по воле случая

перчатки с характерным хлопком отправляются в урну. стерильно, мать его. по стандартам. как говорила старенькая медсестра с поста своим вечно скрипучим голосом — по го(ф)сту. — ты у нас прописаться решил? переехать, я не знаю? а ему все хоть бы хны. он уже и отвернулся, забыв, что пять минут назад объяснялся в тысяче и одной травме детской, которые все как одна запрещают шить без хотя бы заморозки. слова-то какие умные знает. заморозка. костя усмехается через марлю, перекрывшую половину морды. и не смотрит даже. только лапки свесил с кушетки, предварительно взглядом самым несчастным одарив; дескать, его тут насилуют, бедного. в десятый без малого раз за последнюю неделю. что ни день у парня, то приключение. — а че я-то сразу. это асфальт колючий. а я ниче. я аккуратный! уши от его лексикона режет. но, надо сказать, в дни его отсутствия делалось даже как будто бы одиноко. хоть и отвратительно не по-врачебному это звучит. костя димку матвеева, которого в их отделении тайфуном прозвать успели, видел чаще, чем родную матушку. димку матвеева в неотложку заносило с такой незавидной периодичностью, что хоть стой, хоть падай. то у него голова разбита, то руки. то ещё что. однажды попал с трещиной в рёбрах; сообщил несоизмеримо радостно, что соскучился. и чуть с кушетки не спрыгнул, поспешив к своему любимому врачу. еле-еле поймали, чтобы трещина в перелом не превратилась. косте однажды показалось, что матвеев даже и не издевается над ними. он правда такой. щебутной, неусидчивый, беспокойный. такой, какой есть. немного нахальный, абсолютно всегда взбалмошный. и улыбчивый очень. и неужключий. или просто безбашенный. как вообще до своих двадцати семи — костя искренне удивился, впервые взглянув в его личное дело — дожил — неясно. а потом ему рассказали, что димка ещё и музыкант. а у них там какой-то культ, посвящённый знаменательной дате. собрал великолепное комбо: и музыкант, и скейтер, и дурачок. убьется ведь однажды. однажды может не доглядеть. — укусил тебя, бедненького? костя новые перчатки с характерным звуком надевает. а димка почему-то свой носик морщит вдруг, отвернувшись. надо же, какие мы нежные. — константин константинович, ну что вы начинаете-то эту песню по десятому кругу! надо же. на вы. костя морщится. димке самому наверняка от этого официоза блевануть захочется, если уже не захотелось. костя привык быть и ай-блять-болитом, и не мешай мне сдыхать, и как только димка не кликал. а тут вдруг вспомнил, что у лечащего есть имя. и отчество. и, вообще-то, к чужим — а уж тем более старшим — положено на вы. да когда, прости господи, димку это хоть раз ебало? — а что ты в очередной раз весь разодранный? хочешь на первый определю на пару неделек, в дурку. голову полечишь, таблетки попьешь. птичек считать полюбишь и тайком курить в туалете бросишь, пока якобы не видит никто. чем не санаторий на лето? костя нарочно щурится, наблюдая, как несколько эмоций друг друга сменяют на лице у димки. удивительный этот димка парень. удивительный, странный и абсолютно безбашенный. — сами вы курите! косте вдруг весело делается, когда он около шкафчике с полупрозрачными дверцами останавливается, чтобы бинты новые достать. — и я курю. и ты. только я на улице, а ты так, как будто бы самый умный. опускаться на колени перед матвеевым вошло в привычку. костя на его разодранные ноги смотрит осуждающе. ладонь широкая по бедру хлопает — нет, костя это без обработки бинтовать не станет. а димка почему-то вдруг вздрагивает и неожиданно за запястье хватает. — костя...константинович. подожди. те. с заминками. с лёгким придыханием. ощутимым волнением в голове. костя вопросительный взгляд устремляет на парня. что на него нашло вдруг? — чего тебе, матвеев? курить не отпущу. матвееву, судя по всему, хочется совсем не курить. костя это чувствует не только как врач, хорошо знакомый с реакциями человеческими, но и как простой мужчина. костя удивленно смотрит, как не из робко десятка парень тушуется, смяв пальцы на его руке. что, в конце концов, происходит с ним? — не надо мне ничего бинтовать. я специально. в том, что не намеренно, костя засомневался, когда димка к ним попал с несколькими рваными, пусть и неглубокими ранами. а теперь сам признаётся. вопросов от этого, разве что, только больше стало. — зачем? ты же себе этим вредишь, димка. костя даже не пытается руку свою из хватки почти котячьей вырвать. и смотрит-смотрит все на матвеева, понять стремясь только мотивы его. мотив оказывается простым, как белый день: димка вдруг глаза в сторону на манер стыдливый отводит, хлопая ресничками неловко и косте все очевидным делается. вон оно что. только смятение костя от этого открытия не испытывает. костя сам себя ловил на том, что был бы рад увидеть неугомонное чудовище в стенах своего кабинета опять. а тут ему все карты да прямо в руки — грех не порадоваться. в прочем, видимо, с эмоциями у кости по-прежнему туго. потому что дима отпускает его и не смотрит даже больше. костя даже понимает, почему. — это по-другому лечится. шаги отделяются. на какое-то время. а у димы все в животе скручивается. вначале это была просто шалость. катались-катались и расшиблись немного неудачно — с кем не бывает? а потом он впервые попал на прием к этому врачу. дима в тот день вообще никуда идти не собирался. отмахивался, мол, само пройдет, зачем ему? а потом, после того, как вывернуло пару раз хорошенечко, решил, что, может, и есть потребность. а там — костя. костя константинович, как его за глаза прозвал димкин закадычный. костя высокий, подкаченный кавказец с этой своей по линеечке будето бы выбритой щетиной. у димы при виде него бисексуальная паника случилась впервые за всю жизнь. и в форме у кости константиновича был не белый халат, как у всех врачей, а хирургичка — вычитал дима потом где-то, что причина его щёк красных называется хирургичкой. у костиной были короткие рукава. одного только взгляда на руки диме хватило, чтобы понять, как сильно он попал. — у кавказцев, говорят, горячая душа и большой член. тебе повезло. дима банку из-под пива в олега швырнул тогда, краской залившись. он олегу не для этого рассказал! олег своими шуточками подталкивает к каминг-ауту слишком грубо. олег не прав. ничего ему не повезло. влюбляться в мужчину другой национальности разве ж везение? — че делать-то будешь? дима не знал, что ему делать. что вообще обычно делают в таких ситуациях? будь перед ним женщина, все было бы до накатанного просто: пару красивых строчек опустить, цветочки подарить. и любить. просто любить. но перед ним не женщина. и ничего гениальнее, чем травмироваться почаще, дима просто не придумал. пусть дурачком считают безолаберным. главное, что он к косте поближе. диме смелости не хватает, чтобы после неожиданных слов, оброненных его доктором, глаза поднять. ну вот зачем он вообще решился? все было хорошо и было бы дальше! если бы дима вдруг не захотел что-то поменять. костя возвращается. дима сил найти на то, чтобы голову поднять, по-прежнему не может. — пообещай мне больше не травмироваться, лишь бы меня увидеть. пальцы цепляют за подбородок сами, решив за диму, что будет дальше. дима на произвол судьбы, в прочем, ведётся охотно. красный, кажется, до кончиков ушей, он робко мямлит что-то про обещание. не может сфокусировать взгляд, не может сформировать речь. костя слишком смотрит. у димы язык заплетается. — не волнуйся ты так, лисёнок. я не съем. дима бы не был против. особенно после того, как костя к нему наклоняется и дима запах его тяжёлого, сладкого парфюма ощущает непозволительно близко. пальцы впиваются в кушетку до побеления костяшек. диме не страшно. диме, скорее, нервно. хотя, может, и страшно тоже. совсем это не походит на близость к девушкам. все иначе. все по-другому. у димы скручивается все, когда костины пальцы накрывают его кулак, стиснувший кушетку. — приходи вечером. часам к восьми. я твой недуг вылечу. горячий шепот где-то на губах диму лишает всякого сознания и понимания. он придет. конечно же он придет. разве может быть иначе?