Стива Роджерса. Но внутри всё равно натянулось струной что-то глупое и безнадежное. — Командир… Сердце Брока падает вниз, как камень в воду. — Командир, — повторяет Зимний, — надо уходить. Брок бросает взгляд на Роджерса, лежащего без сознания, спрашивает хрипло, с комом в горле и с надеждой, в которую сам ещё не верит: — А он?.. — Живой, — голос равнодушный и сухой, но в опущенных уголках губ застыло что-то почти болезненное. Брок теперь не тупит ни секунды. Они бегут, петляют сначала по городу, успевают вычистить несколько схронов, потом едут по стране. Иногда ночуют прямо в машине, иногда в мотелях, где даже тараканы сдохли от тоски и разрухи. Брок молчит и не задаёт вопросов. Он весь как сжатая пружина, и вместе с тем горит внутри, от надежды, от страха, от боли, которую некуда деть, потому что ничего ещё не понятно, потому что Зимний сейчас рядом, но это только пока, а завтра он может просто выйти из машины, хлопнуть дверью и пойти назад. Когда они пересекают границу, Брок выдыхает, не полностью, конечно, а так, чуть-чуть. Они останавливаются в каком-то захудалом отеле, где регистраторша пьяна в хлам, стены потертые, пахнет табаком и сыростью, а кондиционер гудит так, словно пытается превратиться в вертолет и улететь в место поприличнее. Солдат — или уже всё-таки почти Барнс — замирает посреди комнаты. — Он… Тот человек… Он сказал, что мой друг, — его голос звучит так, будто воздух еле выходит сквозь сжатое горло. — Что не будет драться. Просто стоял, смотрел. И я… — он почти захлёбывается словами. — Я должен был. Я почти… — Он мотает головой, отступает назад, садится на кровать. — Я не смог. Не выполнил приказ. Барнс замолкает. Его лицо бледное, губы дрожат — словно он одновременно здесь и там, на геликарриере, где есть только задание и цель. — Я не помню, кто я, — говорит он наконец. — Но он знал меня. А я смотрел, и не мог понять, почему не добиваю его. Брок на мгновение замирает. Внутри него поднимается желание сказать, что Роджерс лгал Зимнему, путал его, чтобы выиграть время и получить шанс на выживание, что важен только этот момент, этот номер мотеля, важны они вдвоем и вместе. Но он не настолько сошел с ума. Память к Барнсу вернётся, и тогда — что? Куда Брок денется со своей ложью, с этими мимолётными надеждами, с выдуманным миром, который не выдержит первого настоящего воспоминания? Он достаёт телефон, разблокирует, молча открывает страницу. Там Джеймс Бьюкенен Барнс: фотографии, заголовки, музейные экспозиции, хроники Второй мировой. Улыбающийся парень в военной форме, дата рождения, дата «гибели». И имя «Стив Роджерс» всегда рядом. Брок не говорит ни слова, просто протягивает Барнсу. Тот берёт телефон так осторожно, как будто боится, что его обожжёт. Зимний изучает собственную биографию по сухим строчкам несколько дней. Хмурится, рассматривает себя в зеркало, словно выискивает что-то в отражении, надеется увидеть черту, жест или взгляд, которые расскажут ему, кто он такой. А потом резко отворачивается, как будто заметил что-то страшное. Брок видит всё, но не лезет и не мешает, даже не комментирует, просто находится рядом: в кресле, у стены, за рулем. Следит, чтобы была еда, чтобы за шторой не замаячила тень, чтобы не пропустить глубокой ночью за дверью чужие шаги. — Я был с ним на войне, — говорит Барнс в один из вечеров в очередном мотеле, не отрывая взгляда от телефона, — с Роджерсом, — это просто констатация факта, которая звучит уже не как строчка из статьи, а воспоминание. Брок только кивает, осторожно и уныло. — Почему я не убил его? — спрашивает Барнс. — Приказ был. Я же всегда выполнял приказ. Брок с трудом сглатывает — он не хочет, чтобы этот разговор когда-либо происходил. — Потому что Роджерс тебе не чужой. — А ты, командир? — Барнс поднимает на Брока взгляд. — Ты мне чужой? Слишком прямой вопрос, и в нём только любопытство, никакого укора. Брок хочет соврать, но опять не может. Каждая ложь сейчас как мина: взорвётся не сразу, но обязательно потом. Он вдыхает, очень медленно, и смотрит прямо в серые глаза напротив: — Да. А вот ты мне — нет. Не чужой. Барнс кивает, сохраняет этот ответ в памяти, как кусочек мозаики, которую пока не знает, как сложить в цельную картину. — Я не знаю, кто я, — говорит он больше себе, чем Броку, — но не он, — Барнс смотрит на телефон, где всё ещё открыта страница с фотографиями. — За столько лет в Гидре, — Брок выдыхает устало, — никто бы не остался собой. Даже если бы попал туда добровольно, и уж тем более — если нет. Барнс смотрит на него очень долго, потом вдруг откидывается на кровать, усталый, вымотанный до предела. — Добровольно… — медленно повторяет он. — Зачем? — Не знаю, — тихо отвечает Брок. — Я не собирался, правда. Просто так получилось, а после того, как уже встрял, то разницы особой и не увидел. Те же миссии, те же приказы, то же начальство, только прибавка к жалованию больше. Поэтому — почему нет? Они останавливаются на юге Мексики, жаркий ветер несёт пыль, запах дешёвой уличной еды и разогретого асфальта. Здесь их никто не знает, они просто двое уставших мужчин, снимающих номер за наличные и не ищущие лишнего внимания. Брок первым делом обходит район, проверяет маршруты отхода и неприметные закоулки. Номер на этот раз чуть лучше предыдущих: кондиционер не гремит, постель не пахнет плесенью, даже есть горячая вода. Барнс… Брок скорее язык себе откусит, чем назовёт его «Баки» — и потому, что не хочет повторять за Роджерсом, и потому что тот сам ещё не уверен, кто он есть, но «Солдат» — совсем уж как-то тупо. Сейчас Барнс уже не такой мрачный и не такой заторможенный. Иногда что-то читает, выпрашивая у Брока телефон, иногда спрашивает, а иногда просто молчит, но уже как-то иначе, не так, как молчал Зимний Солдат. В один из вечеров, когда солнце уже тонет за горизонтом, оставляя небо кроваво-оранжевым, Брок наконец решается, потому что ему хоть и страшно, но нужно, очень нужно знать, сколько же ещё оставил Барнс для него времени. Они сидят на крыше соседнего здания, ветер всё равно горячий, но здесь хотя бы не так душно, как в номере. Бутылка пива в руке Брока приятно холодит ладонь. — Ты хочешь вернуться? — спрашивает он. Вопрос вроде простой, но вес у него, как у бетонной плиты. Оба понимают, о чём Брок говорит: о Роджерсе, который, скорее всего, и сейчас ищет своего Баки. Барнс не отвечает сразу, а задумывается. — Я почти не помню его, — наконец говорит он. — Помню мелкого, тощего, белобрысого Стива, смешного, очень упрямого. Но не его, не капитана. Да и я не Баки, про которого он повторял. Я уже кто-то другой. — Ладно, как скажешь, — говорит Брок, и голос его звучит так спокойно, будто они обсуждают выбор между яичницей и тостами на завтрак. Он даже гордится своей выдержкой. — Может, будешь пока просто Джеймсом? Задолбало тебя даже в мыслях по фамилии звать, а «Солдат» — уже неактуально. Барнс смотрит на него несколько секунд. Медленно наклоняет голову в одну, в другую сторону, и вдруг улыбается, легко и живо. Брок никогда не видел его улыбки до этого момента. — Хорошо, командир. Брок фыркает, прикрывает веки всего на мгновение, просто на всякий случай, чтобы не ослепить Джеймса вспыхнувшим в собственном взгляде фейверком. — Ну тогда — Брок, а не командир. Мы ж не на миссии, а так, в бегах. — Как скажешь, Брок, — и это уже совсем новая интонация, почти дразнящая, даже игривая. На Джеймса невозможно не смотреть, он как произведение искусства — что-то невероятное. Брок не отводит глаз, любуется прямо, без привычной сдержанности, с той жаркой, почти голодной жадностью, которая бывает только у тех, кто слишком долго ждал в одиночестве. Джеймс видит этот взгляд, но не отворачивается, не напрягается и не прячется. Он сам тянется вперёд, спокойно и уверенно, а рука ложится на плечо Брока. Брок дергается, потому что что-то внутри резко жмёт на тормоз: — Ты сам-то этого хочешь? — спрашивает он. Голос как чужой, хриплый, с едва заметной дрожью. Джеймс смотрит молча в ответ, и взгляд у него сейчас тёмный и тяжёлый, как у Зимнего. Он смотрит слишком долго, как будто ищет в лице напротив какой-то подвох. А потом он, может быть, догадывается и понимает, не всё, конечно, но хотя бы часть того, отчаянного и надрывного, что вложено всего в несколько слов, смягчается и говорит спокойно: — Я здесь, с тобой, потому что хочу. Он снова сам тянется, выбирая Брока. И тот больше не отстраняется.