Падение

      Яркий зелёный свет сменился давящей и жгучей болью в глазницах, словно туда вогнали раскалённое железо. Это произошло настолько быстро, что Кенши успел заметить лишь руку, защищённую перчаткой, прежде чем мир для него погрузился во тьму. Он отпрянул назад, но даже тогда боль не прекратилась — напротив, она раскрылась, подобно бутону цветка, достигая своего апогея. Инстинктивно прислонённые к лицу руки никак не могли её уменьшить. Кенши чувствовал, словно весь его череп пульсирует, а потому терял способность держаться на ногах. Наконец он рухнул наземь. Казалось, его мучения длились долгие минуты, на деле же прошло лишь несколько секунд.       Ещё не осознавая произошедшее полностью, а потому храня надежду, Кенши воззвал к своему спутнику:       — Сонг. Сонг! Мои глаза. Сонг, помоги мне!       Он отнял руки от лица, но мир для него остался по-прежнему погружённым во тьму. Тогда его сознание озарил леденящий огонёк. В глазницы действительно вонзилось железо — это были пальцы одной из душ, желавшей выместить свой гнев на том, кто посмел вырвать её из забытья. Перчатка послужила непредсказуемо страшным оружием. Кенши осознал, что лишился своих глаз.       В то же мгновение его спутник, не имеющий более ни единой причины притворяться, рассмеялся.       А потом вдруг наступила тишина.       «Нет, он же назвал своё настоящее имя, — недоумевал Кенши. — Только тогда я понял, что мною воспользовались. Шан Цунг, чёртов колдун. Будь он тысячу раз проклят! Хотя бы за то, что так и не убил меня…»       В памяти его начали всплывать и другие события: зовущий по имени таинственный голос, кольцо высоко над головой, бесконечные скудные пейзажи… Он вспомнил, что Сенто — тот самый меч, о котором колдун, выходит, не лгал — даровал ему подобие зрения. Нестабильное, но о лучшем даже мечтать не приходилось. Хотя Кенши предпочёл бы повернуть время вспять и остаться со своими глазами…       «Я сплю? — наконец пришло к нему осознание. — Но мне надо продолжать идти!»       Он дёрнулся, силясь вырваться из пелены сна, но почувствовал лишь, как падает глубже. Кожей ему удалось ощутить дуновение влажного воздуха, и его разум тут же дорисовал кольцо каменных стен. То был колодец, что уходил в землю на бесконечную глубину.       Эхом донёсся голос, который показался Кенши знакомым до боли, отчего-то поселившейся во вроде бы начавших заживать глазницах:       — Лежи спокойно!       Слова требовательной просьбы того отскакивали от кольца стен, будто стремились нагнать. Но сколько бы они ни прикладывали сил для этого, их становилось всё труднее разобрать. Кенши продолжал падать. Мысли его спутывались тем больше, чем дальше от поверхности он оказывался. Впрочем ему не удалось бы пойти наперекор той просьбе, даже сохранись у него память о ней. После блужданий по пустыне сил у Кенши совсем не осталось. Всё, что он мог — продолжать падать. Вместе с целью. Вместе с гордостью. Вместе с надеждами. Потому что всё ранее значимое для него потеряло смысл.       «Зачем я только выбирался из колодца, если опять падаю в него?» — выбилась из спутанных мыслей одна.       Кенши чувствовал, что потерпел сокрушительное поражение. Его унизили на глазах у всех. Ему запудрили мозги. Им воспользовались. С высоты прежнего положения — нет, своего мнения о том — он падал на самое дно, о которое непременно должен разбиться. Всмятку. Так, чтобы не осталось даже напоминаний о его жизни. Но дно всё не приближалось.       Из спутанных мыслей вновь отделилась одна, ещё больше задевающая за живое:       «Как я позволил себя так легко одурачить? Почему меня не смутило настолько странное совпадение?»       Разум Кенши, будто издеваясь, воссоздал образ безобидного на вид старика, его недавнего спутника. В высохшем, подобно оставшемуся без воды дереву, теле не было и намёка на силу. Сочувствующий взгляд и миролюбивый голос надёжно прятали коварство, надменность и мстительность. Подойди к нему этот старик в любое другое время, Кенши всё равно не распознал бы в том Шан Цунга, могущественного колдуна, поглощающего души своих поверженных противников. Потому что он не видел ещё до потери глаз. По крайней мере, того, что должен видеть величайший воин. Которым ему теперь никогда не стать…       А ведь Кенши был наслышан о коварстве Шан Цунга. Знал, что тот подобен змее — сначала греется на груди, потом, когда получает желаемое, вонзает источающие яд клыки в плоть. Но позволил себя обмануть. И заплатил за свою наивность слишком высокую цену. Теперь же Кенши не удивился бы, окажись вдруг правдой, что это Шан Цунг натравил на него разгневанную душу. Пусть даже и не слышал от того ничего странного.       «Будь он тысячу раз проклят. Тысячу раз!» — думал Кенши, пытаясь заставить себя подняться. Но тело его не слушалось.       Он уже приготовился разбиться, передать всего себя вместе с осколками своих цели, гордости и надежд в руки смерти, исчезнув из этого мира полностью. Но ощутил, как его губ коснулась жизнь. То прикосновение было наполнено прохладой вод. Для Кенши, привыкшего пить из нагретой в пути фляги, такое показалось снисхождением самих небес. Он льнул к источнику прохладной воды, стремясь не столько утолить жажду, сколько наполниться этим снисхождением и впитать в себя веру в возможность продолжать жить дальше. Пусть даже с другой целью. Пусть даже отринув гордость. Пусть даже с новыми надеждами. Или вовсе без них. Ощущая прохладу воды на языке и в горле, Кенши готов был отказаться от всего ради одной только жизни.       Испив столько, сколько ему требовалось, он обмяк и с удивлением обнаружил, что лежит где угодно, но точно не на песке. Только мысли его, по-прежнему спутанные, не желали ни на чём фокусироваться. Всё удивление сошло на нет. Кенши повернул голову и погрузился в сон. Так же напоминающий о сокрушительном поражении, но теперь лишённый колодца, уходящего в землю на бесконечную глубину.       Его всё ещё преследовал образ Шан Цунга. На своей шее он явственно ощущал хватку того и пытался из неё выбраться.       Ему всё ещё слышался таинственный голос, принадлежавший никому иному как Сенто. Тот так же требовал не сдаваться, призывал продолжать идти вперёд, будто бы ставил в приоритет только спасение жизни Кенши.       В его памяти всё ещё всплывали скудные пейзажи, которые он видел дарованным Сенто подобием зрения.       Но ни в каких фрагментах сна Кенши больше не ощущал, что падает на самое дно. Дно, которое расположилось настолько глубоко, что ему не удалось того достигнуть в первый раз. Дно, о которое он непременно должен был разбиться. Больше его не терзало желание исчезнуть из этого мира полностью.       По крайней мере в этот самый момент, Кенши хотел жить.