весь этот бред.

магнитофон тихо трещит в углу комнаты. что-то из «сплина» — барабаны чуть сбиваются, голос будто уставший, и слова вязнут, как в каше: "…твои солёные слёзы, кислые мины, душные речи, весь этот бред…" в коридоре пахнет плесенью и старым линолеумом. дверь комнаты яори чуть приоткрыта — он сидит у стола, списывает с лекций. рукав слегка сползает на кисть — и он быстро поправляет. иногда ему кажется, что он уже и пишет не ради учёбы. а просто чтоб держать руки занятыми. аз пинает её, как будто входит в бой. — эй, последний, ты там опять умираешь от скуки? — он врывается без приглашения, как всегда. на автомате. как будто у него тут власть. как будто все двери — это просто мебель. в руке — пластиковый стакан с кофе. яори не поворачивается. просто протягивает руку с конспектами, не поднимая головы. аз забирает. щёлкает по страницам ногтем, раздражённо: — ты когда-нибудь вообще станешь человеком? ну, чтобы слова, мимика, эмоции — всё как у людей? яори пожимает плечами. чуть. еле заметно. у него под глазами синяки, но они — как фон. как будто были всегда. — вот ты меня бесишь, — бросает аз. — ты даже не споришь. он ждёт. тишина. яори продолжает писать, как будто ничего не было. как будто слова — это ветер в окне, не больше. аз смотрит на него ещё секунду. садится на край кровати. ставит кофе на пол. — ладно. я тут посижу. всё равно мне негде быть. пауза. — …а ты хоть чуть-чуть живой? в комнате снова только музыка. "...я умираю со скуки, когда меня кто-то лечит..." — яори, ты что, из канализации лез? — голос аза врывается в комнату общаги, как всегда — слишком резко, слишком громко. несёт с собой запах кофе и чужой власти. яори не отвечает. он сидит, опершись локтями о стол, аккуратно подложив под учебник свой рукав — чтоб никто не увидел. но аз, конечно, увидит. он всегда всё видит, особенно то, что не должен. — а ну-ка, покажи, — тишина ломается движением. аз хватает его за запястье — привычно, без разрешения, как будто яори вещь. тот дёргается, но не вырывается. конечно, не вырывается. рукава приподнимаются, и тишина становится глубже. на внутренней стороне запястья — тонкие красные полоски, не свежие, но живые. ровные, будто аккуратная работа. будто кто-то старательно стирал себя по линии. — …твою ж мать, — аз выдыхает, не крик, не язва. просто выдох. он разворачивает яори к себе, жёстко, но уже без силы. — ты чё творишь, последний? — это не твоё дело, — тихо. не в обиду. просто факт. яори всё ещё не смотрит на него. смотрит в пол, где тень от шторы медленно дрожит от сквозняка. — моё, — аз уже лезет в рюкзак. хочется орать, хочется назвать его идиотом, хочется — но вместо этого: достаёт аптечку. маленькую, белую. всегда с собой. никому не говорит, зачем. — сиди ровно. яори впервые смотрит на него. нерешительно. словно просит подтверждения, что это не розыгрыш. — ты же ненавидишь меня. — я тебя не люблю. это разные вещи. он уже разворачивает бинт, слишком резко, цепляя ногтем пластырь. — не двигайся. яори сидит. молча. смотрит, как аз мажет порезы антисептиком. движения грубые, но точные. и чуть-чуть дрожат. — ты дурак, — бормочет аз. — ты такой дурак, яори. ты же... ты даже не орёшь в ответ. тебя ломать неинтересно. тебя только тянуть за собой. — так не тяни, — отвечает яори. тихо, почти улыбаясь. не в упрёк. просто как есть. аз на секунду замирает, бинт застывает в его руках. потом снова накручивает. туго, как будто склеивает. — буду. буду тянуть, пока ты не дойдёшь. или пока я не сдохну. одно из двух. — звучит, как угроза. — это забота. я просто не умею её говорить по-человечески, ясно? бинт фиксируется заколкой. аз смотрит на его руки. потом на его глаза. потом — резко отводит взгляд. — и никому. слышишь? никому об этом. — хорошо, — кивает яори. — всё равно никто не поверит, что ты умеешь бинтовать. аз хмыкает. вяло, но почти как смех. — придурок...давай, дописывай лекции. мне потом скинешь. он встаёт, словно ничего не случилось. и уходит. но аптечку оставляет на столе. а яори ещё долго смотрит на неё. и на бинты. и, почему-то, не чувствует, как по щеке течёт что-то тёплое.