Секрет моего начальника

Глава 13 Холод просочился сквозь сон тонкими иглами. Вздрогнув, Лёня инстинктивно съёжился. Вспомнились ледышки-пальцы на рёбрах, от которых тело выгибалось в немом протесте... и предательски отзывалось мурашками. Лёня резко открыл глаза. Темнота. Лишь тусклая полоса света из-под штор. Гулкая тишина. Ни дыхания, ни шагов. Только бешеный стук собственного сердца в горле. Один. Холод... исходил не от призрачных рук. Он шёл от шелковистого одеяла, плотно укутавшего его до подбородка. Укрылся сам? Обрывки памяти пронзили сознание: ледяное дыхание на шее... собственный стон... отражение в зеркале – жалкое, с мокрыми губами... Сел, одеяло сползло. Воздух в номере был прохладным, но не ледяным. Натянул валявшуюся рядом футболку. Знакомый безлично-сладковатый запах отеля витал в пространстве. Горло пересохло, будто наглотался пепла. Спустив ноги с кровати, босые ступни коснулись теплого пола. Прошёл в ванную, щурясь от яркого света. На краю безупречной раковины, рядом с мылом, стоял маленький стеклянный бутылёк. Внутри – густая, темно-рубиновая жидкость. Насыщенная, почти чёрная в тени, но вспыхивающая алым под лампой. Кровь. Ни записки, ни объяснений. Просто оставлено. Жажда сжала горло сильнее. Налил в дрожащие ладони воды. Пил жадно – сухость не уходила. Взгляд прилипал к рубиновому свету в стекле. С усилием поднял глаза к зеркалу. Оно отражало всё: растрёпанные волосы... синяки под глазами... глубокие тени... мертвенную бледность с неровным румянцем на щеках. Глаза – расширенные зрачки, полные усталости, стыда и немого вопроса. Воротник футболки сполз, открывая шею. И там – аккуратные, почти затянувшиеся следы укусов. Правда. Вся. Осквернённая и сломанная. Ярость. Горячая, белая волна. Смыла стыд и страх. Вырвалась из самой глубины. Кулак сжался сам. Не думая, взвился и с рёвом, в котором смешались ярость и отчаяние, врезал в стекло. Звук оглушил. Не треск – взрыв. Мириады осколков, острых как бритвы, брызнули во все стороны: в раковину, на кафель. Замер, тяжело дыша, сжимая окровавленный кулак. Смотрел на руины зеркала. На своё отражение, разбитое на десятки кривых, искаженных фрагментов. — Что я наделал? — пронеслось ледяной волной сквозь ярость. Страх. Не перед осколками. Перед силой удара. Нечеловеческой. Первая мысль, яркая, детская, почти наивная: Надо рассказать Антону. Рванул в номер, спотыкаясь о ковёр. Телефон! Шаря руками по смятым простыням, нащупал холодный пластик. Экран вспыхнул. Ни пропущенных, ни сообщений. Только время. Нажал вызов. Сердце колотилось, заглушая гудки. Щелчок. — Алло? — Голос Антона. Сонный? Приглушённый и натянутый. — Ты где? — хрипло вырвалось. — Я сейчас немного занят... — Короткая пауза. Шорох. — Я... уехал ночью. — Зачем? — Не злость. Усталое, глухое недоумение. Почему оставил одного? Молчание затянулось. — Не думал, что ты... захочешь меня видеть утром... — Голос упал до шёпота, стал глухим. — ...Я бы не хотел. — Я разбил зеркало. — Выпалил, голос предательски дрожал. — То огромное?! — Реакция мгновенная, громкая. Шок. Инстинктивно отдернул трубку. — Нет... В ванной... — Горечь сдавила горло. — ...И я хочу домой. — За тобой заехать? — Резко, но уже без прежней скованности. — Да. — Хорошо. Через час буду. — Щелчок. Ровно через час – твёрдый стук в дверь. На пороге стоял Антон. Рядом – менеджер в безупречном костюме и горничная с уборочной тележкой. Взгляд Антона мгновенно скользнул по Лёне – острый, сканирующий. И тут же резко отвел в сторону. — Здесь, — отрывисто кивнул менеджеру, упорно избегая Лёниного взгляда. — Гость... плохо себя почувствовал. Оступился. — Сухо, без деталей. Его слова прозвучали сухо, но взгляд был тяжёлым, гипнотическим. Менеджер молча кивнул, глаза на мгновение остекленели. Антон шагнул к ванной, бросил взгляд на осколки... и застыл, увидев рубиновый бутылёк. Лицо стало замкнутым. — Добавьте ущерб к счёту, — сказал он менеджеру, и его рука на мгновение мелькнула у кармана Лёни. Холодное стекло впилось в ладонь и мгновенно исчезло в кармане джинс. Украдкой. Лишь на долю секунды. — Разберёмся, — нейтрально кивнул менеджер. Они молча спустились к машине. Антон открыл пассажирскую дверь, сам сел за руль. Завёл мотор. Движения резкие, с подёргиванием. Смотрел вперёд, пальцы нервно стучали по рулю. Гнетущая тишина в салоне резала, как тупой нож. — Здравствуйте! — раздалось с заднего сиденья. Дёня вздрогнул всем телом, резко обернувшись. Анжелика. Сидела, весело болтая ножками, держась за спинку кресла. Пылающие рыжие косички, россыпь веснушек, огромные глаза-блюдца. — Вы с нами поедите выбирать мне платье? — сияя во весь рот, спросила она. Антон застыл, превратившись в ледяную статую. Пальцы так впились в руль, что кожа на костяшках побелела. — Анжелика?! — его голос прозвучал тихо, но в салоне будто выросли сталактиты. — Я же просил... — Резко замолчал. Челюсти сжались до хруста. — Просил сидеть молча. — Глаза метнулись к Лёне. Голова судорожно дернулась вперед. — Пристегнись! — сказал глухо, уставившись в лобовое стекло. Мурашки ледяными иглами пробежали по спине. Шатен узнал этот испуг. Тот самый, что сковал минуту назад. Они оба оказались в ловушке. Разбитое зеркало, кровь, кошмар – и вдруг живая, солнечная правда его «другой» жизни. Невинная. Совершенно слепая к ледяному ужасу, сковавшему двух взрослых впереди. Анжелика звонко щелкнула замком. — Я пристегнулась, пап! — Тут же повернулась к Лёне, уставившись ожидающе — Ну? Поедете с нами? Антон глухо, как стон, вздохнул, рванул рычаг. Машина дёрнулась с места. — Нет! — резко бросил через плечо, слишком громко. — Просто подбросим до дома! — До дома?! — Анжелика оживилась куда больше, чем при платье. — А мы зайдём в гости? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!.. — затараторила она. — Спроси у Лёни, — отрезал Антон, не шевельнувшись. — Это его квартира. Тишина натянулась на мгновение. Анжелика тут же повернулась, сияя: — Можно? — Зачем? — спросил Лёня, не отрывая холодного взгляда от медленно розовеющих щек Антона. — Ну как же! — девочка радостно развела ручками, изображая нечто огромное. — Папа рассказывал, что у вас дома живет огромный кот! — Да-а... — протянул Лёня, всё ещё впиваясь взглядом в вампира. Затем медленно, как на шарнирах, повернулся к сияющей Анжелике. — А что ещё... — голос стал тише, но отчетливей, — интересного тебе папа рассказывал? — О! — девочка всплеснула руками. — Он говорил, что кота очень смешно зовут! Как шоколадный торт! Потому что он большой и коричневый... — Надула губки. — Правда, точное имя забыла... — Брауни, — тихо, словно выдох, подсказал Лёня. — Да, точно! — Анжелика захлопала в ладоши, заливаясь смехом. — Я тоже хочу котика, но у папы сильная аллергия... — Правда? — Лёня медленно перевёл ледяной взгляд на Антона, вжавшегося в сиденье. — Как... неожиданно. Папа никогда не упоминал про свою аллергию. — Голос стал гладким, как лезвие. — И уж точно не видел, чтобы ему хоть капельку дурно становилось рядом с Брауни. — Название прозвучало как удар. — Неужели излечился, Антон? — А можно вылечиться? — Анжелика привстала, ухватившись за подголовник. — Тогда мы заведём кота? — Не... нет, — Антон выдавил сквозь стиснутые зубы, будто выдирая слова. Резко, с надрывом кашлянул в кулак. — Но... но у Лёни же живёт Брауни! И ничего страшного! — не унималась девочка, тыча пальчиком в шатена. — Он же только что подтвердил – ты нормально себя чувствуешь! — Я сказал, — прорычал Антон, съёжившись. — Аллергия... хроническая. — Какая досада, — Лёня сладко улыбнулся Анжелике, будто делясь секретом. — А я-то надеялся... Может, тебе просто кота особой породы? Вот сфинксы, лысые. Шерсти – ноль и никакой аллергии. — Точно! — Анжелика подпрыгнула на сиденье. — Пап, слышишь? Без шерсти! Он будет... — НЕТ! — Голос Антона взорвался, оглушительный, срывающийся. — Никаких котов! Ни лысых, ни пушистых, ни... — Сглотнул ком, сжав руль до хруста и продолжил тише. — ...никаких! Всё! — Дыхание его стало хриплым, рваным. — И хватит! Чего вы оба зациклились: кот да кот?! Больше говорить не о чем, что ли?! — О-о-о... — Лёня протянул с ледяной, тонкой усмешкой, — конечно есть. — Нарочито медленно повернулся к Анжелике. — Ну что, про платье расскажешь? Какое хочешь? — Школа нам костюмированный бал на Хэллоуин устраивает! — Анжелика тут же оживилась, отбросив кошачью тему. — Я буду Красной Шапочкой! — Очаровательно. — вежливо кивнул Лёня. — Да! А папа согласился быть Серым Волком! — выпалила Анжелика, сияя от гордости. Шея Лёни скрипнула, как несмазанный механизм. Взгляд скользнул вниз – к побелевшим до синевы костяшкам пальцев, впившихся в руль. — Надеюсь, — мягко спросил он Анжелике, не отрывая глаз от пальцев вампира, — намордник и прочный ошейник входят в комплект костюма? — Зачем? — Анжелика сморщила носик, искренне не понимая. — Знаешь, — пояснил Лёня, едва заметно кивнув в сторону водителя, — злобных кусачих псов... всегда держат на цепи. А то ведь ненароком... цапнет кого не надо. Сзади раздался сдавленный смешок – Анжелика прикрыла рот ладошкой: — Волки... они и правда злые иногда... Внезапно послышался сухой оглушительный хруст. Пластиковая оплетка руля треснула в его мертвой хватке, словно яичная скорлупа. Не крик, не удар – слепое, неотвратимое разрушение. Острые осколки мелким, колючим крошевом осыпались вампиру на колени. Рефлекторно рванул головой, впился взглядом в зеркало заднего вида. Прямо на дочь. На долю мгновения – в глубине его зрачков – вспыхнуло нечто нечеловеческое: как открытая рана и погасло. Оставив лишь бездонную ледяную пустоту и мертвенную, восковую бледность. Губы сжались в тонкую, белую, безжизненную черту. — Пап?.. — обеспокоенно раздалось сзади. Машина резко дёрнулась и замерла у до боли знакомого подъезда. Тишина. Гробовая, давящая. Нарушаемая лишь хриплым, прерывистым дыханием Антона. Лёня молча скользнул взглядом по трещинам на руле. Как удачно... завершилась наша семейная поездочка, — горько и цинично сверкнуло в сознании. — Приехали, — выдавил Антон. Голос – абсолютно плоский, безжизненный, как отточенная сталь. Упорно не смотрел ни на кого, уставившись в пустую точку над искореженным рулём. Пальцы, белые как мел, всё ещё впивались в покорёженный пластик. Резкий хлопок – Лёня захлопнул дверь машины. Глухой удар отдался эхом в промозглом осеннем воздухе. Сделал несколько медленных шагов к подъезду. Сухой хруст гравия под подошвами. Остановился. Медленно обернулся... Машина всё ещё стояла, глухо урча. За стеклом пассажирской двери смутно угадывалась сгорбленная фигура Антона. Упрямо не смотрел в его сторону. Вообще. Весь фокус, весь остаток внимания, был прикован к заднему сиденью. Там, в глубине полумрака, виднелся радостный силуэт Анжелики, склонившийся вперед. Она оживлённо говорила – губы складывались в слова, руки взлетали в экспрессивных жестах. Но ни единого звука не просачивалось наружу, только тяжёлый, низкий рокот двигателя, натужно работающего за стеклом. В ответ на этот немой детский монолог Антон лишь коротко кивнул. Затем его голова резко дернулась вперёд – будто на невидимой нити. Взгляд впился в полосу асфальта за лобовым стеклом, словно пригвожденный. Рука – резкий, автоматический бросок – дёрнула рычаг передач. Машина двинулась с места, тяжело набирая обороты. Растворилась в серой мгле улицы, не оставив ничего. Кроме тёмных, быстро тающих следов резины на асфальте... ...и ледяного чувства отрезанности, въевшегося в самое нутро. Дома его, как преданный часовой, встретил кот. Требовательно мявкнув, Брауни тут же метнулся к кухне, подёргивая хвостом трубой. Покормить... Лёня на автопилоте насыпал корм в миску, рухнул на кухонный стул. Безучастно смотрел, как кот хрумкает гранулами. Мысли пустошливо гудели. Пальцы сами полезли в карман джинс, вытаскивая крошечный стеклянный цилиндр с рубиновым сердцем внутри. Горло снова сжала сухая спазма. Песок. Пепел. Сжал обжигающе холодное стекло в кулаке, впиваясь взглядом в темно-алый светлячок. Нет. Этой цирковой демонстрации силы в отеле – с зеркалом, с кровью – хватило с лихвой. Резко швырнул бутылёк в глубь кухонного шкафа, за банки с забытыми припасами. Дверцу захлопнул с таким грохотом, что кот вздрогнул и прижал уши. Работа стала изощренной камерой пыток. Не жаждой встречи – страхом её возможности. Каждый шаг по безликому корпоративному лабиринту был игрой в прятки с призраком. Лёня, ощутив ледяную волну, поднимал взгляд – и неизменно ловил спину Антона. Или его резко отворачивающийся профиль – уже ныряющий в ближайший дверной проем, словно там ждал срочный апокалипсис. Внезапный рывок к кулеру. Отчаянный прыжок в зияющую пасть лифта. Напряженное изучение пожелтевшего объявления о пожарной безопасности. Всегда – за мгновение до пересечения взглядов. Ни звука. Ни жеста. Только спица, вонзаемая в колесо любого возможного контакта. Но истинный ад – комната отдыха. Антон стоял у минихолодильника привычно медленно потягивая кровь из коробки с трубочкой. Но стоило Лёне сделать шаг внутрь... Вампир вскидывался с неестественной, кошачьей резкостью. Взгляд прилипал к трещинке на линолеуме у его кед. И он проносился мимо, буквально втискивая свое тело в щель между Лёней и дверным косяком. Без дыхания. Без касания. Без взгляда. Точный, быстрый, беззвучный – как призрак, растворяющийся в серости коридора. Оставляя лишь горьковатый шлейф одеколона... ...и ощущение ледяной, выжженной пустоты в том месте, где только что стояло живое напоминание о боли. Вернее, не-живое. Белая ярость захлестнула. Резко развернулся и направился прямым курсом к кабинету Антона. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы подчеркнуть запрет. Распахнул её ударом ладони и шагнул в ледяное нутро кабинета. Блондин стоял у стола, спиной – напряжённый, как сжатая пружина. Каждая мышца на его спине застыла в неестественном рельефе под рубашкой, будто он замер на грани взрыва. — Антон! — вырвалось хрипло, пока делал шаг вглубь. Вампир вздрогнул всем телом – мелкой, прерывистой дрожью, как от разряда. Резко, почти сломав шею, обернулся. Глаза – огромные, зрачки расширенные – мелькнули на долю секунды. И тут же прилипли к серому линолеуму возле кед Лёни. Не к лицу. Не к телу. К полу. — У меня... срочная встреча... — голос сорвался на писке, судорожно сглотнул, — ...с директором. — Бросился к выходу не по прямой – широкой, нелепой дугой, огибая Лёню с дистанцией в метр, словно объезжая раскалённую лаву. Движения – дёрганые, угловатые, лишённые всякой хищной грации, лишь животный страх. — Стой! — Лёня инстинктивно шагнул наперерез, рука рефлекторно протянулась. Но Антон был быстрее. Метнулся в коридор, закрывая за собой дверь с оглушительным хлопком. Лёня остался стоять в полуметре от холодного, захлопнувшегося полотна. Рефлекторно схватился за металлическую ручку, толкнул. Дверь с жалким скрипом поддалась на сантиметр – и намертво упёрлась, как в гранитную скалу. — Открой сейчас же! — вжал плечо в дерево, толкнул изо всех сил. Массивная дверь дрогнула, но не поддалась. Снаружи явственно слышалось дыхание и скрип подошв о линолеум. Антон упирался всем весом, пригвоздив себя к двери. — Ты меня ЗАПЕР! — голос сорвался на крик, полный неверия и ярости. — А ТЫ ВОРВАЛСЯ! — крик прозвучал в ответ. — В МОЙ КАБИНЕТ! БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ! Я ИМЕЮ ПОЛНОЕ ПРАВО! — Запирать меня? — с размаху стукнул кулаком по двери. Полотно глухо задребезжало. — Не ломай дверь! — донеслось из-за преграды, голос трясся от напряжения, — Я директору нажалуюсь, что ты казённое имущество гробишь! — Директору? — возмущение достигло предела, — Тебе сколько лет? Ведёшь себя как ребёнок! — Нормально я себя веду! — прозвучало с детским упрямством. — Ага, расскажешь! — снова бросил вес на дверь. Безрезультатно. — И вообще я просил – держи свои руки при себе! — А я и не притрагивался! — То-то ты меня всего облапал, как тряпку! — злость нахлынула с новой силой, вылившись в очередной удар по дребезжащему полотну. — Ты съезжал! — голос Антона стал выше, — Что мне надо было позволить тебе на пол улечься? — Может, и надо было... — голос внезапно стал низким, с горькой, ядовитой усмешкой. — И никаких больше зеркал, ты меня слышишь!? — Кулак в который раз глухо стукнул по дереву. Тишина за дверью стала звенящей, неестественной. «Он что, сбежал?» — язвительно сверкнуло в сознании. — Согласен... — голос вампира пробился сквозь дерево, приглушенный, сдавленный, — ...зеркало было... — длинная, тягучая пауза, — ...слишком. Н-Но клянусь, я сам не знал о нём. П-правда! Я просто попросил номер с удобной кроватью... я не хотел... — И никаких отелей. — отрубил коротко, как гильотина, перебивая сбивчивые оправдания блондина. Дверь едва заметно дрогнула, приоткрывшись. Мертвенно-бледные пальцы Антона впились в торец двери снаружи, суставы побелели от напряжения, будто он удерживал не дверь, а сдерживал взрыв. Взгляд – быстрый, как укол иглы – скользнул через щель по Лёне и снова приковался к пыльной точке на полу внутри кабинета, у самых носков кед. — У меня дома нельзя... — произнёс глухо из-за двери. — Там... Анжелика. — Голос оборвался, съёжившись до шёпота. — Я не могу... чтобы она... — Не договорил. Картина висела в воздухе даже через дверь: ребёнок, наткнувшийся на отца и Лёню в гостиной. Ужас Антона был осязаем даже сквозь дерево. Молчал. Ярость отступала, оставляя едкую горечь... и холодное, почти садистское удовлетворение при виде этих белых, цепких пальцев, вцепившихся в дверь снаружи. Вампир боялся. — ...у меня дома, — произнес чётко, глядя прямо в щель, где маячил срезанный профиль Антона. — Если уж мне и предстоит просыпаться в отвратительном состоянии, то уж лучше я буду делать это дома, чем хер пойми где. В своей постели. — ...Хорошо... — донеслось из-за двери, глухо, как эхо из колодца. — И на этих выходных я буду занят. — подчеркнуто отчеканил. Вика. В этот раз он не забудет про неё. — В пятницу? — Голос Антона внезапно стал отчётливее, ближе – будто он приник к щели. Взгляд – быстрый, сканирующий – скользнул по лицу шатена, искал ложь или двусмысленность. — ...после работы? Просто скинь адрес... — Заранее. — криво усмехнулся, в глазах – ни капли тепла. — Понял-понял. Не рвусь повторить опыт штурмана. Вампир, всё так же прижавшись щекой к дереву, узкой полоской лица, кивнул едва заметно. И дверь с оглушительным, как выстрел, стуком захлопнулась прямо перед лицом Лёни. — Эй! — взревел, инстинктивно толкнув преграду. Дверь поддалась слишком легко, будто ничего не весила. Взметнулась настежь с такой нелепой силой, что её торец с оглушительным грохотом врезался в стену, заставив содрогнуться перегородки. Застыл на пороге, впившись взглядом в распахнутую дверь, врезавшуюся в стену. Откуда... это? Он же просто... толкнул. Обычно. Но дверь взлетела, как картонный макет. Взгляд скользнул вниз, на свою всё ещё упирающуюся в воздух ладонь. Пальцы мелко, сухо дрожали. Кровь? Мысль пронзила мозг ледяной стальной спицей. Это... из-за его крови? Шагнул в коридор. Пустота. Абсолютная, гнетущая. Длинный, бездушный офисный коридор был мёртвенно пуст. Ни шагов, ни шороха, ни мелькнувшей тени у лифтов или лестничного пролета. Только гулкое эхо тишины в ушах . Блондина – и след простыл. Испарился. Словно его призрачная фигура, прижимавшаяся к двери мгновение назад, была лишь галлюцинацией. Оставил только оглушительный грохот в памяти, странную, незнакомую тяжесть в руке... и леденящее до костей знание: он сбежал. Как последний перепуганный кролик. Не посмел даже взглянуть на последствия своего дурацкого хлопка дверью. Или... на последствия той силы, что теперь клокотала под его, Лёниной, кожей. Страх нахлынул – уже не перед Антоном, а перед самим собой. Перед этим нечто внутри. Медленно сжал кулак, наблюдая, как дрожат его собственные пальцы. Сила. Чуждая. Нечеловеческая. Тихо, сквозь стиснутые зубы, больше заклинание, чем слова, выдохнул в бездушный коридор: — Значит... в пятницу Фраза повисла в промерзшем воздухе – не вопрос, не договор, а констатация неотвратимой участи. Приговор.

***

Антон стоял у машины, докуривая сигарету. Пепел падал на асфальт, не привлекая внимания. Он просто ждал, уставившись в серую даль за потоком машин. Когда стеклянные двери офиса выплюнули Лёню, блондин лишь мельком скользнул по нему взглядом, рывком открывая пассажирскую дверь. Без слов. Без кивка. Сегодня вновь всё должно было повториться. Машина двинулась с места. Антон вёл её с мёртвой сосредоточенностью, пальцы белели на кожаной оплётке нового руля. Лёня смотрел в боковое окно, на мелькающие огни витрин, на пешеходов. Город плыл мимо, как чужой сон, фон к их немой сцене. — Ты же в курсе, куда ехать? — Голос Лёни резал тишину, как нож, вынужденный звук в этом вакууме. — Там... французский ресторан. На углу Парковой и Восьмой. Антон лишь едва кивнул. Беззвучно. Без тени мысли на лице. Словно Лёня сказал «следующий поворот направо». Слушал ли он вообще? Или просто ждал, пока этот назойливый звук прекратится? Казалось, единственное, что регистрировал его мозг – это дорога, разметка и светофоры. Машина подъехала, замерла у тротуара, двигатель не заглушила. Антон ждал, пока Лёня выйдет, оставаясь за рулём, взгляд впился в лобовое стекло. Лишь когда шатен скрылся за дверью машины, он выключил мотор и последовал за ним. Администратор встретил их молчаливым кивком и провёл по маршруту: мимо зеркал, мимо шумных столиков, к их столу – клетке у дальнего окна. Тихий гул бесед, звон бокалов, насыщенный запах трюфелей и дорогого вина – всё это превратилось в бутафорию, окружающую их ледяной, безмолвный остров. Лёня заказал утиную ножку конфи – нарочито громко, бросая вызов тишине. Антон, даже не открыв меню, лишь добавил короткое: — То же самое. — Не хочешь чего-нибудь... другого? — Лёня поднял бровь, когда принесли утку. Его нож резко скрипнул по тарелке, отрезая жирный кусок. — Твой желудок – «кладбище для органики», как ты сам однажды выразился. Так какая разница, что там гнить будет? Может, десерт? — Сделал паузу, глядя на блондина в упор. — Или... кровь с газводой? — Колкость повисла в воздухе, острая и ядовитая. Антон проигнорировал, поджав губы. Аккуратно, с хирургической точностью, отделял вилкой волокна мяса, будто проводил вскрытие. Его взгляд был прикован не к ресторану, а к тёмному прямоугольнику окна, где отражались лишь тусклые огни кухни и их собственные, безмолвные силуэты. Лёня отставил бокал, и стекло глухо стукнуло о скатерть. Тишина между ними была густой, как смола. — Знаешь, в чём самый подлый трюк твоего яда? — голос сорвался с самого начала, низкий и хриплый. Он не смотрел на Антона, уставившись в свою тарелку. — Он не просто делает тебя нужным. Он заставляет хотеть этого. Заставляет тело предавать мозг. И самое поганое... что потом, когда ты уходишь, и яд выветривается... остаюсь я. Я, который всё помнит. Помнит каждый стон, каждый предательский вздох, каждую судорожную дрожь. И этот я – ненавидит того, кем был в твоих руках. Антон не двигался. Но его пальцы, лежавшие на столе рядом с бокалом, медленно сжались. Не в кулак, а просто так, будто от холода. Суставы побелели. — Это не боль. Боль заживает. Это стыд. Он не проходит. Он въедается, как ржавчина. Лёня наконец поднял взгляд и посмотрел на Антона прямо. — Ты спрашивал, почему я не хотел «приятного с полезным». Потому что для вас, таких как ты, это – «просто секс». Механика. Для меня... — голос дрогнул, но не от слабости, а от натуги, с которой он вытаскивал это наружу, — ...это было бы последним осквернением. Единственного, что у меня ещё оставалось настоящего. Ты влез в мою кровь, мои мысли, ты заставил моё тело извиваться от твоих прикосновений... Но это – последняя крепость. Моя. А не твоя. И ты в неё не войдёшь. Никогда. Антон медленно, почти незаметно, отклонился назад, словно от физического толчка. Его веки дрогнули, и он на мгновение закрыл глаза, будто пытаясь стереть возникающий образ. Когда он их открыл, взгляд был остекленевшим, устремлённым в никуда. Лёня горько усмехнулся, и в его глазах не было ничего, кроме усталой горечи. — И самое смешное... нет, самое страшное... Я сейчас сижу и смотрю на тебя, и мне... тебя жаль. Это прозвучало как пощёчина. Антон аж подался вперёд, его спина выпрямилась струной. Глаза, широко распахнутые, на секунду встретились с Лёниными. В них не было гнева. Там было что-то куда более примитивное и пугающее — чистое, животное недоумение, смешанное с ужасом. Он замер, словно парализованный. — Потому что я сейчас говорю о любви. О доверии. О том, что два человека могут любить друг друга не потому, что один сломал волю другого ядом или силой, а потому что... они просто этого хотят. Вместе. И я вижу, что для тебя это – пустой звук. Абстракция. Ты, могущественный, бессмертный... ты никогда этого не испытывал и никогда не испытаешь. Губы Антона беззвучно дрогнули, обнажив на мгновение сжатые зубы. Он сделал короткий, резкий вдох, будто ему внезапно не хватило воздуха. Рука непроизвольно потянулась к воротнику рубашки, поправить его, хотя тот и так сидел безупречно. — Ты можешь только имитировать. Пародировать. Врываться, как бульдозер, в чужую психику и называть это «близостью». Ты не любил. Ты не любим. И в этой вечности, что тебе предстоит... у тебя никогда этого не будет. Только бесконечная череда «доноров», которые будут ненавидеть себя и тебя за то, как их тела реагировали. Тело Антона напряглось до предела. Каждая мышца была готова к прыжку, к бегству. Он сидел так неподвижно, что казался не живым существом, а изваянием, в котором вот-вот пойдут трещины. Дыхание его остановилось. Полностью. Лёня откинулся на спинку стула, выдохнув, будто после тяжёлой работы. — Вот и выходит... что я, «расходник», жалею тебя, тебя, «хозяина положения». Потому что я, хотя бы знаю, каково это – чувствовать по-настоящему. Пусть это будет больно, пусть стыдно... но это – моё. А у тебя... у тебя только власть. Холодная, пустая и одинокая. И это твоё бессмертное проклятие. Наступила тишина. Глубокая, всепоглощающая. Казалось, даже шум ресторана притих, заткнутый тяжестью сказанного. Антон не дышал. Он был живописным трупом в дорогом костюме. Затем он встал. Движение было не резким, а медленным, тяжёлым, будто против невидимой гравитации. Стол дрогнул, и его нож с тихим лязгом упал на тарелку. Он поднял взгляд. Впервые за весь вечер – прямо на Лёню. И в его глазах не было ни злобы, ни обиды. Там была пустота, настолько глубокая и старинная, что от неё стало физически холодно. Казалось, он смотрит не на Лёню, а сквозь него, на тысячелетнюю перспективу того самого одиночества, о котором ему только что сказали. Он сунул руку в карман пиджака. Движение было плавным, но пальцы слегка дрожали, когда он нащупывал карту. Вынул её. Аккуратно, ровно двумя пальцами, положил на стол, как кладут экспонат под стекло. Палец на мгновение замер на холодном пластике, будто ставил точку в невидимом договоре. — Я не голоден, — голос был тихим, без единой вибрации, выжженным дотла. — Оплати всё с карты. Развернулся и пошёл. Его походка, всегда бесшумная и грациозная, сейчас казалась механической, словно им управлял кто-то другой. Он не просто ушёл. Он испарился, оставив после себя не пустоту, а ощущение ледяного вакуума, который тут же ворвался на его место. Лёня сидел. Он ждал всего – едкого замечания, холодной насмешки, даже вспышки ярости. Всё, что было привычно. Но не этого. Не этой... ледяной пустоты, провалившейся на место Антона. Его взгляд застрял на карте, лежащей с убийственной аккуратностью, как надгробная плита. Ледяной ком в груди сжался больно, до хруста. — Я... — шёпот сорвался сам собой, голос чуть дрогнул от неожиданности и странной, щемящей вины, — ...я его обидел? Он уставился на пустой стул напротив, будто ожидая, что вампир материализуется обратно со своей привычной язвительной ухмылкой и колкостью. Но стул оставался пустым. Зияющим. Пустота не ответила. Лишь официант, робко подкравшись, нарушил заклятие. — Счёт, — выдавил Лёня, отводя глаза от зияющей пустоты напротив, к чёрной карте и недоеденному блюду – единственным доказательствам, что Антон вообще был здесь.