Диалектика на коленях

***

Андрей страдальчески перебирал одну и сотню отчётов, лежавших и валявшихся у него и на столе и на полу. Глаза устало метались и тонули между строк, пытаясь хоть на секунду вникнуть в суть происходящего. Отчёты, ведомости, часы по парам, лекции, практика — всё это, говно собачье, с чем Федорович не хотел разбираться. Он взял роль куратора не так давно, но уже хотел отказаться от своей группы, что заставляло глаз постоянно дёргаться, а фамилии сниться в кошмарах. Одной из главных причин являлось первое, что прозвучало в кабинете где секунду назад царствовала тишина. Дверь распахнулась с протяжным скрипом, ударяясь об стену, что заставило Андрея вздрогнуть и зажмуриться от испуга в один миг. Этой двери остался последний понедельник, а ведь кабинет даже не его. Во внутрь ввалились причины, из-за которых больше всего доставалось куратору — Серафим, Руслан и Слава. — Андрей Федорович, нам пиздец! — чуть не выкрикнул Руслан, за что получил не одобрительное выражение лица и палец возле губ, что резко прерывали фразу на половине, но вторая прозвучала шепотом уже между ними лично. — Опять? — куратор устало потер переносицу. — Что случилось? — Фёдор Игнатьевич! — даже будучи шепотом громко и выразительно прозвучало в этих стенах. — Он же всех на экзамене валит! В прошлом году из его группы только трое сдали, и то потому, что один его племянник, а двое других… ну, вы поняли. — А мы-то чем провинились? — последовало сразу от уст Серафима. — Мы учили, честно, мамой клянусь! Но он же специально задаёт каверзные вопросы. Вчера меня спросил: «Если дерево падает в лесу, а рядом нет никого, кто бы слышал, издаёт ли оно звук?» Я ответил по конспектам, а он — «Нет, потому что звук — это интерпретация мозгом колебаний воздуха, а раз нет наблюдателя, то и звука нет». И тройку поставил! — А мне сказал, что моя интерпретация Ницше «слишком прямолинейна», — мрачно добавил Слава. — Я ему цитату привёл, а он: «Вы философию с цитатником путаете». Андрей смог только пройтись ладонями по щекам, устало протерев переносицу после, будто пытаясь стереть накопившуюся за день головную боль. Его голос прозвучал глухо, с той профессиональной усталостью преподавателя, который уже в сотый раз объясняет очевидное. — Ну, понимаете, ребята… — он жестом пригласил их в пространство диалога, разведя руками, словно предлагая взглянуть на невидимый чертёж. — Это же философия. Федорович сделал паузу, давая осознать вес этих слов. В его интонации сквозило что-то между извинением и насмешкой. — Тут не может быть однозначных ответов. Он обвёл взглядом их растерянные лица и вдруг усмехнулся — невесёло, почти по-отечески. — Вы же сами знаете: Сократ только вопросами и отвечал, Кант сжёг все свои черновики, а Ницше вообще писал так, чтобы его не поняли с первого раза. — Андрей Федорович щёлкнул авторучкой, подчёркивая абсурдность претензий. — А вы хотите, чтобы Фёдор Игнатьевич поставил вам пятёрки за правильные ответы? Рука его описала в воздухе ироничную спираль. — Но он же просто издевается! — взорвался Тушенцов. — Вы наш куратор, вы должны за нас заступиться! Поговорите с ним! Андрей лишь откинулся в кресле, пальцы нервно постукивали по ручке. Его взгляд скользнул по лицам студентов. — Я не уверен, что это хорошая идея, — честно произнёс он, растягивая слова, словно давая им время осознать тщетность просьбы. — Потому что он маньяк помешанный на философии? — один выстрел, ноль попаданий в пользу Сидорина. Слава мрачно добавил, скрестив руки: — Или потому что вам просто лень за нас заступаться? — один выстрел, одно попадание. — Потому что Фёдор Игнатьевич… — тот сделал паузу, выбирая слова, — человек принципиальный. В прошлом году он поставил неуд сыну директора, за то что тот купил работу о моральном императиве. — продолжил блондин, смакуя историю. — Когда декан попытался вмешаться, заявив что работа не куплена и доказательств нет, Фёдор пригрозил увольнением. А так как у нас на всех и вся один он преподаёт философию, что важна для профессии, его оставили. В кабинете повисло тяжёлое молчание. Даже вентилятор на потолке затих, будто затаив дыхание. Тут вперёд шагнул Серафим — самый тихий в группе, юноша, который обычно отмалчивался на семинарах, ни разу ни с кем не дрался и в жизни ни капли в рот ни саниметра в жопу. Но сейчас его глаза горели решимостью. — А вы — человек влиятельный! — Сидорин сложил руки в мольбе. — Ну пожалуйста! Хоть попробуйте! В кабинете стало душно. Даже звуки за окном — смех студентов, скрип качелей — вдруг оборвались, оставив только тяжёлое, прерывистое дыхание группы. Глубокий вдох. Выдох. В лёгких застрял комок чего-то горького. — Хорошо. — Слово сорвалось с губ неожиданно даже для него самого. Голос звучал хрипло, будто после долгого молчания. — Я поговорю, но ничего не обещаю. — Андрей намеренно опустил глаза в бумаги, давая понять, что разговор окончен. — Фёдор Игнатьевич… он… Фраза повисла в воздухе неоконченной. Все и так понимали. Все знали. И этот неозвученный страх — что даже куратор бессилен перед философским палачом — был страшнее любых слов.

***

Андрей резким движением дернул дверь преподавательского туалета, внутри пахло хлоркой и дорогим одеколоном, смешавшимся в удушливую смесь. Его пальцы сами собой потянулись к галстуку, поправляя узел, хотя тот и так сидел идеально. Руки дрожали, когда он повернул кран, вода хлынула слишком шумно, брызги разлетелись по зеркалу. Блондин наклонился, плеская ледяную воду в лицо. И вдруг — тихий скрип двери. Шаги. Медленные, размеренные. Знакомый до мурашек звук по кафелю. — Ты опять за своих просишь? — голос прозвучал прямо за его спиной, низкий, с той самой фирменной хрипотцой, которая заставляла ссаться кипятком первокурсниц. Андрей резко обернулся, в дверном проеме, стоял тот самый Фёдор Игнатьевич. Его тень растянулась через весь туалет, доставая до дрожащих коленей Андрея. Философ был безупречен, от начищенных до зеркального блеска туфель до неряшливо торчащих кудрей. Его белая рубашка сидела как влитая, подчеркивая подтянутое тело. Но больше всего пугали глаза — холодные, пустые, смотревшие сквозь, а не на собеседника. — Федь — в привычной манере произнёс Андрей, облизав пересохшие губы. — Давай обсудим это… цивилизованно. — Ты хочешь диалектики? — тот сделал шаг вперед. Андрей инстинктивно отступил, почувствовав за спиной холодную плитку стены — Тезис — Фёдор поднял палец, — Мои студенты не сдадут экзамен, антитезис — еще один палец — Но если их куратор очень постарается. По спине пробежал ледяной холодок, хотя пот продолжал стекать по его позвоночнику. Где-то капал кран, отсчитывал секунды до неизбежного. Зеркало запотело от их дыхания. Кабинетка захлопнулась с глухим стуком. Тесное пространство, резкий запах дезинфектора, приглушенный гул вентиляции, шум в ушах — все это создавало атмосферу запретного и интимного плода, почти сюрреалистичного действия. Философ прижал куратора к кафельной стене, пальцами впившись в его плечи. — Ты правда думал, что просто попросишь, и я смягчусь? — прошептал он, горячий выдох коснулся губ куратора, голос одновременно манил и пугал своей спокойной манерой. Федорович нервно облизнул губы, с небольшим перерывом глотая ком в горле, чувствуя, как предательская дрожь пробегает по спине. — Я. я готов обсудить условия. Федя рассмеялся — низко, глухо, будто бы из глубины души. — Ох уж эти твои переговоры. Но сегодня без них. Одним движением он расстегнул ремень, металлическая пряжка звякнула о плитку. Андрей замер, глотая воздух. — На колени. Команда прозвучала так же четко, как его лекции о Канте. Андрей опустился, колени неприятно прилипли к холодному полу. Руки дрожали, когда он потянулся к ширинке Фёдора. — Медленнее… — прошептал тот, запуская пальцы в блондинистые волосы. — Ты же не хочешь, чтобы твои студенты провалились, да? Ответом был лишь короткий кивок. Андрей почувствовал, как колени болезненно впиваются в холодный кафель, но эта боль тут же растворилась, когда перед его лицом возникла расстегнутая ширинка. Его губы сами собой приоткрылись, когда пальцы Фёдора грубо вцепились в его волосы, направляя к цели. Первое прикосновение губами к горячей коже заставило Андрея непроизвольно сглотнуть. Плоть пульсировала у самого рта, обжигая влажным жаром. Он сделал первый нерешительный движенье — обхватил губами головку. — Шире, — прозвучало сверху, и голос Фёдора больше походил на скрип двери в заброшенном доме. Тот послушно раскрыл челюсть шире, чувствуя, как уголки губ растягиваются до неприятной рези. Его язык скользнул вдоль напряженного стержня, от основания к кончику, собирая капли влаги. Игнатьев резко двинул бедрами вперед, заставляя член глубже войти в рот. Андрей закашлялся, когда головка уперлась в нёбо, слезы выступили на глазах. — Не зубами, идиот, — прошипел Фёдор, но голос его дрогнул, когда Андрей, научившись на ходу, обхватил основание рукой, создавая влажное кольцо из губ и пальцев. В туалете стоял неприличный хлюпающий звук, смешиваясь с тяжелым дыханием. Андрей чувствовал, как его собственное возбуждение давит на ширинку брюк, но эта боль только добавляла остроты. Где-то в глубине сознания шевелился стыд — он, доцент с пятилетним стажем, на коленях в грязном туалете — но волна физиологического отклика смывала все мысли. Федя застонал глухо и парень почувствовал, как член дернулся у него во рту, наполняясь кровью еще больше. Пальцы в его волосах теперь не просто держали, а ритмично направляли его голову, задавая темп. Каждый толчок загонял член глубже, пока горло не научилось рефлекторно расслабляться, принимая всю длину. Слюна капала на брюки, образуя темное пятно на ткани. В воздухе витал запах чего-то постыдного и непристойного, смешанного с хлоркой — абсурдный коктейль из запретного и повседневного. Андрей закрыл глаза, сосредоточившись только на ощущениях: пульсация вена на члене под языком, дрожь в бедрах Фёдора, все более учащающееся дыхание над его головой. Когда философ впервые дернулся всем телом, куратор, что бессовестно отмывал грехи в туалете, понял — конец близок. Он приготовился, но все равно вздрогнул, когда горячая жидкость ударила в горло. Глотать пришлось быстро, почти захлебываясь, пока волны спазмов сотрясали тело над ним. Последней каплей стало то, как пальцы Фёдора наконец разжали его волосы, ласково погладив по голове, будто собаку, хорошо выполнившую команду. — Да… вот так, а теперь представь, как за этой дверью твои дорогие ученики понятия не имеют, какой ценой они получат свои оценки. Мысль заставила Андрея сглотнуть, и Фёдор резко вжал его голову глубже. — Глотай. Горло сжалось, слезы выступили на глазах, но он подчинился. Через несколько секунд Фёдор отстранился, поправляя одежду. Андрей, тяжело дыша, вытер губы тыльной стороной ладони. — Ну что… договорились? — хрипло спросил он. Уголок его рта дрогнул в ухмылке. — Тройки. Но только потому, что ты такой убедительный. Он вышел, оставив Андрея одного — с трясущимися коленями, разгоряченной кожей и горьковатым послевкусием компромисса.

***

Тяжелые минуты ожидания растягивались, как резина. Группа сидела в аудитории, застыв в напряженном молчании, прерываемом лишь нервным постукиванием карандашей по партам, скрипом стульев и подавленными вздохами. Сидорин, обычно невозмутимый, сейчас грыз ноготь, его взгляд бегал от двери к часам и обратно. И вдруг — скрип двери. Тишина накрыла аудиторию, все головы разом повернулись к входу. В проеме стоял Фёдор Игнатьевич. Лицо его было каменным, как всегда — ни морщинки, ни малейшего намека на эмоции. Но… что-то было не так. — Начнём, — сказал он и сел за стол. Студенты переглянулись. Что-то было не так. Первым вызвали Серафима. — Итак, — Игнатьевич откинулся на спинку стула. — Если дерево падает в лесу… Сидорин напрягся. — …но его никто не слышит, — продолжил преподаватель, — то вам четыре. — Чего?.. — Следующий. Вячеслав получил вопрос про Ницше и, запинаясь, выдал что-то невнятное. — Примитивно, но удовлетворительно, — процедил Фёдор Игнатьевич. — Три. Когда экзамен закончился, группа покинула аудиторию. — Что это было блять — прошептал Руслан. — Он нас… не завалил? Тишина повисла в коридоре после того, как закрылась дверь аудитории. Студенты замерли, не веря своему счастью. Сидорин лихорадочно листал зачётку, тыча пальцем в аккуратно выведенную четвёрку. — Мне. мне поставили… четыре — он заикался, словно боясь, что Фёдор Игнатьев лично услышит и сожжёт зачётку. — Это подстава, он никогда не ставил трояков за ход мыслей. В этот момент мимо них прошёл Андрей Федорович. Его шаги были лёгкими что резко контрастировало с их ошеломлённой неподвижностью. Он поправлял воротник рубашки, но неудачно — чем больше он его оттягивал, тем явственнее проступал на бледной коже красноватый след. — Ну что, сдали? — спросил он, и в его голосе звучала странная подавленная торжественность — Сдали — Сидорин уставилась на его шею. — Андрей Федорович, а вы… Но Андрей перебил его, широко ухмыльнувшись. — Диалектика, ребят. — Он поднял палец, будто читал лекцию. — Тезис и антитезис.