Бремя героя

Лето простилось неожиданно быстро, совсем не такими яркими всполохами, как раньше, но по-своему тихо-счастливо. Гарри поймал себя на мысли, что уже не уверен, хочет ли возвращаться в Хогвартс. С одной стороны — тянет до боли в груди. С другой — он теперь не один, верно? Рона и Гермионы рядом больше не было, не общались с самого конца войны. Обрывки воспоминаний о той жизни, где всё было проще, возвращались только благодаря Драко: иногда тот рассказывал, что Гермиона спрашивала о Гарри, интересовалась… странное, щемящее чувство. Не вражда, нет, но и не дружба. Только тёплая память. Насчет Драко… Гарри улыбнулся, вспоминая, каким тихим, почти удивлённым было их маленькое торжество. Брак без пышных церемоний, без лишних свидетелей — только двое, с хранящей боевое упрямство тишиной за плечами. Когда Люциус вернулся из Франции, новости о свадьбе едва не сбили его с ног. Сначала — шипение, сдержанная ярость, даже угроза проклятия. Потом — долгое молчание, и вдруг, необъяснимо, почти дружелюбный тон и смешливый взгляд, словно он изучал маггловскую загадку и наконец разгадал: зятя в роду Малфоев всё равно уже не было избежать. — Поттер, прошу, перестаньте читать за столом. Где ваши манеры? — Люциус облокачился на спинку стула, скрывая негодование за изысканным вздохом. — Я так надеялся, что Драко перевоспитает вас за моё отсутствие, но, по-видимому, даже Малфои бессильны перед гоблинами. — Вообще-то, он теперь Малфой, отец, — голос Драко пестрит язвительным довольством, зелёные глаза Гарри быстро опускаются от стыда, и сам Драко, едва сдерживаясь, не расхохотался. — И за лето я проделал огромную работу — теперь он хотя бы не пищит, проходя мимо семейного портрета. — Тем более, Драко! Малфой — а манеры огра. Завтра вы оба возвращаетесь в Хогвартс. Вы уверены, что готовы? — Люциус делает глоток чая, взгляд ускользает с сына к Гарри. — Да, папа, — Гарри нарочито весело улыбается, улавливая, как у Люциуса дергается уголок губ. Тот презрительно фыркает и отворачивается к окну. — Ещё раз… Ещё раз я услышу от вас это «папа», — Малфой-старший, как обычно, мастер шутливых угроз. — Сочту вас за предателя рода, Поттер-Малфой. Завуалированная гордость и удовлетворение — Гарри это ловит, понемногу учась читать Люциуса по морщинам у глаз. Драко, наблюдая за всей сценкой, едва заметно борется с улыбкой. Без мамы дом всё ещё кажется пустым, но даже суть семейных посиделок изменилась: теперь они не боятся быть собой. Уже после, когда домовик деликатно сообщает, что вещи собраны, Гарри тихо спрашивает: — Мы спросим у Макгонагалл свою комнату? Мы теперь в браке, нам можно… Драко на миг задумывается, прикусывает губу — этот жест Гарри любит больше всего, в нём и прошлый Слизеринец, и тот, кто теперь готов защищать его до последнего. — Думаю, да, — наконец отвечает Драко, убирая с лица мужа непослушную прядь. — Нам будет проще. Но только если пообещаешь, что теперь ты больше не Поттер. Голос вовсе не шутит, а в серых глазах на миг вспыхивает что-то нежное. Гарри кивает, прижимаясь щекой к прохладной ладони. — Обещаю. Только ты же не хотел, чтобы все знали? — Хотел, — шепчет Драко, — раньше. А теперь хочу, чтобы все знали — мне есть с кем гордиться. Гарри не отвечает словами — просто тянется, прижимается к губам мужа, его ладоням.

***

Поезд. Гарри, как всегда, устроился у окна и, закинув ноги на колени Драко, задумчиво следит за проносящимися пейзажами. Драко читает «Пророка», лишь изредка фыркает, и между ними завораживающий уют: никто не говорит, но обоим хорошо. Среди новых студентов мало кого узнали — многие не вернулись, слишком много потерь за прошлый год. Гарри становится не по себе от воспоминаний, но Драко незаметно кладёт на него руку, накладывает согревающее заклинание и мурлычет что-то едва слышно: «Я рядом, не замерзнешь». Гарри расслабляется, находит ладонь мужа и сжимает. В Хогвартсе Гарри нерешительно смотрит на Драко: тот улыбается, как будто телепатически подталкивая его — «Давай, Малфой, покажи всем». В зале встречает взгляд Макгонагалл, и когда её тон раздаётся громче остальных, по телу пробегает дрожь: — Сегодня один из наших учеников попросил вновь пройти распределение. Я не смогла отказать… Гарри Малфой. Шёпот пробегает по залу. Гарри идёт в центр, больше не боясь пристальных взглядов. На миг ему кажется, что где-то слева Гермиона улыбается — всё равно за него болеет. Шляпа привычно скрипит, чуть склоняется набок, словно снова щёлкает Гарри по виску. — Хм… Вот уж кого редко встречаешь дважды, мистер... — шапка улавливает заминку, — Малфой? Теперь тебя зовут Малфой, мальчик? Удивительное стечение обстоятельств. Но, пожалуй, не самым удивительным из того, что довелось пройти тебе, да и мне тоже... — шляпа слегка хихикает, приглушённо, будто делится тайной только с Гарри. В зале — шёпот, напряжённое ожидание, и даже Драко не скрывает волнения; пальцы сцеплены в замок, в глазах тревога и какая-то необычная гордость. Макгонагалл улыбается ласково, старческим одобрением — она многое понимает без слов. — Что ты ищешь теперь, Гарри? — вдруг спрашивает шляпа только для него, голос будто обволакивает изнутри, уютный и задумчивый. — Семью? Спокойствие? Принадлежность? Я вижу в тебе по-прежнему огромную силу... но теперь она не в одиночестве, а благодаря любви. О, это редкое качество — позволить себе быть с тем, кого выбрал сердцем. Гарри тихо шепчет: — Я хочу быть собой. Там, где могу любить и быть любимым. С честью. С домом. — Всё изменилось, да? В тебе и вокруг. — Шляпа вздыхает настолько проникновенно, что вдруг хочется улыбаться и грустить одновременно. — Ну что же, распоряжайся своим счастьем, молодой Малфой. Пусть Слизерин будет таким же домом для тебя, как когда-то был Гриффиндор! — СЛИЗЕРИН! — выкрикивает шляпа. Зал взрывается: кто-то аплодирует сдержанно, слизеринцы хлопают громче всех, удивлённо вскрикивают первогодки, а Драко, не выдержав, вскакивает со скамьи. Его серые глаза затоплены облегчением, гордостью и почти детской, ослепительной радостью. Он тянет Гарри к себе, даже не думая скрыться — впервые разрешает себе всё, что сдерживал в себе прежде. — Добро пожаловать домой, Малфой, — громко сказал Блейз, и зал поддержал дружным, редким для такой замкнутой компании, "ура". Пэнси рассмеялась, шепнула ему: — Видишь, я же говорила, что ты ещё будешь нашим секретным оружием. Астория уселась рядом, одарила его мельком взглядом, полным понимания: — Мы ведь всё лето так и знали, что обратно ты к ним не уйдёшь, — тихо, но радостно она ткнула его локтем. — Хотя если бы захотел — мы бы не отпустили. Вся компания откровенно радовалась ему — кто-то щёлкал пальцами, кто-то отпускал колкости про порядки, у кого-то в голосе проскальзывало облегчение. Даже Маркус Флинт, обычно угрюмый, склонил голову в знак уважения: — Реальный поступок, Малфой. Рады видеть, что ты один из нас — по-настоящему. Гарри, внутри которого долгое время жило чувство чужака, вдруг ощутил, что находится в самом центре своего, давно ожидавшегося праздника. Здесь не требовалось борьбы за доверие: его приняли, смеялись вместе с ним, привыкли за лето, доверяли больше, чем он привык за столько лет в Хогвартсе. На этом фоне шум с противоположной стороны зала резко выделялся зловещей ноткой — стол Гриффиндора был взбешён. Кровь у красно-золотых кипела: кто-то уже стучал кулаками по столу, кто-то — как Джини Уизли — вскакивал с места, сжимая зубы так, что на скулах проступили белые пятна. — Предатель! — выкрикнула Лаванда Браун, сверля Гарри ядовитым взглядом. — Как ты мог?! Гарри холодком ощутил на затылке взгляд Гермионы, но та, к его облегчению, склонила голову и ничего не сказала. Рон где-то дальше в зале бормотал сквозь зубы, как будто боясь услышать самого себя. — Продался Малфоям, — шипел кто-то из младших. — Вот и весь герой. Волна шёпота и раздражённого гудения докатилась до самого преподавательского стола. Но Гарри не отводил взгляд. Не скрывался. Он не испытывал стыда — только лёгкую боль, как всегда бывает, когда теряешь тех, кто был когда-то дорог. Но в эту секунду тонкая рука Драко легла ему на плечо — едва ощутимо, поддерживающе. Все слизеринцы словно ощутили, что нужно сделать шаг вперёд: бок о бок, плечом к плечу, они встретили гнев всего Гриффиндора единой, плотной стеной. — На Гриффиндоре свет клином не сошёлся, — громко сказал Блейз. — В конце концов, наш Дом — тоже геройствовал. По-своему. И весь стол поддержал его смехом, игривыми репликами, кто-то даже подкинул в воздух зелёные салюты-фейерверки. Да, сейчас Гарри был не просто чьей-то тенью. Он был тем, кого приняли — кого выбрали своим. А в зале, несмотря на гневные выкрики и презрение других, Гарри впервые за долгое время дышал полной грудью. Драко, глазами, полными гордости, чуть склонился к нему: — Видишь? Здесь ты — свой. Тут любые грифиндорские проклятья лишь пыль, — улыбнулся, а потом добавил шёпотом на ухо: — Я обещал, что ты больше не будешь один. И Слизерин зашумел вновь — приобнимая Гарри, угощая, шутя и радуясь вслух, как если бы выиграли Кубок Школы. Гарри Малфой понял: его выбор — больше не причина для одиночества, а, наоборот, начало настоящего счастья, которое делят с тобой, несмотря ни на что. Вечер заходит в глубокую темноту. В их общей с Драко комнате теперь пахнет травами и чуть — его любимым яблочным соком. Драко лежит, подобрав ноги, листает какую-то книгу — «История домашних ритуалов Севера». Гарри, устроившись у изножья кровати, лениво наблюдает за языками огня в камине и говорит: — Думаешь, Люциус правда рад, что теперь у него два сына и ни одного Поттера? — Он был бы рад даже гиппогрифу в семье, лишь бы выглядело достойно, — Драко смеётся быстро, крепко, и это уже обычный смех, не спрятанный. — Но не волнуйся. Он тобой гордится. Хоть никогда не скажет. — А ты? — Я?.. — Драко чуть медлит, взгляд становится нежнее. Он кладёт книгу в сторону, садится ближе и тихо касается ладонью щёки Гарри. — Я горжусь тем, что ты выбрал именно меня. И слишком люблю, чтобы это скрывать. Пускай все знают. Гарри смеётся, закидывая голову, и Драко ловит его улыбающийся, с счастливой усталостью взгляд. Они молчат — и в этой тишине тлеет столько, сколько никогда не скажешь.

***

Этот вечер в Большой гостиной Гриффиндора ученики провели не за домашними заданиями, а за возмущёнными спорами, шёпотом и громкими словами. Новость о том, что Гарри выбрал Слизерин и своего врага — теперь мужа, казалось, была слишком болезненной для большинства старых друзей. В коридорах Хогвартса стало настоящим испытанием для нервов: кто-то из гриффиндорцев впервые за семь лет сорвался на профессора, кто-то закрылся в спальне и плакал. Даже Макгонагалл впервые была вынуждена лично объявить, что "любое давление на учеников — повод для разговора с деканом факультета". Но страсти только разгоралить. К утру в школе стало известно: студенты Гриффиндора заявили протест — занавески в об      щежитии облили зелёной краской, на дверях пароля теперь красовалась надпись "Трусы — идите в подземелье!". В коридорах по ночам появлялись лозунги вроде "Настоящий Гриффиндор не меняет честь на кольцо Малфоев". Руководство школы не знало, как остановить накал; многие преподаватели сочувствовали Гарри, но сами боялись быть обвинёнными в пристрастии. А потом как грянул гром: ранним утром вся школа получила свежий номер «Ежедневного пророка», а на первой полосе — фотография Гарри и Драко, захваченных объективом после распределения. Внизу жирный заголовок: "Два принца Слизерина: запрещённая помолвка Гарри Поттера и Драко Малфоя взрывает магическую Британию!" Подпись тянулась в стиле Риты Скитер — иронично и ядовито: "Какими станут моральные ценности молодого поколения, если символ Гриффиндора теперь носит змеиный герб?" Тысячи сов полетели по стране. Семьи спорили за завтраком, чашки разбивались в дребезги, старые советники Фаджа возмущённо писали письма в редакции газет: — «Угроза традициям!» — «Как мракоборцы могли это допустить!» — «Может, во имя любви Пожиратели теперь и станут нашими кумирами?» — «Это конец светлой магии!» В магазинчиках Дягон-аллеи шептались в очередях, знакомый аптекарь Слизного Переулка кивнул Драко со смесью уважения и опасения. Даже на занятиях преподаватели украдкой смотрели в сторону двух молодых мужчин — кто с тайной тревогой, кто с гордостью, а кто с нескрываемым осуждением. Для Гарри ещё одно испытание предстояло вечером личная встреча с Джинни Джинни ждала его у старых дубовых дверей на заднем дворе. Волосы млели на ветру, объятие вокруг себя было единственным щитом. Голос её дрожал, но лицо оставалось упрямым. — Гарри, — она чуть понизила голос, чтобы их не подслушали слизеринцы на лавках поодаль, — мы с тобой прошли через слишком многое, чтобы иметь право молчать. Я хочу знать — почему… Почему ты ушёл от нас так? Почему — туда, зачем? Честность отступать не давала, и в тот момент Гарри впервые за долгое время почувствовал себя маленьким, почти мальчишкой. — Джинни… Мне всегда казалось, что что бы ни случилось, Гриффиндор — это моя семья. Но когда все закончилось, я понял, что не могу больше быть тем, кого вы хотите видеть. Я не предал никого, просто захотел быть собой. — Поэтому — Малфой? Слизерин? — Не только поэтому. Они приняли меня сразу, понимаешь? Приняли, каким есть. Не за прошлые заслуги, не вопреки фамилии, не ради картинки в газете. Драко... он любит меня по-настоящему. Без условий. Джинни стояла, стиснув кулаки так, что побелели костяшки. — А я? Я любила тебя, Гарри! Все мы… Слёзы в голосе никак не хотели прекращаться. — Я знаю. И всё равно выбрала себя — так же, как я выбрал себя. Прости… Она бросила взгляд — не злой, но горький, смирилась. — А если бы всё можно было начать заново? Гарри чуть улыбнулся: — Я бы всё равно выбрал Драко. Потому что это — по-настоящему. Теперь я не герой, не кто-то для всех — Я больше не один. Джинни ничего не ответила — только молча кивнула и ушла.