Никакой части здесь нет
22 июня 2025 г., 19:20
Если бы я вел личный дневник, первая запись в нем, вероятно, звучала бы так:
2002 год.
«Дорогой дневник, меня зовут Антон Шастун. Мне 31, я агент ФБР, служу в штаб-квартире в Вашингтоне с 1995 года. Моя жизнь – это изысканный коктейль из триллера и абсурда, а мой напарник Арсений Попов – его главный ингредиент, дерзкий и непредсказуемый. Четыре года мы вместе распутываем дела, от которых кровь стынет в жилах, и я до сих пор не решил, гений он или воплощение хаоса. Но, признаться, его безумная энергия заразительна, и я невольно улыбаюсь, наблюдая за его очередной безумной выходкой.» Впрочем, вести дневник с моей работой – все равно что вручить свои мысли маньяку, психопату или, что гораздо хуже, самому Арсению. Он бы, конечно, прочел их с театральной интонацией, добавив пару своих мистических теорий. Так что я держу все в голове, надежно запертым, как в банковском сейфе. Мы с Арсением – самый экзотический отдел ФБР, тот, что занимается делами под грифом «X». На языке бюро это означает: «Секретно, не для любопытных, и все, что вы там находите, – плод вашей фантазии». Оборотни, вампиры, генетические мутанты, пожирающие людей, – официально их не существует. Коллеги считают нас парой чудаков, сбежавших из психиатрической клиники, чтобы охотиться за вымышленными чудовищами. Мы не Малдер и Скалли из «Секретных материалов» и уж точно не «Люди в черном», поджидающие пришельцев. Хотя, зная Арсения, я не удивлюсь, если он однажды предложит искать НЛО. Моя история началась далеко от Вашингтона. Я родился в Москве в 1971 году, в семье, где слово «служба» было синонимом долга и предназначения. Мои родители – люди строгих правил и грандиозных амбиций – с детства готовили меня к выдающейся карьере. Языки, логика, психология – они воспитывали во мне дисциплину и остроту ума, так что к десяти годам я уже мог переспорить любого учителя. В 1985 году, когда мне было 14, они приняли судьбоносное решение: за немалые деньги меня отправили в американскую приемную семью в Штатах. Формально – ради «лучшего будущего», но я понимал: это их замысел, чтобы я стал частью западной элиты. Моя новая семья – университетские профессора из Бостона – жила в уютном доме с библиотекой, которая потрясла мое подростковое воображение. Но я всегда помнил, кто я и зачем здесь. Оксфорд, факультет психологии и криминологии, я окончил с отличием, отточив умение разбирать людские мотивы – от простых обывателей до хладнокровных убийц. В 1995 году, когда мне было 24, почти 25, ФБР пригласило меня в свои ряды. Моя способность анализировать поведение сделала меня незаменимым сотрудником. Сначала я служил в отделе изучения человеческого поведения, составляя психологические профили преступников. Но вскоре я захотел большего – реальной работы, где можно ощутить весь градус человеческой жестокости. Так я оказался в Центре насильственных преступлений, где кровь и хаос были не просто строчками в отчетах, а осязаемой реальностью. Затем началось нечто странное. Некоторые дела не поддавались логике: ритуальные убийства, необъяснимые травмы, свидетели, шепчущие о «чудовищах». Меня это заворожило. Мистика? Или просто разум, сорвавшийся с цепи? Я погрузился в эти загадки, задавал слишком много вопросов, и, похоже, это привлекло внимание. В 1998 году, в мои 27, руководство ФБР с их утонченной вежливостью «предложило» мне перейти в отдел загадочных преступлений. Формально – чтобы направить мой аналитический ум на нестандартные дела. Но, я быстро разгадал их истинные мотивы. Я должен присматривать за Арсением Поповым, агентом, которого в ФБР считали, скажем так, немного чудаковатым. Арсений – это феномен. Четыре года назад я впервые увидел его в нашем кабинете, заваленном бумагами, где он, бормоча, чертил на салфетке какие-то таинственные символы. Высокий, среднего телосложения, с темными как смоль растрепанными вьющимися волосами и бездонными голубыми глазами, в которых, кажется, отражается целая вселенная. Он похож на героя какого-нибудь романтического романа, только вместо плаща у него мятая рубашка, а вместо трагической меланхолии – чашка кофе и неудержимая страсть к сверхъестественному. Родом он из глухого сибирского городка, и о его прошлом ходят легенды. Я знаю, что его семья была связана с оккультными сектами, а сам он в юности пережил нечто, что перевернуло его взгляд на мир. Арсений верит в потустороннее с такой убежденностью, что я порой ловлю себя на мысли: а вдруг он прав? Его энтузиазм заразителен, его идеи – безумны, но, черт возьми, в них есть что-то притягательное. Я смотрю на него, качаю головой и не могу сдержать улыбку – он как вихрь, который вносит хаос в мою упорядоченную жизнь, и я, признаться, почти благодарен ему за это. Мы с Арсением – как день и ночь. Я – воплощение логики, системы, науки. Он – интуиция, хаос, вера в невозможное. Четыре года мы плечом к плечу расследуем дела, от которых у других мурашки по коже, и пытаемся превратить научную фантастику в рациональные отчеты, которые не отправят нас в отставку. Пусть коллеги и считают нас безумцами, но я знаю: мы лучшие в своем деле. И пока Арсения не заинтересует охота за пришельцами, я, кажется, с радостью останусь его напарником – хотя бы чтобы увидеть, куда заведет нас этот великолепный абсурд. Главная загвоздка нашей истории – это то, как Арсений, сам того не ведая, стал для меня зеркалом моего прошлого, точнее, отражением моего отца. В его властной харизме, в том, как он невзначай берет бразды правления в нашем дуэте, я вижу тень того строгого, непреклонного контроля, под которым я рос. Мой отец был человеком железной воли: каждый мой шаг, каждая мысль, каждая минута моего детства были под его надзором. Он не просто воспитывал – он выстраивал меня, как архитектор строит здание, с четким планом и без права на отклонение. Я бежал от этого контроля, вырывался из его хватки, чтобы обрести хоть крупицу свободы. И вот, спустя годы, я оказался в той же ловушке – только теперь вместо отца передо мной Арсений, с его – проникающими во все участки моей души голубыми глазами, и манерой, не спрашивая, вести меня за собой в очередное безумное расследование. Мы с Арсением равны – по должности, по заслугам, по вкладу в наш отдел. Я скрупулезно выстраиваю логические цепочки, перевожу его фантасмагорические теории в отчеты, которые не вызовут у начальства желания закрыть наш отдел навсегда. Но он, с его неуемной энергией и уверенностью, всегда на шаг впереди, как будто я – лишь его тень, которая безоговорочно подчиняется его сумасшедшим идеям. Это не нарочно, я знаю. Арсений не стремится командовать, он просто такой – вихрь, который увлекает всех вокруг, не давая передышки. Но каждый раз, когда он с энтузиазмом тащит меня в очередную авантюру, я чувствую, как внутри закипает старое, знакомое раздражение – то же, что я испытывал в детстве, когда отец диктовал, как мне жить.***
Помню, мне было двенадцать, когда я впервые закурил. Это не было про бунтарство или желание казаться взрослым – ничего такого. Я нашел пачку сигарет в кармане пальто нашего соседа, когда тот зашел к нам в гости. Я спрятал их под матрасом, как сокровище, и ночью, пока родители спали, выскользнул во двор. Первая затяжка была отвратительной – горький дым обжег горло, я закашлялся до слез. Но я продолжал, не потому что мне нравилось, а потому что это было моё. Мой секрет, моя маленькая крепость, которую отец не мог контролировать. Он, конечно, заметил – от него ничего не скроешь. Запах табака на моих пальцах, пропитавшаяся дымом куртка – он устроил допрос, как в суде, и я получил нагоняй, какого не забуду. Но я не остановился. Прятал сигареты в жестяной коробке из-под чая, закапывал ее в саду, каждый раз придумывая новые уловки. Это была моя борьба за контроль, за право решать хоть что-то самому. И, к слову, эта привычка осталась со мной. Никотиновые пластыри, жвачки, даже гипноз – ничего не помогло. Я до сих пор таскаю пачку в кармане, и каждый раз, когда Арсений начинает тянуть одеяло на себя, я невольно тянусь за сигаретой, как за старым талисманом свободы. Мой подростковый бунт не ограничился сигаретами. Я не был тем примерным студентом Оксфорда, каким стал позже. В Москве, а потом в Бостоне, я был настоящей головной болью для обеих семей – родной и приемной. В 13 лет я сбегал из дома, чтобы кататься с местными ребятами на великах до рассвета, расписывал стены подворотен дурацкими надписями, однажды даже угодил в полицию за то, что с друзьями пытался «позаимствовать» лодку из местного яхт-клуба. Не из злого умысла – просто хотелось доказать, что я сам по себе, что могу сделать что-то, не спрашивая разрешения. Мои приемные родители в Бостоне, интеллигентные профессора, были в ужасе: они ждали послушного мальчика из России, а получили хулигана, который вечно испытывал их терпение. Но даже в этом хаосе я учился – наблюдал за людьми, учился читать их, манипулировать, если нужно. Это и привело меня в Оксфорд, где я, наконец, взялся за ум, но те годы бунта до сих пор живут во мне, как напоминание: я не хочу, чтобы мной управляли. И вот теперь Арсений. Его контроль не похож на отцовский – нет той холодной строгости, нет приказов. Но его харизма, его манера задавать тон, его проклятая способность увлечь меня в свои безумные теории – это тот же капкан. Я думал уйти из отдела, и не раз. Представлял, как возвращаюсь в Центр насильственных преступлений, где все четко и предсказуемо, где никто не заставляет меня гоняться за мифическими чудовищами. Но каждый раз я останавливаюсь. Эта работа – моя страсть, мой вызов, моя жизнь. А Арсений… он мой друг. Четыре года мы прошли через огонь, воду и, клянусь, медные трубы. Мы доверяем друг другу без оглядки: я знаю, что он прикроет меня в любой заварушке, а он знает, что я не дам его идеям кануть в бюрократическом аду. Но этот его контроль душит меня, как когда-то отцовская рука на моем плече. Я пытался говорить с ним, но Арсений – как буря: он смотрит на меня своими большими глазами, улыбается той самой улыбкой, от которой невозможно злиться, и переводит все в шутку или в новую теорию про демонов. И я сдаюсь, качаю головой и улыбаюсь в ответ. Но внутри я знаю: мне нужно найти способ вырваться из этой тени, не потеряв ни работы, ни нашей дружбы. Я хочу быть равным партнером, а не пешкой в его шахматной партии. Не ради победы, а ради свободы – той, за которую я боролся еще в двенадцать, пряча сигареты в саду. Потому что, несмотря на все, я верю: вместе мы способны распутать любую загадку, если только он позволит мне держать шахматную доску наравне с ним. Погружённый в воспоминания о тех днях, когда я прятал сигареты от отца и бунтовал против его контроля, я почти не заметил, как прошлое плавно отступило, уступив место нашей с Арсением реальности. Те годы бунта давно позади, но чувство, что кто-то снова пытается диктовать мне, как жить, никуда не делось. Арсений, с его харизмой и неумолимой энергией, будто невзначай занял место моего отца, и я, как в детстве, балансирую между желанием вырваться и привязанностью, которая держит меня рядом. Наши будни в отделе «X» – это как шахматная партия, где я пытаюсь отвоевать свою свободу, а он, не осознавая, делает ход за ходом, удерживая инициативу.***
Сегодня был один из тех дней, когда всё идёт наперекосяк, словно вселенная решила устроить мне проверку на прочность. Утро началось с того, что мой будильник, предательски молчавший, позволил мне проспать на час. Кофеварка, как назло, сломалась, оставив меня без привычной дозы эспрессо, а по дороге в штаб-квартиру ФБР я угодил в пробку из-за аварии на Пенсильвания-авеню. К тому моменту, как я добрался до нашего кабинета, нервы были натянуты, как струны, а в кармане уже лежала смятая пачка сигарет – мой старый талисман, к которому я тянулся в такие моменты. Но окончательно добило меня то, что я увидел, открыв дверь. – Где мой стол?! – выпалил я, едва переступив порог. – Почему у тебя он есть, а у меня нет?! Арсений, развалившийся в кресле за своим массивным столом, заваленным бумагами и пустыми кофейными стаканчиками, поднял на меня свои «бесстыжие» голубые глаза. Его тёмные растрёпанные вьющиеся волосы торчали во все стороны, будто он только что вылез из эпицентра урагана. Уголок его губ дрогнул в саркастичной улыбке. – Доброе утро, Антон, – протянул он с театральной интонацией. – Стол? О, это была гениальная идея нашего завхоза. Решили, что мне, как светилу отдела, нужно больше пространства для вдохновения. А ты, как человек организованный, прекрасно справишься и без него. Я прав? – Это что, теперь я должен работать на подоконнике? – я бросил портфель на пол, чувствуя, как раздражение закипает. – Или мне стоять над тобой, как секретарю? Арсений рассмеялся, откинувшись в кресле, но в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти извиняющееся. – Антон, не драматизируй. Ты же знаешь, я бы отдал тебе половину стола, но тогда мои гениальные заметки о ритуальных жертвоприношениях окажутся в твоих педантичных папках. А это, согласись, трагедия мирового масштаба. – Он подмигнул, но, видя, что я не сдаюсь, примирительно поднял руки. – Ладно, я поговорю с завхозом. Но, честно, тебе идёт этот бунтарский настрой. Напоминает того парня, который в юности лодки угонял. Я закатил глаза, но уголки губ невольно дрогнули. Его умение разрядить обстановку всегда выбивало меня из колеи. Но сегодня я был настроен решительно. – Знаешь, что Арсений? С сегодняшнего дня я в отпуске, – заявил я, скрестив руки. – Мне нужно перезагрузиться, подальше от твоих «гениальных» идей и этого… – я обвёл рукой кабинет, – хаоса. Арсений замер, его брови театрально поползли вверх, а потом он издал короткий смешок, будто я рассказал анекдот. – Отпуск? Ты? – Он наклонился вперёд, уперев локти в стол, и посмотрел на меня с той самой улыбкой, от которой невозможно злиться. – Антон, ты не можешь уйти в отпуск. Во-первых, ты ненавидишь безделье. Во-вторых, я уже нашёл для тебя задание. И, поверь, оно тебе понравится. Я почувствовал, как кровь прилила к вискам. Это был тот самый момент, когда его контроль стал невыносимым. – С каких пор ты раздаёшь мне задания? – я повысил голос, шагнув ближе. – Ты что, мой начальник теперь? Арсений моргнул, и на секунду его самоуверенная маска дрогнула. Он откинулся назад, явно не ожидая такого напора, и растерянно провёл рукой по своим взъерошенным волосам. – Начальник? Нет, конечно, – он поднял ладони, как бы сдаваясь, но в его голосе всё ещё сквозила лёгкая насмешка. – Но, Антон, ты же сделаешь кое-что для меня, правда? Для нас. Для отдела. – Он наклонил голову, глядя на меня с той смесью уважения и лукавства, которая всегда заставляла меня соглашаться. Я хотел возразить, но его взгляд – эти проклятые глаза, будто видящие больше, чем положено, – снова сбил меня с толку. Я выдохнул, чувствуя, как гнев отступает, оставляя лишь усталость. – Что за задание? – спросил я, уже зная, что пожалею об этом. Арсений просиял, будто выиграл спор, и вытащил из-под кучи бумаг тонкую папку с грифом «Секретно». – Алексей Лавров, – начал он, постукивая пальцем по папке. – Главарь русской мафии, орудующей в Френч-Квартере, самом злачном районе Нью-Орлеана, Луизиана. Нам нужно, чтобы ты за ним проследил. Внедриться, понаблюдать, собрать информацию. Ничего сложного для человека с твоим талантом читать людей. – И зачем нам мафиози? – я нахмурился, открывая папку. Внутри были фотографии: Лавров, мужчина лет сорока с холодным взглядом, окружённый телохранителями, и несколько снимков заброшенного дома в Френч-Квартере, исписанного странными символами. – Это что, теперь мы бандитов ловим? Арсений наклонился ближе, его голос понизился до заговорщического шёпота, а глаза загорелись знакомым огнём. – Не просто бандитов. Лаврова подозревают в причастности к серии ритуальных убийств. Жертвы – все молодые женщины, найденные с вырезанными глазами и этими символами, – он указал на снимки дома, – вырезанными на коже. Полиция списывает это на мафиозные разборки, но я уверен: тут что-то большее. Что-то… – он сделал паузу, будто смакуя слово, – мистическое. Я думаю, Лавров связан с древним вуду-культом, который использует эти убийства для пробуждения некой сущности, возможно, связанной с местными легендами о духах. И ты, мой дорогой Антон, с твоим блистательным умом, должен выяснить, что именно. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри борются раздражение и любопытство. Задание звучало как очередная безумная авантюра, но я не мог отрицать: оно зацепило. Эти символы, убийства, вуду-культ – всё это было как пазл, который я хотел собрать. Но мысль,что Арсений снова втянул меня в свою игру, да ещё и отправляет в Нью-Орлеан, где я могу застрять из-за капризной погоды и отменённых рейсов, не давала покоя. – И почему я должен шпионить за ним один? – спросил я, закрывая папку. – Это твоя идея, вот ты и езжай в Френч-Квартер. Арсений улыбнулся, но на этот раз в его улыбке было больше уважения, чем сарказма. – Потому что ты лучше меня справляешься с такими делами, Антон. Ты видишь то, что я упускаю. И, клянусь, если ты найдёшь что-то, я лично верну тебе твой стол. С цветами и извинениями. Я покачал головой, невольно улыбнувшись. Его слова, как всегда, нашли брешь в моей обороне. Но внутри я знал: мне нужно найти способ напомнить ему, что мы равны. Не ради спора, а ради того, чтобы эта шахматная партия осталась игрой двух гроссмейстеров, а не одного.***
Я приземлился в Новом Орлеане поздним вечером, когда город уже утопал в душной, влажной мгле. Аэропорт Луи Армстронга встретил меня запахом сырости и гудящей толпой туристов, жаждущих развлечений. Но я не был туристом. В кармане лежала пачка сигарет, в портфеле – тонкая папка с грифом «Секретно», а в голове – раздражение, смешанное с предвкушением. Арсений, как всегда, втянул меня в свои безумные игры, и я, как идиот, согласился. «Ритуальные убийства», «вуду-культ», «древние сущности» – его слова всё ещё звучали в ушах, как заезженная пластинка. Но что-то в этих символах, в холодном взгляде Лаврова на фотографиях, зацепило меня. Может, это был мой шанс доказать, что я не просто тень гениальности Арсения, а равный игрок. Такси везло меня по узким улочкам Френч-Квартера, где неон баров смешивался с тусклым светом фонарей. Водитель, пожилой креол с сединой в дредах, что-то бубнил про местные легенды, но я едва слушал, разглядывая обшарпанные фасады. Мой «отель» оказался на боковой улице, в двух шагах от шумной Бурбон-стрит. Назвать это место отелем было бы слишком щедро. Трёхэтажный дом с облупившейся краской и вывеской «Crescent Moon Inn» больше походил на заброшенный притон. Внутри пахло сыростью, дешёвым виски и чем-то едким, что я предпочёл не идентифицировать. Обшарпанные стены в холле были украшены пятнами плесени, а драная мебель – диван с торчащими пружинами и скрипящий стул у стойки – выглядела так, будто пережила ураган Катрина. За стойкой дремал тощий парень с татуировкой змеи на шее, который, не глядя, бросил мне ключ от номера. – Третий этаж, лифта нет, – буркнул он, возвращаясь к своему телефону. Номер оказался под стать: продавленный матрас, потрескавшийся линолеум, единственная лампочка под потолком мигала, как в фильме ужасов. Окно выходило на задний двор, заваленный мусором, где тощая кошка рылась в отбросах. Я бросил портфель на кровать, чувствуя, как усталость смешивается с раздражением. Бюджет отдела «Х» был настолько скуден, что на приличное жильё денег не хватило. Арсений, с его привычкой заказывать «на всякий случай» дорогое оборудование для «ловли демонов», и я, не умеющий спорить с бухгалтерией, довели начальство до белого каления. Ещё одно превышение расходов, и наш отдел закроют быстрее, чем я успею выкурить сигарету. А работа у нас, как ни крути, не из лёгких. Я распаковал минимум вещей: ноутбук, диктофон, пачку сигарет и фотографию Лаврова, которую приколол к стене. Алексей Лавров – сорок лет, холодные серые глаза, шрам на левой скуле, главарь русской мафии, обосновавшейся в Френч-Квартере. Согласно досье, он контролировал подпольные казино, торговлю оружием и, возможно, наркотики. Арсений, конечно, добавил свою изюминку: Лавров якобы связан с ритуальными убийствами, символами вуду и пробуждением «древней сущности». Я покачал головой, вспоминая его горящие глаза. «Мистическое», как же. Скорее всего, это обычные мафиозные разборки, приправленные местным колоритом. Но я был здесь, чтобы разобраться.***
Первый день расследования начался с кофе в забегаловке через дорогу. Кофе был отвратительным, но хотя бы горячий. Я изучил карту Френч-Квартера, отметив ключевые точки: бар «Lafitte’s Blacksmith Shop», где Лавров, по слухам, проводил встречи, и заброшенный дом на Рампарт-стрит, где были найдены символы. Мой план был прост: слежка, наблюдение, сбор информации. Никаких геройств –я не Арсений, чтобы врываться с безумными теориями наперевес. Я начал с бара. «Lafitte’s» был старым, прокуренным местом с низкими потолками и свечами на столах. Днём там было пусто, только бармен, лысый здоровяк с татуировкой якоря, протирал стаканы. Я заказал пиво, притворившись туристом, и завёл разговор. Бармен, представившийся как Рене, оказался словоохотливым. Узнав, что я «интересуюсь местными историями», он тут же выдал байку про Лаврова. – Этот русский? О, он тут король, – Рене понизил голос, оглядываясь. – Его люди везде. Говорят, он живёт в особняке на Эспланад-авеню, но никто туда не суётся. А ещё... – он сделал драматическую паузу, – поговаривают, он связан с вуду. Знаешь, эти убийства? Девушки с вырезанными глазами? Люди шепчутся, что это его рук дело. Или его жрецов. Я сделал мысленную пометку: слухи, но без доказательств. Поблагодарив Рене, я оставил щедрые чаевые и отправился к заброшенному дому. Дом на Рампарт-стрит выглядел зловеще: окна заколочены, стены исписаны граффити и теми самыми символами – спирали, кресты, змеи. Я сфотографировал их, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Не из-за мистики, конечно – просто место было пропитано безнадёжностью. Внутри пахло гнилью, на полу валялись шприцы и пустые бутылки. Я нашёл следы костра и несколько перьев, но ничего, что указывало бы на ритуалы. Скорее, это было убежище наркоманов, а символы – просто местный фольклор. К вечеру я устроил слежку за баром. Спрятавшись в тени переулка, я наблюдал за входом. Лавров появился около полуночи: чёрный костюм, двое телохранителей, взгляд, от которого кровь стынет. Он вошёл в бар, пробыл там час, затем уехал на чёрном «Мерседесе». Я записал номер машины и время. Первый день: ничего необычного, кроме слухов и символов, которые могли быть просто вандализмом.***
На второй день я решил копнуть глубже. Утром я связался с местным полицейским, сержантом Жаном Дюбуа, который занимался делами об убийствах. Мы встретились в кафе на Декатур-стрит. Жан, коренастый мужчина с усталым взглядом, подтвердил: три жертвы, все женщины 20-25 лет, найдены с вырезанными глазами и символами на коже. Но он скептически отнёсся к версии о вуду. – Это мафия, – сказал он, прихлёбывая кофе. – Лавров мутит воду, чтобы запугать конкурентов. Вуду? Бред. Местные любят приплетать мистику, но я видел такое и раньше – просто жестокость. Я показал ему фотографии символов. Жан пожал плечами. – Граффити. Полгорода такими расписано. Если хотите, поговорите с Мамой Одетт, она местная жрица вуду. Но не ждите чудес. Мама Одетт жила в маленьком доме на окраине. Старуха с морщинистым лицом и глазами, будто видящими насквозь, встретила меня настороженно. Я представился журналистом, интересующимся культурой вуду. Она долго молчала, разглядывая фотографии символов, затем покачала головой. – Это не наше, – сказала она. – Вуду не про убийства. Эти знаки... они чужие. Может, кто-то играет в тёмные игры, но не мы. Её слова только усилили мои сомнения. К вечеру я вернулся к слежке за Лавровым. На этот раз он появился в другом баре, «The Dungeon», ещё более злачном. Я пробрался внутрь, держась в тени. Лавров встречался с мужчиной в сером костюме – явно не местным. Они говорили по-русски, но я уловил только обрывки: «груз», «похищение», «контроль». Ничего о ритуалах или вуду. Я начал подозревать, что Арсений ошибся. Это не мистика, а банальная борьба за территорию. В тот же день я заметил через дорогу от своего отеля красную вывеску «VoodooInkTattoo». Расследование привело меня туда: символы на стенах заброшенного дома напоминали эскизы татуировок. Салон был тесным, с низким потолком, стены увешаны рисунками змей, черепов и тех же символов. Девушка с фиолетовыми волосами за прилавком, жуя жвачку, предложила сделать тату. – Хотите что-нибудь особенное? – спросила она, показывая эскиз спирали, похожей на ту, что я видел. Я заколебался. Татуировка? Серьёзно? Это было не в моём стиле, но символы завораживали. Я отказался, сославшись на занятость, но записал адрес. Что-то в этом месте цепляло.***
Третий день принёс разочарование. Я провёл утро, обивая пороги местных жителей, показывая фотографии символов. Большинство отмахивались, некоторые шептались о «проклятии», но никто не дал ничего стоящего. Один старик, торговец амулетами на Джексон-сквер, заявил, что видел Лаврова с «жуткими людьми» у заброшенного дома, но его рассказ звучал как попытка выманить доллар. К обеду я был измотан жарой и пустыми разговорами. Я вернулся в свой номер, где запах сырости уже стал привычным, и позвонил Арсению. – Это не мистика, – сказал я, закуривая. – Мафия, наркотики, запугивание. Твои «вуду» – просто слухи. – Антон, ты не копаешь глубже! – его голос, как всегда, был полон энергии. – Проверь ещё раз. Я чувствую, там что-то есть. Я бросил трубку, чувствуя, как раздражение переливается через край. Но вечером я снова отправился к «Lafitte’s». На этот раз я заметил, как в переулке за баром происходит странная сделка: один из людей Лаврова передал свёрток какому-то парню в капюшоне. Я проследил за парнем, но он растворился в толпе. Ничего мистического – обычная торговля, скорее всего, наркотиками.***
На пятый день я понял: это тупик. Я провёл ещё одну ночь, наблюдая за Лавровым, но его действия были предсказуемы: встречи, сделки, телохранители. Я поговорил с ещё несколькими местными, включая уличного музыканта, который клялся, что видел «духов» у заброшенного дома. Его рассказы оказались смесью виски и фантазии. Символы, которые так вдохновили Арсения, оказались местным трендом – подростки рисовали их, вдохновлённые фильмами ужасов. Убийства? Жестокие, но без мистики. Полиция уже арестовала подозреваемого – одного из людей Лаврова, который действовал из личной мести. Я вернулся в номер после пятого дня бесплодного расследования, чувствуя, как усталость и разочарование сгущаются в груди. Пять дней впустую – Лавров оказался обычным мафиози, а мистические теории Арсения рассыпались, как карточный домик. Уставившись на фотографию Лаврова, приколотую к стене, я смял сигарету в кулаке, не зажигая её. Это был не просто провал – это был сигнал, что пора брать контроль в свои руки. В отражении окна мигала красная вывеска «VoodooInkTattoo», и что-то внутри потянуло меня туда. Может, это было желание отвлечься, или те символы всё ещё шевелились в подсознании. Я надел куртку и спустился вниз. В салоне было тихо, гудение тату-машинки разрезало воздух. Девушка с фиолетовыми волосами за прилавком кивнула, узнав меня с прошлого визита. Но моё внимание сразу переключилось на мужчину, сидящего в кресле. Он был... притягателен, как загадка, которую хочется разгадать. Его внешность напоминала того человека с фотографии, что я видел недавно – тёмные волосы, аккуратно уложенные, но с лёгкой небрежностью, подчёркивающей его таинственность. Глаза, глубокие и зелёные, как омуты, в которых можно утонуть, смотрели с какой-то проницательной теплотой. Кожа гладкая, с лёгкой щетиной, придающей ему мужественности, а светлая рубашка, слегка расстёгнутая у ворота, намекала на уверенность, скрывающую что-то большее под поверхностью. Но в нём было что-то большее, чем просто внешность – аура, которую я не мог объяснить, как будто он нёс в себе истории, о которых молчал. Татуировка на правом плече – синеволосая девушка с красными губами и яркими глазами – притягивала взгляд, её краски пульсировали, как живое пламя. Я заметил мелкие буквы под рисунком: «Never again» – фраза, выгравированная с такой резкостью, что она казалась не просто частью татуировки, а отражением какой-то внутренней борьбы. Это заинтриговало меня, добавляя загадочности его облику. – Сергей Шевелев, – представился он, заметив мой взгляд. Его голос был низким, с лёгким акцентом, который я не сразу распознал, но он звучал как музыка, пробуждающая любопытство. Я кивнул, ощущая, как что-то внутри меня откликается. Он смотрел на меня так, будто забыл, зачем пришёл. Его первоначальная цель – убрать эту татуировку, о чём он упомянул девушке у прилавка, – растворилась в воздухе, уступив место интересу. Его губы дрогнули в лёгкой улыбке, а глаза заблестели, как будто он увидел что-то, что давно искал. Я почувствовал лёгкий укол симпатии – не романтический, но какой-то тёплый, человеческий, как встреча двух душ, случайно пересекшихся в этом странном месте. – Хочу убрать эту штуку, – сказал он, указывая на татуировку, но его взгляд не отрывался от меня. – Она мне... не нравится. – Почему? – спросил я, не отрывая глаз от ярких красок синеволосой девушки и той зловещей надписи «Never again», которая, казалось, шептала что-то личное, скрытое. Он поморщился, будто воспоминание обожгло его. – Долгая история. Сколько будет стоить это убрать? – обратился он к девушке, но его внимание всё ещё было на мне. Девушка назвала цену, а я, поддавшись внезапному импульсу, спросил: – А сколько стоит набить такую же? Сергей резко повернулся ко мне, его взгляд стал серьёзным, почти настойчивым. – Не делай этого, – сказал он тихо, но с такой силой, что я невольно напрягся. – Поверь, ты не хочешь эту татуировку. Она... меняет людей. Его слова повисли в воздухе, и между нами пробежала искра – любопытство и что-то глубже. Он помолчал, затем слегка наклонился ко мне, его голос стал мягче. – Слушай, а давай с тобой где-нибудь выпьем чего покрепче? Есть тут недалеко один дешёвый, злачный бар – как раз по настроению. Отдохнём от всего этого. Я заколебался. Предложение было неожиданным, а место – не совсем моё, но его тон был искренним. Я вежливо отказался. – Спасибо, но не сегодня. Устал после долгого дня, – сказал я, стараясь не обидеть. Сергей кивнул, не настаивая, но с улыбкой протянул мне смятую салфетку с нацарапанным номером телефона. – Если передумаешь, звони. Буду рад компании, – сказал он, и его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно. Я кивнул, убрал салфетку в карман и вышел, ощущая, как его образ – и та надпись «Never again» – остаются в голове. Вернувшись обратно в номер, я узнал, что мой рейс перенесли на завтрашний вечер из-за плохой погоды. Погода в Новом Орлеане, как всегда, решила подкинуть сюрприз. Я вздохнул, бросив взгляд на смятую сигарету, когда телефон зазвонил. Это был Арсений. – Антон, ты где? – его голос был полон энтузиазма. – Нашёл что-нибудь новое? – Нет, – отрезал я. – Это всё пустая трата времени. Лавров – обычный мафиози, твои «вуду» – выдумки. – Ты всё хорошо проверил? – с ноткой скептицизма спросил Арсений. – Давай ещё раз... – Хватит, Арсений! – повысил я голос. – Я устал от твоих теорий. Рейс задержали, я застрял тут до завтра, и у меня сейчас должна быть важная встреча! – вырвалось у меня в порыве раздражения, и я тут же пожалел, что проболтался. – Встреча? – переспросил Арсений, его тон стал чуть мягче, с лёгкой ноткой удивления. – Это что, свидание? Его слова звучали скорее как любопытство, но я уловил едва заметную тень ревности, что меня смутило. Я решил не углубляться. – Может, и да, – буркнул я. – Я уже большой мальчик, сам разберусь. – И положил трубку, не давая ему возразить. Сидя в номере, я достал салфетку с номером Сергея. Раз уж я застрял, почему бы не согласиться? Это был не только способ убить время, но и шанс вырваться из-под влияния Арсения Попова. Я набрал номер, чувствуя, как внутри пробуждается что-то новое. Я чувствовал, что мне необходимо перезагрузиться, и хотя бы на один вечер перестать думать о работе.***
Я звонил Сергею, стоя у окна своего номера, где мигающая вывеска «VoodooInkTattoo» бросала красноватые отблески на потрёпанный линолеум. Длинные гудки тянулись, как влажный воздух Нового Орлеана, пока наконец не раздался его голос – низкий, с той же лёгкой хрипотцой, но с едва уловимой тревогой, которую я тут же отмёл. Показалось, наверное. – Антон? – в его тоне мелькнула искренняя радость, тут же сменившаяся привычным очарованием. – Не ожидал, что передумаешь так быстро. Рад тебя слышать. – Да, решил, что вечер стоит спасти, – ответил я, стараясь звучать небрежно, хотя внутри всё ещё бурлило раздражение от разговора с Арсением. – Где встречаемся? Сергей предложил новый бар – «приличное место с живой музыкой» на Шартр-стрит, где, по его словам, подавали лучший бурбон в городе. Я представил уютный джаз-клуб, с мягким светом и приглушёнными разговорами, и уже почти согласился, но что-то во мне – тот самый мальчишка, прятавший сигареты под матрасом, – захотел бунта. – Нет, давай в том, что ты предлагал ранее, – сказал я, чувствуя, как адреналин подогревает кровь. – Тот дешёвый, неприглядный. Кажется, он больше подходит под моё настроение. Сергей рассмеялся, и в его смехе была смесь удивления и одобрения. – Хорошо, бунтарь. Через час в «The Dungeon». Не заблудишься. Я повесил трубку, бросил взгляд на смятую пачку сигарет и решил оставить её на столе. Сегодня я хотел свободы, а не старых привычек.***
«The Dungeon» оказался ещё более мрачным, чем я помнил. Тусклый свет, запах застарелого пива и пота, низкие потолки, будто давящие на плечи. В углу кто-то наяривал на саксофоне, но мелодия тонула в гомоне голосов и звяканье стаканов. Я протиснулся к дальнему столику в углу, где тени были гуще, а любопытные взгляды не долетали. Сергей уже был там, в той же светлой рубашке, расстёгнутой у ворота, с бокалом чего-то тёмного в руке. Его зелёные глаза поймали мой взгляд, и он улыбнулся – той самой улыбкой, что обещала неприятности, но такие, от которых не хочется отказываться. – Антон, ты выглядишь, будто готов разнести этот город, – сказал он, отодвигая стул для меня. – Что стряслось? Я сел, заказал виски у пробегавшей мимо меня официантки и пожал плечами, стараясь скрыть, как сильно его присутствие меня цепляет. В нём было что-то магнетическое – не только в этих омутных глазах, но и в том, как он держался: уверенно, но с лёгкой настороженностью, будто знал больше, чем говорил. – Просто день паршивый, – начал я, и слова полились сами собой. Я рассказывал о детстве в Москве, о железной хватке отца, который видел во мне не сына, а проект. О переезде в Бостон, где я был чужаком, пытающимся доказать, что достоин своего места. О том, как сбегал из дома, расписывал стены подворотен, угонял лодки – всё, чтобы вырваться из-под контроля. Я не упомянул ФБР, не хотел пугать его значком и допросами, но про Арсения – точнее, про «человека, от контроля которого я устал» – вырвалось само собой. Сергей слушал, почти не прерывая, его глаза не отрывались от моих, и в них было что-то странное – смесь сочувствия и какого-то глубокого, почти животного внимания. Он вставлял редкие комментарии, короткие, но точные, как будто знал, что мне нужно не обсуждение, а просто быть услышанным. – Тяжело, когда кто-то решает за тебя, – сказал он однажды, крутя бокал в руках. – Я знаю, каково это. Я кивнул, чувствуя, как напряжение дня отступает. В этом обшарпанном баре, среди запаха виски и гула чужих голосов, я ощущал себя... дома. Не в том смысле, как уютный дом в Бостоне с библиотекой, а в том, где можно быть собой – без масок, без отчётов, без Арсения, вечно тянущего меня за собой. Сергей был здесь, напротив, и его молчаливое внимание было как якорь. Но я знал, и он знал, что этот вечер – не только про разговоры. Между нами искрило что-то большее, необъяснимое, но осязаемое. Мы оба понимали, к чему всё идёт: пыльный номер в «Crescent Moon Inn», страстные поцелуи, жаркие объятия, ночь, где не нужно слов. Но пока мы были здесь, и я говорил, выплёскивая всё, что накопилось за годы. Я увлёкся рассказом, жестикулируя, когда заметил, что рукав его рубашки задрался, обнажив криво намотанный бинт на плече. На ткани проступали пятна крови, свежие, тёмно-красные. Моё любопытство, проклятое любопытство агента, тут же вспыхнуло, заглушив всё остальное. – Что это у тебя? – спросил я, указывая на бинт. – Ты поранился? Сергей напрягся, его взгляд стал резче, но он быстро взял себя в руки, откинувшись на стуле с лёгкой улыбкой. – Да так, татуировка, – сказал он, пожав плечами. – Недавно набил, ещё не зажила. Иногда кровоточит, ничего страшного. Я нахмурился. Что-то в его тоне, в этой поспешной небрежности, насторожило меня. Я потянулся к бинту, движимый импульсом, который был сильнее здравого смысла. – Дай гляну, – сказал я, уже касаясь края повязки. – Я немного разбираюсь в медицине. Сергей среагировал молниеносно. Его рука перехватила моё запястье – крепко, почти болезненно, но тут же хватка ослабла. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, почти животное, прежде чем он снова надел маску спокойствия. – Не стоит, Антон, – сказал он тихо, но с такой силой, что я замер. – Поверь, тебе не нужно это видеть. Я отстранился, но любопытство уже пустило корни. Что он скрывает? Татуировка – это просто рисунок, или за ней что-то большее? Я вспомнил надпись «Never again», синеволосую девушку с яркими глазами, и что-то в груди сжалось. Это было не просто украшение – это была история, которую он не хотел рассказывать. – Покажи мне тату, – упрямо сказал я, повысив голос. – Или я начну думать, что ты скрываешь что-то посерьёзнее, чем неудачный рисунок. Сергей покачал головой, его губы сжались в тонкую линию. Он смотрел на меня, будто взвешивая, стоит ли мне доверять. Наконец, он выдохнул и сказал: – Хорошо. Я покажу. Но только если ты прямо сейчас набьёшь свою. – Его голос был твёрд, но в глазах мелькнула искра вызова. – Согласен? Я замер. Татуировка? Это было безумие. Я, Антон Шастун, агент ФБР, с татуировкой? Но в его взгляде было что-то, что подталкивало меня согласиться – не ради тату, а ради того, чтобы доказать себе, что я могу сделать шаг в неизвестность, без оглядки на Арсения, на отца, на правила. Я хотел острых ощущений, и вот они, прямо передо мной. – Идёт, – сказал я, чувствуя, как адреналин захлёстывает. – Пойдём в «VoodooInk». Прямо сейчас. Сергей улыбнулся, но в его улыбке было больше тревоги, чем радости. Он допил свой бокал, встал и кивнул в сторону выхода. – Тогда не будем терять времени, бунтарь. Мы вышли из бара, и влажный воздух Френч-Квартера обнял нас, как старый друг. Вывеска «VoodooInk» мигала через дорогу, и я чувствовал, как эта ночь становится чем-то большим, чем просто встреча. Это был мой ход в шахматной партии, и я был готов к последствиям – какими бы они ни были. Улицы Френч-Квартера тонули в душной ночи, и мигающая вывеска «VoodooInkTattoo» манила, как маяк в бурю. Мы с Сергеем пересекли дорогу, и я чувствовал, как пульс бьётся в висках – смесь адреналина, любопытства и того самого бунтарского зуда, который когда-то толкал меня угонять лодки и прятать сигареты от отца. Сергей шёл рядом, его шаги были уверенными, но я уловил лёгкую напряжённость в его плечах, будто он всё ещё сомневался, стоит ли мне показывать свою татуировку. Я не стал давить – пока. Что-то подсказывало, что эта ночь раскроет больше, чем я ожидал.***
В салоне было тихо, только гудение тату-машинки разрезало воздух, как далёкий рой насекомых. Девушка с фиолетовыми волосами, жуя жвачку, подняла взгляд от телефона и узнала нас. – Вернулись? – ухмыльнулась она, откладывая телефон. – Решили всё-таки набить что-то? – Он решил, – сказал Сергей, кивнув на меня, и в его зелёных глазах мелькнула искра вызова. – Я только зритель. Я бросил на него взгляд, пытаясь понять, что скрывается за этой маской спокойствия, но его улыбка была непроницаемой. Я повернулся к девушке, которую, как оказалось, звали Клэр, и сказал: – Хочу созвездие. На пояснице. Большое. Клэр приподняла бровь, но тут же достала альбом с эскизами. – Какое именно? – спросила она, листая страницы. – Орион? Большая Медведица? Что-то посложнее? Я задумался. Созвездие должно было быть моим – отражением того, кто я есть. Я всегда был человеком порядка, логики, но с тёмной, скрытой стороной, где жили бунт и жажда свободы. Мой выбор пал на Скорпиона – созвездие, которое ассоциировалось с тайной, интенсивностью и скрытой силой. Его изогнутая форма, с яркой звездой Антарес в сердце, казалась идеальной: дисциплина, но с жалом, готовым ужалить. – Скорпион, – сказал я твёрдо. – Хочу, чтобы оно тянулось через поясницу, с чёткими линиями, но без лишних деталей. Только звёзды и их связи. Клэр кивнула, быстро набросала эскиз и повела меня к креслу в углу. Сергей устроился на стуле рядом, скрестив руки, его взгляд был прикован ко мне, и я чувствовал, как он изучает каждое моё движение. Я снял рубашку, обнажив торс, и лёг на живот, ощущая холод старого потёртого кресла под кожей. Клэр нанесла на мою поясницу немного спирта, и я невольно напрягся – не от холода, а от предвкушения. Это было больше, чем татуировка. Это был мой вызов – себе, Арсению, всему, что пыталось держать меня в рамках. Когда игла коснулась кожи, я стиснул зубы. Боль была острой, как раскалённый нож, вгрызающийся в поясницу. Я знал, что поясница – чувствительное место, но не ожидал, что это будет так... интенсивно. Каждый укол иглы посылал волны жжения, которые расходились по телу, но вместе с болью пришло что-то ещё – странное, будоражащее чувство, как будто каждый укол пробуждал что-то глубоко внутри. Моя поясница, как оказалось, была эрогенной зоной, и это открытие накрыло меня, как прилив. Боль смешивалась с возбуждением, и я чувствовал, как кровь приливает к лицу, а дыхание становится тяжелее. Я повернул голову, чтобы отвлечься, и поймал взгляд Сергея. Его зелёные глаза, глубокие, как болотные омуты, следили за мной с почти хищным интересом. Он не отводил взгляд, и в его лице было что-то новое – смесь восхищения и чего-то тёмного, первобытного. Мои русые кудряшки, спутанные и влажные от пота, липли к шее, лоб покрылся испариной, а глаза – зелёные, как утренний лес – закатились от смеси боли и удовольствия. Я чувствовал, как слёзы жгут уголки глаз, но не от слабости, а от переизбытка ощущений. Игла Клэр продолжала своё дело, вырисовывая звёзды Скорпиона, и каждый укол был как нота в странной, мучительно-приятной симфонии. – Больно? – спросил Сергей, и его голос был ниже, чем обычно, с лёгкой хрипотцой, которая выдавала его собственное напряжение. – Терпимо, – выдохнул я, хотя внутри всё горело. Я не хотел показывать слабость, но моё тело говорило само за себя – дрожь в мышцах, тяжёлое дыхание, пальцы, вцепившиеся в края кресла. Клэр работала методично, её игла двигалась с точностью хирурга. Она то и дело останавливалась, чтобы вытереть кровь и чернила, и каждый раз, когда её пальцы касались моей кожи, я невольно вздрагивал. Поясница пылала, но это было не только болью – каждый укол будил во мне что-то дикое, как будто татуировка высвобождала ту часть меня, которую я годами держал под замком. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но образ Сергея – его внимательный взгляд, лёгкая улыбка, скрывающая что-то большее – не отпускал. – Выглядит чертовски круто, – сказала Клэр, отстраняясь, чтобы оценить работу. – Скорпион как живой. Ещё минут десять, и готово. Я кивнул, не в силах ответить. Боль и возбуждение сплелись в тугой узел, и я чувствовал, как моё тело предаёт меня, реагируя на каждое движение иглы. Сергей наклонился ближе, его локти упёрлись в колени, и я заметил, как его пальцы сжались, будто он сдерживал себя. Его взгляд скользил по моей пояснице, по свежим линиям татуировки, и я понял, что ему это нравится. Не просто нравится – это будило в нём желание, такое же острое, как моё собственное. Его глаза потемнели, и в них мелькнула искра, которая говорила: он хочет меня, прямо здесь и сейчас. Когда Клэр закончила, она нанесла мазь и заклеила татуировку плёнкой. Я медленно поднялся, чувствуя, как поясница пульсирует, а тело всё ещё дрожит от смеси эмоций. Я посмотрел на Сергея, и его улыбка – теперь уже откровенно хищная – сказала мне всё, что я хотел знать. – Чёрт, Антон, – сказал он, вставая. Его голос был хриплым, почти шёпотом. – Это... ты выглядишь как произведение искусства. Я усмехнулся, хотя сердце колотилось так, будто я пробежал марафон. Кровоточащий бинт на его плече, татуировка с надписью «Never again» – всё это отошло на второй план. Мы оба знали, что эта ночь не закончится в тату-салоне. – Пойдём ко мне, – сказал Сергей, и его тон не допускал возражений. – Мой дом недалеко. Там... уютнее, чем в твоём отеле. Я посмотрел на него, чувствуя, как последние сомнения растворяются в жаре этой ночи. Моя поясница горела, тело всё ещё вибрировало от процесса, и я хотел большего – не только разгадать его загадку, но и утонуть в том, что обещали его глаза. – Веди, – сказал я, и мы вышли из салона, оставив за спиной гудение машинки и любопытный взгляд Клэр. Улицы Френч-Квартера обняли нас своей влажной, пьянящей атмосферой, и я знал, что эта ночь станет моим ходом в шахматной партии – ходом, который изменит всё. Мы с Сергеем пробирались через душные улочки Френч-Квартера, где влажный воздух лип к коже, а неоновые вывески баров бросали разноцветные блики на потрескавшийся асфальт. Его дом оказался в нескольких кварталах от «VoodooInk» – обшарпанный трёхэтажный особняк с облупившейся штукатуркой и ржавыми решётками на окнах. Подъезд пах сыростью и застарелым табаком, а деревянная лестница скрипела так, будто жаловалась на каждый наш шаг. Сергей молчал, но его рука, ненароком касавшаяся моей, горела, как провод под напряжением. Я чувствовал, как пульс бьётся в висках, а свежая татуировка на пояснице всё ещё ныла, напоминая о моём бунте.***
Квартира Сергея на втором этаже встретила нас тусклым светом голой лампочки, болтающейся на проводе. Дверь скрипнула, открывая вид на тесное пространство, которое сложно было назвать домом. Это было больше похоже на логово – хаотичное, как разум заядлого холостяка, или, если копнуть глубже, убежище кого-то, кто привык скрываться. Потёртый диван с пятнами неизвестного происхождения, заваленный мятыми одеялами, стоял у стены. На полу – россыпь пустых пивных банок, окурков и старых газет с вырезанными заголовками. Единственный стол был завален странным хламом: ржавый нож, моток верёвки, пара свечей с оплавленным воском и записная книжка с вырванными страницами. На стене висело кривое зеркало, покрытое пылью, а рядом – выцветший плакат с изображением болот Луизианы. Запах в воздухе был тяжёлый, смесь плесени, дешёвого одеколона и чего-то едкого, что я не смог опознать. Это место кричало о запустении, но в Новом Орлеане, где каждый угол пропитан мистикой и упадком, квартира Сергея казалась почти родной. Я привык к зловещему колориту этого города – заброшенные дома, граффити с вуду-символами, бары, где шепчутся о проклятиях. Здесь всё было пропитано тревогой, и это место не стало исключением. Но что-то в этой квартире заставило моё сердце сжаться. Предчувствие – холодное, как лезвие, – шевельнулось в груди. Я заметил тени в углах, которые казались гуще, чем должны быть, и лёгкий сквозняк, хотя окна были закрыты. Мой взгляд зацепился за бинт на плече Сергея, проступивший сквозь рубашку, и надпись «Never again» всплыла в памяти, как предупреждение. Я покачал головой, отгоняя паранойю. Это Новый Орлеан, Антон. Здесь всё кажется зловещим. И всё же, что-то было не так. Сергей закрыл дверь, и в тот же момент его руки нашли меня. Он притянул меня к себе, и его губы – горячие, настойчивые – накрыли мои. Поцелуй был как удар тока: резкий, поглощающий, смывающий всё – тревогу, сомнения, мысли об Арсении и Лаврове. Я утонул в нём, хватаясь за его плечи, чувствуя, как его щетина царапает кожу. Но вдруг он отстранился, тяжело дыша, и я услышал, как он прошипел, едва слышно: – Заткнись. Его голова дёрнулась к правому плечу, будто он говорил не со мной, а с чем-то – или кем-то – на своей коже. С татуировкой. Я замер, но его взгляд, вернувшийся ко мне, был таким же тёмным и голодным, как до этого. Паранойя, Антон. Просто паранойя. Я проглотил ком в горле и не стал спрашивать. Сергей снова прильнул ко мне, и его поцелуй стал глубже, почти агрессивным. Его язык исследовал мой рот с жадностью, будто искал что-то, что я сам ещё не осознал. Его руки скользили по моей спине, цепкие и уверенные, то и дело возвращаясь к пояснице. Он надавливал на свежую татуировку – специально, я знал это. Каждый нажим посылал волну боли, смешанной с удовольствием, и я невольно выгибался, хватая ртом воздух. Это было крышесносно: каждый укол боли от татуировки отзывался жаром в венах, а его пальцы, словно змеи, искали, где ужалить сильнее. Он знал, что делает – каждое движение было рассчитанным. Он играл со мной, как кукловод со своей очередной марионеткой. И, чёрт возьми, мне это нравилось. Я хотел этого – этой дикости, этой свободы, этого момента, где не было ни ФБР, ни Арсения, ни моего отца. Только мы, в этой жуткой квартире, где тени шептались о чём-то, чего я пока не понимал. Сергей отстранился, тяжело дыша, и его зелёные глаза, тёмные, как болота Луизианы на плакате, впились в мои. В них горела смесь желания и чего-то дикого, почти хищного, но я не успел это осмыслить. Он толкнул меня к дивану, и я упал на мятые одеяла, пахнущие табаком и его одеколоном. Пружины скрипнули под моим весом, но этот звук утонул в шуме моего пульса, бившегося в висках. Моя поясница, всё ещё ноющая от свежей татуировки, отозвалась лёгкой болью, но она лишь подливала масла в огонь. Он навис надо мной, расстёгивая мою рубашку с медленной, почти мучительной точностью. Его пальцы скользили по моей груди, оставляя горячие следы, и каждый раз, когда они касались кожи, я невольно вздрагивал. Я потянулся к его рубашке, но он перехватил мои запястья, прижав их к дивану над головой. Его хватка была крепкой, но не грубой, и в этом было что-то завораживающее – контроль, который он брал, но с лёгкой тенью заботы. Я выгнулся, пытаясь сократить расстояние, между нами, и он улыбнулся – той самой улыбкой, что обещала неприятности, от которых не хочется отказываться. Его губы нашли мою шею, и я почувствовал, как его дыхание обжигает кожу. Поцелуи были медленными, но жадными, перемежаясь лёгкими укусами, от которых по телу пробегали мурашки. Он спускался ниже, к ключицам, к груди, и каждое его касание было как искра, разжигающая пожар. Мои руки запутались в его тёмных волосах, и я потянул его ближе, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с моим. В какой-то момент, я закрыл глаза, полностью отдаваясь своим чувствам. Когда я снова открыл их вместо Сергея надо мной был Арсений. Его тёмные, растрёпанные волосы падали на лоб, голубые глаза – бездонные, как звёздное небо – смотрели на меня с непривычной мягкостью. Это был он, мой напарник, мой хаос, мой вечный контролёр, но сейчас в его взгляде не было привычной властной искры. Он был здесь, подо мной, и, клянусь, я чувствовал, как его руки – не Сергея, а Арсения – дрожат, сдаваясь моему напору. Это было невозможно, но так реально: его дыхание, сбивчивое и горячее, его кожа, чуть шершавая от пота, его голос, шепчущий моё имя с той хрипотцой, которую я знал лучше, чем хотел признаться. – Антон, – выдохнул он, и это был не приказ, не вызов, а что-то уязвимое, почти умоляющее. Я замер, сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Арсений, который всегда был на шаг впереди, который вёл меня за собой в свои безумные авантюры, сейчас был моим. Я управлял им, и это чувство – пьянящее, как запретный плод – накрыло меня с головой. Я так этого хотел, втайне, в глубине души, где прятались мысли, которые я не смел озвучить. Хотел, чтобы он, наконец, ослабил свою хватку, чтобы позволил мне вести, хотя бы раз. Я прижался к нему ближе, мои губы нашли его шею, и я чувствовал, как он вздрагивает под моими касаниями. Мои руки скользили по его груди, по его рёбрам, и каждый мой жест был вызовом, триумфом. Он отвечал – неуверенно, но жадно, как будто впервые позволял себе быть не лидером, а просто человеком. Моя поясница пылала, татуировка пульсировала в такт с этим безумием, и я думал: надо было бояться своих тайных желаний. Они сбывались, здесь, в этом зловещем месте, где реальность и галлюцинация сплелись в тугой узел. Но затем его голос – нет, голос Сергея – ворвался в моё сознание, хриплый и резкий: – Антон, ты где? Я моргнул, и Арсений исчез. Передо мной снова был Сергей, его зелёные глаза, полные смеси удивления и желания, смотрели на меня с лёгкой тревогой. Его руки всё ещё сжимали мои бёдра, я снова задержал своё внимание на повязке, что закрывала собой загадочную надпись. Я тяжело дышал, пытаясь понять, что только что произошло. Галлюцинация? Новый Орлеан, с его мистикой и духами, играл со мной? Или это моё подсознание вытолкнуло наружу то, что я годами подавлял? – Всё... нормально, – выдавил я, хотя внутри всё ещё бурлило. Я притянул его для нового поцелуя, чтобы заглушить этот образ – Арсения, сдающегося мне, – но вкус Сергея на губах был другим, более резким, более земным. Его пальцы снова нашли мою татуировку, надавливая с той же рассчитанной силой, и я утонул в ощущениях, отталкивая видение прочь. Но где-то в глубине души я знал: этот момент с Арсением, пусть и ненастоящий, оставил след, как татуировка на коже. И я боялся – не города, не Сергея, а того, что мои желания, вырвавшись на свободу, могут утянуть меня туда, откуда нет возврата. Сергей знал, что делает. Его пальцы снова и снова находили мою поясницу. Он скользнул под ткань джинсов, и надавил на татуировку – ровно настолько, чтобы боль смешалась с удовольствием. Я выдохнул его имя, сдавленно, почти шёпотом, и это, кажется, подстегнуло его. Его руки двигались с уверенностью, исследуя моё тело, как карту, где каждый изгиб и каждая линия были важны. Он был как змея, скользящая под кожу, ища, где оставить след, но этот укус был желанным. Я отвечал ему тем же – мои пальцы пробежались по его спине, чувствуя напряжённые мышцы под тонкой тканью, и я потянул рубашку, обнажая его плечи. Бинт на его правом плече, пропитанный тёмными пятнами, мелькнул в тусклом свете, но я не дал себе зациклиться. Вместо этого я притянул его для нового поцелуя, глубокого и почти яростного, где не было места мыслям. Наши тела прижались ближе, и я почувствовал его жар, его желание, такое же острое, как моё. Диван скрипел под нами, но этот звук тонул в нашем дыхании, в шорохе одежды, в тихих стонах, которые я пытался подавить, но не мог. Его руки начали расстёгивать ремень на моих джинсах с той же неспешной уверенностью, и я почувствовал, как последние барьеры падают. Моя поясница пылала, татуировка пульсировала в такт с сердцем, и каждое его движение – каждый нажим, каждый поцелуй – усиливало это чувство. Я был на грани, балансируя между болью и наслаждением, и хотел, чтобы это длилось вечно. Сергей шепнул что-то неразборчивое, его голос был хриплым, почти звериным, и я не стал вслушиваться – всё, что имело значение, было здесь, в этом моменте. Мы двигались в едином ритме, теряя себя в этом вихре ощущений. Его кожа, горячая и чуть шершавая от щетины, касалась моей, и каждый контакт был как электрический разряд. Я чувствовал, как его пальцы сжимают мои бёдра, как его дыхание ломается, когда я отвечал на его касания. Это было не просто близость – это был вызов, освобождение, мой ход в шахматной партии, где я, наконец, был равным игроком. Когда всё закончилось, мы лежали, тяжело дыша, в спутанных одеялах, окружённые запахом пота и сырости. Его рука лениво скользила по моей спине, избегая татуировки, и я смотрел в потолок, где тени от лампочки качались, как призраки. Тревога, что шевелилась в груди раньше, вернулась, но я отмахнулся от неё. В этом месте всё кажется зловещим. А пока я был здесь, с Сергеем, пока я чувствовал жар чужого тела рядом – мне было проще успокоиться. Вскоре разложив все свои беспорядочные мысли по полочкам, я уснул, чувствуя на себе чужое умиротворяющее дыхание.***
Я проснулся от резкого солнечного луча, пробившегося сквозь щель в рваных занавесках. Голова гудела, как после затяжного допроса, а тело ныло, будто я всю ночь таскал мешки с уликами. Диван подо мной скрипнул, пружины впились в спину, а свежая татуировка на пояснице отозвалась тупой болью, напоминая о вчерашнем безумии. Я лежал, уставившись в потрескавшийся потолок, где тени от качающейся лампочки всё ещё рисовали призрачные узоры. Запах сырости, табака и дешёвого одеколона пропитал воздух, но Сергея рядом не было. Его тепло, его дыхание, его присутствие – всё исчезло, как мираж в болотах Луизианы. Я медленно сел, морщась от дискомфорта. На мне была длинная белая рубашка, мятая, с едва уловимым запахом того же одеколона, что витал в квартире. Она явно принадлежала не мне – рукава были чуть длиннее, а ткань, хоть и выцветшая, хранила следы чужого тела. Я провёл рукой по груди, пытаясь собрать мысли. Когда я успел её надеть? Вчерашняя ночь – поцелуи, жар, скрип дивана – была как лихорадочный сон, но эта рубашка, её грубая текстура под пальцами, была реальной. Слишком реальной. Я бросил взгляд на пол: мои джинсы, рубашка и ботинки валялись в куче у дивана, будто их содрали в спешке. Но где Сергей? Квартира была пуста. Тишина давила, нарушаемая только далёким гулом утреннего Френч-Квартера за окном. Я встал, чувствуя, как половицы скрипят под ногами, и обвёл взглядом комнату. Тот же хаос: пивные банки, окурки, ржавый нож на столе, записная книжка с вырванными страницами. Плакат с болотами висел на стене, а в кривом зеркале отражался я – растрёпанный, с тёмными кругами под глазами, в чужой рубашке, которая болталась на мне, как флаг капитуляции. Предчувствие – холодное, как лезвие, – шевельнулось в груди. Что-то было не так. Не просто отсутствие Сергея – что-то в самой квартире, в её воздухе, в тенях, которые, казалось, следили за мной. Я потянулся к телефону, лежавшему в кармане джинсов, и взглянул на экран. 8:00 утра. В Вашингтоне сейчас самый завал – утро в штаб-квартире ФБР, когда Арсений, как обычно, отключает свой мобильник, чтобы не отвлекаться на звонки. Я не знал, зачем мне вдруг понадобилось ему звонить. Может, это Новый Орлеан с его липкой атмосферой давил на нервы, а может, отсутствие Сергея и эта чужая рубашка на мне выбивали почву из-под ног. Но я чувствовал себя неуютно, как будто стоял на краю чего-то зловещего, и решил предупредить Арсения о своём местоположении. Просто на всякий случай. Я набрал номер штаб-квартиры, и после нескольких гудков ответил усталый голос оператора: – ФБР, Вашингтон. Чем могу помочь? – Это агент Шастун, – сказал я, стараясь звучать спокойно, хотя сердце колотилось быстрее обычного. – Мне нужен агент Попов. Срочно. Оператор замялся, я услышал шорох бумаг и приглушённые голоса на заднем плане. Дождаться Арсения я не успел – дверь квартиры скрипнула, и в комнату вошёл Сергей, держа две чашки кофе. Он поставил их на столик у дивана с улыбкой, но эта улыбка пугала – слишком натянутая, слишком резкая, как маска, скрывающая что-то тёмное. Его зелёные глаза, обычно глубокие и притягательные, теперь казались встревоженными, а движения – дёргаными, будто он сдерживал себя. Я замер, всё ещё прижимая телефон к уху, и оператор спросил: – Агент Шастун, вы ещё здесь? – Да, – выдавил я, не отрывая взгляда от Сергея. – Передайте Попову, что я... перезвоню позже. – Я сбросил вызов, чувствуя, как напряжение в комнате сгущается, словно перед грозой. – Доброе утро, бунтарь, – сказал Сергей, его голос был ниже обычного, с лёгкой хрипотцой, но в нём сквозила фальшь. Он кивнул на кофе. – Решил принести что-то нормальное, а не ту бурду из твоего отеля. Я кивнул, но внутри всё кричало, что нужно уйти. Его появление, эта улыбка, кровавое пятно на полу, которое я заметил раньше, – всё складывалось в тревожную мозаику. Я встал, поправляя чужую рубашку, которая всё ещё висела на мне, как напоминание о вчерашнем. – Пойду, умоюсь, – буркнул я, направляясь к ванной. На самом деле мне просто нужно было вырваться из этой комнаты, от его взгляда, от этой напряжённой атмосферы, которая давила, как низкие потолки «The Dungeon». Я чувствовал себя загнанным зверем, и мой инстинкт агента требовал пространства, чтобы собрать мысли. Я умылся холодной водой, мутной и пахнущей ржавчиной, в крохотной ванной с треснувшим зеркалом. Холод немного отрезвил, но тревога не отступала. Бинт на плече Сергея, его шёпот «Заткнись» вчера, и странное дёрганое поведение сегодня – всё это кружилось в голове, как обрывки нераскрытого дела. Я вытер лицо рукавом его рубашки, вдыхая запах одеколона, и направился обратно в гостиную. Но, не дойдя до двери, я замер. Из комнаты доносился голос Сергея – низкий, резкий, с ноткой раздражения. – Позовите спецагента Антона Шастуна, пожалуйста, – сказал он, и моё сердце ухнуло в пятки. Я прижался к стене, стараясь дышать тише. Он звонил в штаб-квартиру ФБР. Он знал, что я федеральный агент. Но как? Я не упоминал о своей работе, не показывал значок, не давал ни малейшего намёка. Единственное объяснение – он проверил мой звонок. Может, видел, как я набирал номер, или у него были связи, которые я недооценил. Мой разум заработал на полную, выстраивая цепочку: Сергей, его татуировка, кровь на полу, его странное поведение. Это не случайность. Я вляпался, и вляпался глубоко. Я бесшумно отступил обратно в ванную, закрыв дверь на защёлку. Сердце колотилось, татуировка на пояснице пульсировала, как предупреждение. Я открыл кран, чтобы заглушить звуки, и начал осматривать ванную в поисках чего-то полезного. Ржавая бритва на полке – не бог весть что, но я сунул её передний карман рубашки. Нужно было выбираться. Я вернулся в гостиную, стараясь выглядеть расслабленным, хотя внутри всё кипело. Сергей стоял у окна, телефон всё ещё был прижат к его уху. Он обернулся, заметив меня, и его улыбка – натянутая, фальшивая – вернулась. – Всё в порядке, бунтарь? – спросил он, убирая телефон в карман. Его голос был слишком ровным, слишком контролируемым. – Да, – ответил я, заставляя себя улыбнуться. – Просто устал. Думаю, мне пора в отель. Дела, знаешь. Его глаза сузились, и он шагнул ко мне, сбивая с толку своей скоростью. Я понял, что разговор окончен, ещё до того, как его кулак метнулся к моему лицу. Инстинкты агента сработали: я уклонился, перехватил его запястье и вывернул руку, используя его же импульс против него. Но Сергей был не новичком – он вырвался, с неожиданной силой толкнув меня к стене. Началась разборка, и я сразу понял: его цель – убить меня. Годы спецподготовки в ФБР не прошли даром. Я блокировал его удары, отвечая резкими выпадами, целясь в уязвимые точки – колени, рёбра, горло. Квартира превратилась в поле боя: пивные банки разлетались, столик с кофе опрокинулся, ржавый нож звякнул, упав на пол. Я выбил из его руки что-то металлическое и прижал его к дивану, но в какой-то момент потерял бдительность. Моя татуировка вспыхнула болью, отвлекая меня на долю секунды, и этого хватило. Сергей ударил меня локтем в висок, и мир взорвался белыми искрами. Я очнулся от удушливого запаха пыли и плесени, чувствуя, как что-то тяжёлое сдавливает грудь. Мои руки и ноги были стянуты, а тело – завёрнуто в старый, колючий ковёр, пропитанный сыростью. Голова раскалывалась, во рту был привкус крови. Я попытался пошевелиться, но Сергей крепко держал ковёр в руках. Сквозь щели в ткани пробивался тусклый свет, и я услышал шаги – тяжёлые, уверенные. Сергей нёс меня куда-то, его дыхание было прерывистым, но не от усталости, а от мрачного возбуждения. Лестница скрипела, и я понял, что мы спускаемся в подвал. Холодный воздух ударил в лицо, когда он развернул ковёр, и я рухнул на бетонный пол. Подвал был тёмным, сырым, с низким потолком. В углу стояла огромная старая печь, её ржавые дверцы были приоткрыты, а внутри потрескивал огонь. Сергей стоял надо мной, его зелёные глаза горели безумным огнём, а в руке он держал канистру с бензином. – Ты слишком любопытный, Антон, – сказал он, его голос был низким, почти рычащим. – Я предупреждал, что татуировка меняет людей. Но ты не послушал. Я попытался выиграть время, пока мои пальцы нащупывали бритву в кармане рубашки. Она всё ещё была там, но добраться до неё, связанными руками, было почти невозможно. – О чём ты, Сергей? – спросил я, стараясь звучать спокойно. – Что за чертовщина с твоей татуировкой? Он рассмеялся, но смех был резким, как треск ломающегося дерева. – Она ревнивая, – сказал он, наклоняясь ближе. Его плечо, где был бинт, теперь было открыто, и я увидел тёмную кожу, будто чернила просачивались наружу. – Она не хочет, чтобы я был с кем-то ещё. Он отвернулся, чтобы открыть канистру, и я рванулся, игнорируя боль, начав резать верёвки бритвой. Но Сергей обернулся слишком быстро, бросившись на меня с нечеловеческой скоростью. Мы сцепились, катаясь по полу, пока канистра не опрокинулась, и запах бензина не заполнил подвал. Печь гудела, её жар обжигал, и в этом хаосе искра из дверцы попала на плечо Сергея. Огонь вспыхнул мгновенно, охватив его рубашку, а затем сосредоточился на татуировке – синеволосая женщина и надпись «Never again» полыхали, словно пропитанные горючим. Сергей закричал, его голос смешался с нечеловеческим воем. Я очнулся от оцепенения, понимая, что подвал вот-вот станет крематорием. Мой взгляд метнулся по углам, и я заметил старый огнетушитель среди хлама. Сорвав остатки верёвок, я схватил баллон, и пена с шипением залила Сергея, гася огонь на его плече. Он рухнул на колени, тяжело дыша, а я держал огнетушитель наготове. Когда дым рассеялся, его татуировка исчезла – кожа была обожжена, покрыта волдырями, но ни женщины, ни надписи не осталось. Только уродливый ожог. Сергей смотрел на своё плечо, его выражение лица было наполнено смесью шока и облегчения. – Всё дело было в ней, – выдохнул он, повторяя, как мантру. – Она приказывала мне убивать. Она... не отпускала. Я не стал спрашивать, кто «она». Вместо этого я сказал: – Руки за голову, Сергей. Ты задержан. Он не сопротивлялся. Я стянул его запястья верёвкой и вытащил из подвала. На улице я вызвал полицию, и сержант Жан Дюбуа забрал его в участок. Я вернулся в «Crescent Moon Inn», забрал портфель и связался с Арсением. Через шесть часов он был в Новом Орлеане с командой ФБР. Его голубые глаза сканировали меня, но я отмахнулся от его вопросов и повёл команду в квартиру Сергея.***
В подвале мы нашли труп молодой девушки, завёрнутый в брезент. Её звали Лиза, и она была бывшей любовницей Сергея. На её теле были ожоги и следы удушения. На допросе Сергей заговорил, и его слова были как лихорадочный бред. Он признался, что татуировка – синеволосая женщина – разговаривала с ним. Голос в его голове, ясный и настойчивый, был ревнивым, одержимым, приказывал убивать всех, с кем у него была сексуальная связь. – Она шептала, когда я был с тобой, Антон, – сказал он, глядя мне в глаза. – Когда я тебя целовал, она сказала: «Если ты его поцелуешь, ему крышка». Я не хотел... я пытался остановиться. Он рассказал, как пытался заглушить её голос, прижигая сигарету об изображение рта девушки на татуировке – отсюда и кровь на бинте. Но голос не умолкал, и он поддавался. Лиза стала его жертвой, потому что татуировка не терпела конкуренции. Арсений, сидевший рядом, записывал каждое слово. Мы отправили образцы чернил из «Voodoo Ink» на анализ, и результаты шокировали. В чернилах, которыми набили наши татуировки, содержалось мощное психоактивное вещество, вызывающее галлюцинации и паранойю. Оно проникало через кожу, усиливаясь при стрессе или физическом контакте. Клэр, мастер салона, оказалась замешана в поставке чернил, хотя утверждала, что не знала об их свойствах. Поставщик, подпольный химик из Батон-Руж, был объявлен в розыск. Я вспомнил, как моя татуировка Скорпиона пульсировала, и понял, что сам был на грани. Вещество играло с моим разумом, но я не поддался, в отличие от Сергея, чья психика, надломленная после разрыва с Лизой, рухнула под воздействием галлюцинаций. Его отправили на психиатрическую экспертизу, а дело передали в отдел по борьбе с наркотиками.***
В самолёте в Вашингтон Арсений, откинувшись в кресле, посмотрел на меня с лукавой улыбкой. – Слушай, Антон, ты что-нибудь видел под действием этих чернил? – спросил он, прищурившись. – Ну, там, видения, голоса? Я напрягся, вспомнив тот момент во время близости с Сергеем, когда в голове вспыхнул образ Арсения – его голубые глаза, уязвимый шёпот, такой реальный, что я почти поверил. Но я только покачал головой, отводя взгляд. – Ничего, – буркнул я. – И, Арсений, хватит называть меня «бунтарь». Серьёзно, завязывай. Он рассмеялся, но в его смехе было что-то тёплое, родное, успокаивающие. Я отвернулся к иллюминатору, чувствуя, как татуировка на пояснице всё ещё слегка ноет. Скорпион был моим символом, но теперь он напоминал о не очень приятном жизненном опыте.***
Вернувшись в Вашингтон, я шагнул в офис ФБР с лёгким трепетом. После Нового Орлеана мне казалось, что всё здесь будет чужим, но, к моему удивлению, мой старый стол снова стоял на месте. Начальство решило, что я заслужил его возвращение. На столе красовался небольшой букет ромашек – простых, но ярких, – а рядом лежала записка, написанная размашистым почерком Арсения: «Добро пожаловать обратно, твой стол скучал по тебе, надеюсь, ты по нему тоже. Не благодари, цветы я с парковки стащил». Я замер, глядя на записку, и почувствовал, как растерянность накрывает с головой. Арсений, стоявший в дверях, заметил мой взгляд и подошёл ближе, его улыбка смягчилась. – Эй, ты чего? – сказал он, хлопнув меня по плечу. – Я говорил с местными в Новом Орлеане. Дело Лаврова оказалось просто мафиозными разборками, ничего больше. Но ты, Антон, раскопал такое дело с этими чернилами... Чёрт, это было странно, но ты справился. Молодец. Я улыбнулся, чувствуя, как его слова снимают часть груза с плеч. Арсений умел поддержать, даже если его подколки иногда выводили из себя. Я кивнул, но в голове уже созрело решение: больше никогда не задерживаться в чужих городах так надолго без напарника. Слишком опасно, слишком непредсказуемо. Я посмотрел на ромашки, на записку, на Арсения, который всё ещё стоял рядом, и понял, что с ним рядом я, возможно, не так уж и одинок. Пусть лучше контролирует. Больше никогда я не буду думать о том, чтобы покинуть этот отдел – Больше Никогда.
