Секрет моего начальника

      Лёня неловко постучал в дверь кабинета Антона. Его грызло все выходные, теснило с двух сторон. С одной стороны — стыд и вина за пятничный срыв. С другой — холодная, рациональная необходимость. Без Антона он был слепым щенком в мире, где стены умели шептаться, а в ночных автобусах охотились хищницы в человеческом облике. Он заключил сделку с дьяволом не только от страха за других, но и от отчаянного понимания: один он здесь не выживет. И это злило и оскорбляло почти сильнее, чем всё остальное.       «Зачем я сюда приперся? Он же монстр. Вцепится в эту вину, как в прошлый раз...» От одной мысли пробрал холод, а под рёбрами скрутило от бессилия. Заходить не хотелось. Но и уйти — значило снова остаться наедине с этим знанием, безоружным и уязвимым. Он стоял, впившись в дверную ручку. Пальцы побелели от напряжения. Сейчас сломаю. Опять. В голове рисовались картины: вот холодные пальцы Антона уже тянутся к его слабости, чтобы ухватиться и не отпустить. — Войдите... — донеслось из-за двери. Голос был приглушенным и плоским.       Только извиниться и смыться. Лёня резко толкнул дверь. Ручка под ладонью тревожно качнулась – надломлена? Сердце ёкнуло: кто-то заметит? Со всего маха он рванул дверь на себя, шагнул внутрь и грубо захлопнул ее за спиной. — Вопрос? — не поднимая глаз от монитора, спросил вампир.       Лёня замер. Антон выглядел... подозрительно свежо. Ни тени усталости, ни привычной мертвенной бледности. Покормился с кем-то другим... — пронзила горечью мысль. Его вина теперь казалась просто глупой. — Ты не голоден? — вырвалось само собой. Взор прилип к этому неестественному виду. — Нет. — Антон щелкнул мышью, даже не взглянув. — Я занят. Не мешай мне такими глупыми вопросами. — Я не про то... — Лёня оторвался от двери, шагнул вперёд. Пол уплывал из-под ног. Глаза метались по стеллажам, картине, пылинкам в луче света — куда угодно, лишь бы не встретиться с Антоном. — Я... я хотел извиниться. За пятницу. — Слова застревали в горле комом. — Я тогда нёс всякое... не подумал, что могу... ну, задеть. Ты же обычно... пропускаешь мимо ушей, а я... — Голос сник, оставив в воздухе тягостное молчание.       Антон тяжело выдохнул. Медленно отодвинулся от стола, снял очки и аккуратно положил их на стопку бумаг. Провёл рукой по переносице. Встал. Обогнул стол и встал напротив Лёни. Он облокотился спиной о край стола и сложил руки в замок на груди — не в защите, а в позе собранности, человека, концентрирующегося на трудном разговоре. — Возможно, мне стоило сказать это раньше, — начал Антон. Голос оставался тихим, но в нём появилась непривычная глубина, пробившаяся сквозь привычную бесцветность. — У меня нет мотива... обижать тебя или как-то унизить. Яд действует. Это физиология.       Он посмотрел прямо в глаза Лёне. Ни насмешки, ни расчета — только тяжелое, усталое признание факта. — Ты не можешь это контролировать. Я — тоже. — Понимаю... — выдохнул Лёня. Его извинение казалось мелким щебетом на фоне этой обнаженной правды. — Просто... — Я знаю, что ты чувствуешь, — перебил Антон, голос стал глубже, надтреснутым, будто слова вытаскивали из самого нутра. — Знаю этот холодный ком страха перед укусом. Знаю, как рвётся плоть под клыками. Знаю, как яд растекается по жилам, оглушая и опьяняя... И мне ведомо отчаяние, с которым ты цепляешься за любой обрывок удовольствия в этом аду, лишь бы пережить это. В конце концов получить хоть что-то приятное, пока не владеешь собственным телом. — Он говорил медленно, с усилием, будто вытаскивая из памяти раскалённые осколки пережитого. Каждое слово обжигало. «Знает?» — Взор Лёни самопроизвольно потянулся к груди Антона, к тому месту, где под тонкой тканью скрывались... Его озарило. Не укусы... а шрамы. Сотни бледных точек. Шея, плечи, грудь, всё тело, и даже там, в сокровенной чаше между бёдер, где стыд горел особенно жгуче. Антон поёжился — будто взгляд коснулся кожи. Рука рефлекторно рванулась к воротнику водолазки под рубашкой, поправила его нервным рывком и замерла на ключице, словно щитом. Взор убежал в окно, в серое безразличие неба. — И к сожалению... — голос стал едва слышным, — разницу между близостью, пропитанной ядом... и той, что идет от сердца... я постиг не понаслышке. — Губы сжались в белую нитку, брови сомкнулись в мучительной складке. Казалось, он физически ощутил боль от этих слов, выпущенных наружу.       Немая пустота повисла, густая и тяжкая. Лёня стоял, потрясённый. Его жалкое извинение теперь казалось детским лепетом на фоне этой обнаженной, вековой раны. — Если это всё, — Антон резко оттолкнулся от стола, голос снова стал глухим и отстранённым — маска вернулась на место. Он направился к креслу, спиной к Лёне. — то можешь быть свободен.       Лёня замер в растерянности. Он пришёл снять камень, а вместо этого груз стал тяжелее, в груди защемило что-то новое — острое сострадание к этому вековому кошмару. Оставить Антона сейчас с этой обнажённой болью... казалось не просто жестокостью, а предательством хрупкого доверия. Шатен не двинулся с места. Взор зацепился за накренённую дверную ручку. — Я... я всё ломаю... — выдохнул он, и собственный голос прозвучал чужим, надтреснутым. Антон тяжело опустился в кресло, силуэт резко вырезался на фоне окна. — Говорил же, — отозвался он в пустоту, голос усталый, но без прежней язвительности. — Аккуратней надо. — Знаю, — прошептал Лёня, не двигаясь с места. Он чувствовал себя заблудившимся ребенком. — Пытаюсь... — голос сорвался, — ...но не выходит. — Руки сжались в кулаки до побеления костяшек.       Антон медленно повернул голову. Взор скользнул по сведенным судорогой пальцам Лёни, по лицу, искаженному болью собственной неуправляемости. В его глазах не было насмешки. Мелькнуло нечто иное: усталое узнавание. Признание родства по клейму разрушения.       Безмолвие сгустилось вновь, но теперь оно вибрировало. Не ледяной пустотой, а тяжелым, наэлектризованным полем. Лёня замер, не зная, что делать. Антон не прогонял. Чуть покосившаяся дверная ручка казалась немым укором. — Ты... — голос Лёни дрогнул, — откроешь? — Отведя глаза от ручки, он пробормотал: — Боюсь доломать... — Сглотнув ком стыда, добавил тише: — Чуть не оторвал.       Антон не ответил, лишь тяжело вздохнул. Снова медленно поднялся и подошел к двери. Его пальцы, слегка дрогнув, замерли в сантиметре от деформированной ручки. На мгновение он застыл спиной к Лёне — пауза вобрала в себя всю тяжесть их разговора. — После работы свободен? — Н-нет... — Лёня растерянно моргнул — То есть, да. Свободен. — Задержишься. Заедем кое-куда, — резко бросил Антон и только тогда повернул ручку, распахивая дверь.       Проходя мимо в проём, Лёня кивнул, ощущая, как спина взмокает под тяжестью его нечитаемого взгляда: — Х-хорошо.       За его спиной дверь закрылась с тихим, идеально выверенным щелчком — разительный контраст его недавнему дикому хлопку.       Привычная дребезжащая тошнота подкатила к горлу. Но следом — горькое оправдание: «Ну и пусть. Пока он пьет меня, у меня будут силы для защиты себя и остальных. Цена — мой стыд». Шаги стали тверже, тяжелее. Он примет эту плату.       Время текло как смола. Руки дрожали. Лёня засовывал их под стол, цеплялся взором за цифры в отчёте — но видел только пальцы Антона, поправляющие воротник. И сотни бледных точек под тканью. Рядом Вика вздрагивала, когда он вставал. Её улыбка застывала. Зверёк, учуявший хищника. Время не текло, а дёргалось между стыдом и ожиданием.       Особенно неловко было рядом с Викой. Она не избегала его открыто, отвечала на вопросы о работе коротко, но вежливо, даже попробовала шутить с Димой. Но Лёня видел маленькие трещины в этом фасаде нормальности: как она едва заметно вздрагивала, когда он неожиданно появлялся у ее стола; как её улыбка застывала натянутой маской, а глаза начинали метаться, цепляясь за что угодно – монитор Димы, кофейную кружку, – только бы не фокусироваться на нём, когда он заговаривал; как её рука – та самая, чье запястье он сжал с нечеловеческой силой в автобусе – инстинктивно прижималась к рукаву, когда он делал резкое движение: тянулся за степлером или вставал из-за стола. Это был не бойкот, а тихая, нервная бдительность. Зверёк, учуявший запах хищника.       Офис пустел. Тени от вечернего солнца вытягивались по полу, сливаясь в серую мглу. Лёня замер у кабинета Антона, прижавшись спиной к холодной стене. Дыхание он ловил, стараясь не шелохнуться, боясь выдать себя даже пустоте коридора. Глубокая тишина звенела в ушах, прерываемая лишь далеким гулом лифта и стуком его собственного сердца. Взор снова и снова прилипал к покосившейся дверной ручке — немому свидетелю его неуправляемой силы. Он боялся дотронуться — боялся, что хлипкий металл отвалится окончательно под его прикосновением, напоминая всем о его чудовищности.       Вдруг ручка изнутри едва дрогнула. Дверь открылась. На пороге стоял Антон. Пальто было накинуто на плечи, лицо скрывала привычная маска отстранённости, но в глазах, бросивших мимолетный, тяжелый взгляд на Лёню, затаилась усталая глубина – отголосок утреннего разговора. Вампир прошел мимо, не замедляя шага, бросив через плечо короткое: «Пойдём». Он даже не оглянулся, абсолютно уверенный в том, что Лёня последует.       Лёня механически рванулся за ним, след в след, едва не наступив на пятки. Каждый широкий, размашистый шаг вампира отдавался в его собственном шаге – тяжелым, глухим эхом, словно отмеряя последние метры до эшафота. «На казнь,» – пронеслось в голове, и холодный ком страха сжал горло. «Или просто на кормление зверя в его логове?»       Салон машины благоухал холодной кожей и слабым запахом автомобильного освежителя, в котором Лёне чудилась... кровь? Лёня не мог понять и не хотел. Он вжался в пассажирское кресло, глядя в боковое окно на мелькающие в сумерках огни города. Немая пустота была густой, липкой, как смола, прерываемая лишь шелестом шин да мерным гулом двигателя. Антон молчал, его профиль в свете фонарей казался вырезанным из камня – непроницаемым и чужим. Лёня чувствовал каждую неровность дороги, каждый поворот, приближающий их к неизвестной, страшной точке.       Вдруг тишину разорвала знакомая, мощная мелодия. Заиграли первые аккорды фортепиано, затем ворвался голос Фредди Меркьюри. Лёня невольно вздрогнул, узнав песню. Музыка заполнила салон, парадоксально живая и горькая на фоне их мертвой тишины. Антон не прокомментировал, лишь чуть сильнее сжал пальцы на руле. Лёня закрыл глаза, позволив мощному голосу и музыке на мгновение смыть остроту страха, заменив её странной, щемящей ностальгией по тому времени, когда он еще не знал всей правды.       Поэтому, когда машина припарковалась у ярко освещенного входа в огромный супермаркет, его мозг на мгновение завис. Яркий неон, витрины, люди с тележками... Мир, где не было места вампирам. Что это? Новая игра?       Антон заглушил двигатель. Его пальцы бесшумно постукивали по кожаному ободу. — Пойдешь со мной? — голос прозвучал ровно, но под этой гладкостью чувствовалось напряжение. Лёня оторвался от гипнотизирующей вывески, растерянно моргая. — А... Да, пойду... – выпалил он глухо.       С громким щелчком отстегнул ремень и вывалился на улицу, оглушенный коктейлем городских запахов. Сладковатый дух свежей выпечки, едкий шлейф выхлопных газов и химическую чистоту моющих средств. Контраст с привычной вампирской прохладой салона был ошеломляющим.       Они шагнули в ярко освещенный ад обыденности. Воздух гудел и звенел: назойливая поп-музыка из динамиков, грохот десятков тележек по плитке, гул сотен голосов, сливавшихся в один сплошной белый шум. Яркие стеллажи, кричащие ценники, мельтешение людей – все это обрушилось на Лёню, как волна. Он чувствовал себя слепым котёнком, брошенным на автостраде, потерянным в сюрреалистичном сне наяву. Ноги несли его за Антоном автоматически, едва поспевая за его уверенной походкой.       Вампир двигался с неестественной для него целеустремленностью, словно выполнял заученный ритуал, его движения были четкими, но чуть скованными, будто он боялся задеть невидимые стены этого человеческого муравейника. Он направился прямиком к стеллажам с бакалеей. Длинные, холеные пальцы, обычно вертевшие дорогую ручку, неуклюже обхватили две большие пластиковые упаковки яиц по 30 штук. Он механически проверял дату на скорлупе, а белые, хрупкие символы самой что ни на есть человеческой нормальности нелепо выпирали из его рук, словно чуждые артефакты в руках пришельца.       Лёня шел следом, его взор, вырвавшись из плена бакалейных акций, невольно прилип к соседней витрине. Там, под тёплым светом ламп, покоились ряды идеальных круассанов, бриошей, булок с маком и прочей выпечки. Аромат ванили, горячего масла и сдобного теста, такой плотный и физически ощутимый после стерильной офисной духоты, ударил в ноздри, вызвав непроизвольное слюноотделение и глухое урчание в пустом желудке. Он замедлил шаг, завороженный этим островком тепла и простоты, не осознавая, что отстает от вампира с его странной ношей.       Антон заметил его отсутствие рядом и обернулся. Взор скользнул по Лёне, замершему у витрины, потом – по притянувшим его внимание круассанам. Когда он заговорил, голос был ровным, лишенным привычной колкости – просто констатация факта, без капли издёвки: — Голоден? – Он чуть мотнул головой в сторону выпечки. – Возьми себе. Перекусишь в машине.       Фраза прозвучала непривычно практично, почти по-человечески. Казалось бы, забота, но в ней не чувствовалось тепла – лишь холодная целесообразность, словно он предлагал топливо для механизма.       Лёня растерянно кивнул, ощущая себя неловко, как школьник, которого старший товарищ внезапно угощает. Он взял пару булок с мясом – самые обычные, дешевые, но в этой сюрреалистичной ситуации они казались запретной роскошью, маленьким кусочком нормального мира. "Зачем? – метались мысли. – Чтобы я не рухнул в голодный обморок после укуса?" Его взор непроизвольно скользнул к корзине с яйцами в руках Антона. Громоздкая упаковка, туго набитая хрупкими шарами, напоминала об абсурдности всего происходящего и вызывая смутную тревогу.       Они двинулись дальше, пробираясь сквозь шумный поток покупателей. Антон резко свернул к молочному отделу и замер как вкопанный перед бесконечной стеной йогуртов. Его взор скользил по разноцветным бутылочкам и баночкам с сосредоточенностью полководца, изучающего карту неприятеля. Затем рука уверенно потянулась к нескольким ярким бутылочкам с прозрачными стенками, внутри которых плавали, как космические объекты, разноцветные желейные шарики – розовые клубничные, оранжевые манговые, фиолетовые черничные. Он взял по одному каждого вида.       Лёня не мог сдержать удивленно-вопросительного взгляда. Йогурты? Ему? Стоял и не мог оторвать глаз от йогуртов с дурацкими шариками в корзине холодного, бессмертного существа. Это было настолько нелепо, что его мозг на мгновение отказался обрабатывать информацию. Антон, словно почувствовав этот немой вопрос на своей спине, резко отвёл глаза, уставившись на бутылочку с голубичными шариками в своей руке. — Анжелике... – Он сделал микро-паузу, словно проверяя, можно ли произносить это имя здесь, вслух. – ...такие нравятся. – И, не глядя на Лёню, он быстро, почти поспешно сунул йогурты в корзину к яйцам, избегая любых объяснений и дальнейших вопросов.       Он сказал её имя. Просто так. Этот простой, бытовой жест вдруг показался Лёне куда более интимным, чем любое мрачное признание. Это была крошечная щель в броне.       У кассы Антон поставил корзину на ленту. Лёня неловко переминался с ног на ногу, сжимая свой пакет с булками. Антон начал выкладывать покупки: яйца, йогурты... И потянулся к пакету в руке Лёни.       Лёня вздрогнул, зашевелился. — Я... я сам могу... – прорвалось у него, голос сорвался на шепот.       Антон, даже не поворачивая головы, легким движением локтя отстранил его руку. Прозвучало короткое, сухое фырканье. — Пустяки, – бросил он рассеянно, проводя картой по терминалу. – Ещё ждать, пока тебя тут рассчитают... Сколько они? – мотнул подбородком в сторону булок. – Пятьдесят рублей? Сто? – Его губы тронула едва заметная усмешка. – Вообще не деньги в последнее время.       Фраза повисла в воздухе, густая и двойственная. "Не деньги" — по сравнению с его состоянием? Или... по сравнению с той иной "валютой", что обычно перетекала между ними?       Лёня пробормотал в пол: — Спа-спасибо...       Антон молча сунул пакет ему в руки. Тяжесть упаковки с яйцами ощутилась сразу — плотная, хрупкая.       Они вышли из яркого шума супермаркета в прохладную, прозрачную тишину осеннего вечера. Воздух, отдававший промозглой сыростью и угасающей листвой, обжёг легкие после спёртой магазинной атмосферы. Антон шел прямо и быстро, не оглядываясь, его силуэт резко вырисовывался на фоне неоновых вывесок. Лёня семенил следом, неловко неся громоздкий пластиковый пакет. Йогурты с их дурашливыми шариками болтались наверху, яйца туго утрамбованные внизу, давили на пальцы сквозь тонкий полиэтилен. Сверху на пакете, в отдельном бумажном кулёчке, лежали две ещё теплые, подрумяненные булки с мясом, от которых шёл насыщенный, чуть жирный амбре жареного фарша и лука. Напоминание о неловкой щедрости, пахнущее столовской кухней.       Антон достал ключи, коротким пиканьком разблокировал машину. Он открыл свою дверь, скользнул на место водителя одним плавным движением, даже не взглянув на пассажирскую сторону. Лёня открыл свою дверь, с трудом втиснул неудобный пакет между ног на пол, стараясь не тряхнуть хрупкую ношу. Бумажный кулек с булками слегка помялся. Он уселся, захлопнул дверь с глухим стуком, отрезав последние отголоски человеческого мира. Салон снова погрузился в привычные прохладные полумрак и тишину, но теперь в ней витал плотный, чуть приторный дух жареного мяса и теста, перебивающий запах кожи.       Ровный гул заполнил пространство. Он включил передачу, машина тронулась с места плавно, выхватывая фарами асфальт парковки, затем улицы, погружающиеся в вечерние сумерки. Никто не проронил ни слова. Молчание между ними было густым, тяжелой, как непробиваемая стеклянная стена. Лёня смотрел в боковое окно на мелькающие огни города, чувствуя нелепую тяжесть пакета у ног и теплый груз булок на коленях. Жирное пятно уже проступало на бумаге.       Амбре жареного лука и мяса, такое аппетитное у прилавка, в замкнутом пространстве салона стало удушливым, почти зловонным. Но желудок настойчиво урчал, напоминая, что последний раз он ел давно. «Надо подкрепиться. Перед... всем.» Он развернул кулек, вытащил одну из булок. Тесто было мягким, чуть влажным от пара и жира, на разрезе виднелся темный, обильно сдобренный луком фарш. Он откусил. Мясо было жирным и соленым, но на языке — пустым. Как будто все вкусы приглушила горечь предстоящего. Не ужин, а заправка. Топливо для донора. Механически жевал, чувствуя, как жир обволакивает язык, а комок тяжело сползает в желудок. «Раньше... раньше я бы сожрал это за минуту. А теперь...». Он откусил ещё раз, стараясь не чувствовать текстуру жилистого фарша, только равнодушный акт поглощения калорий.       Машина резко свернула с асфальта шоссе на узкую грунтовку, нырнув под сень густого леса. Фары выхватывали из мрака колеи, корявые корни, темные стволы сосен, кусты, мелькавшие как призраки. Лёня прислонился лбом к холодному стеклу, чувствуя, как дрожь от дороги передается по всему телу.       Внезапно его взор, блуждавший по мелькающему за окном мраку, зацепился за что-то. Корни на дороге... они проступали из темноты чётче, рельефнее, чем должно было быть при свете фар. Ветка, качнувшаяся на обочине... он различил мелкие сучки на ней, хотя она была в десяти метрах. "Темнота... она не такая густая?" Он моргнул, пытаясь стряхнуть ощущение. Но нет – контуры деревьев, неровности грунта, далекий ствол берёзы в глубине леса... всё виделось с непривычной, пугающей чёткостью. "Как будто... светлее стало. Или глаза?". Запах мяса и лука, смешанный с запахом его кожи, казался теперь невыносимым. Взор упал на недоеденную, остывающую булку в руке, с которой капал жир на бумагу. "Его кровь. Действует. Вот оно... начало." Животный ужас перед необратимыми изменениями в себе, перед превращением в нечто чуждое, смешался с привычным, глубинным трепетом перед существом за рулем. "Но как далеко зайдет? Что ещё от меня останется?" Он швырнул недоеденную булку обратно в смятый кулек, отвращение подкатило к горлу. Тяжесть в желудке теперь казалась не от еды, а от грядущего неизвестного.       Машина глуше заурчала, замедляя ход, и вырулила на небольшую, луной подсвеченную поляну, остановилась. Двигатель заглох. Беззвучие лесной ночи обрушилась мгновенно и полностью, смешиваясь с въедливым амбре мяса в салоне.       Со стороны водителя резко распахнулась дверь, впуская порыв холодного воздуха. — Выходи, — срезал он, его голос прозвучал четко в наступившей тишине.       Послушно открыв свою дверь, Лёня ступил наружу. Его ступни утонули в мягкой, влажной подстилке из хвои и прошлогодней листвы. Он обернулся, наблюдая, как Антон достает с пассажирского сиденья ту самую упаковку яиц. "Зачем? Закуска для лешего? Ритуал?" — пролетело в голове Лёни, и сердце его забилось чаще. Он оглядел поляну, опушку леса, чернеющую непроглядной стеной. В воздухе висело напряжение, смешанное с недоумением. — И... что мы тут делаем? — спросил он, и голос прозвучал тише, чем хотелось, затерявшись в безмолвии леса. Антон закрыл дверь с глухим стуком и отошёл дальше. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора – холодным и нечитаемым. Он небрежно вскрыл упаковку, достал одно гладкое белое яйцо. Его голос был ровным, без интонации, словно он констатировал погоду. — Как что? Учимся.       И, без всякого предупреждения, резким движением запястья швырнул яйцо прямо в Лёню!       Инстинктивно дёрнувшись, Лёня взметнул руки навстречу белому шарику. Пальцы сомкнулись вокруг хрупкой скорлупы – и тут же сжались с привычной, нерассчитанной силой! Хруст! Тёплая, липкая масса разлилась по его ладоням, затекла под ногти. Он вскрикнул от неожиданности и брезгливости, глядя на желток, стекающий по пальцам на темную землю. Раздавил. Как ту дурацкую ручку. Чувство бессильной ярости к себе смешалось с унижением.       Подбросив в воздух другое яйцо, Антон поймал его одной рукой с змеиной ловкостью. Скорлупа осталась целой. В его взоре, устремленном на Лёню, не было ни насмешки, ни злорадства. Была холодная, отстраненная констатация неудачи. — Пока не поймаешь не сломав... — Он подбросил яйцо снова, поймал, снова не разбил, демонстрируя алмазную твердость власти в каждом плавном движении. — ...будем здесь стоять. — Он метнул взгляд на оставшуюся пачку в своей руке. — Или пока они не закончатся.       Голос был ровным, но в последней фразе прозвучал скрытый вызов и... предупреждение. Справишься? Или потрачу впустую весь запас? Это была тренировка. Суровая, безжалостная и абсолютно необходимая.       Стоя и вытирая липкие руки о брюки, Лёня чувствовал, как горят щёки от неудачи. Едкий запах разбитого яйца висел в воздух, смешиваясь с ароматом хвои и сырой земли. Он сжал кулаки, ощущая противную липкость между пальцами. Контроль. Ему нужен контроль. Над силой. Над... собой. Чтобы я не уничтожил что-то важное. Или кого-то. Горечь неудачи грызла изнутри, но сквозь неё пробивалось осознание цели. Антон не мучил его. Он учил. — Давай... еще, — выдохнул Лёня, протягивая вперёд свои липкие, но готовые к новой попытке руки. Его взор прилип к следующему яйцу в длинных пальцах Антона. Страх сменился яростной решимостью.       Едва заметно кивнув, Антон отправил яйцо точно в зону досягаемости Лёни.       Луна плыла выше, отбрасывая чёткие, чёрные тени. Воздух стал еще холоднее, пальцы Лёни задеревенели от засохшей липкой массы и ночной сырости. Лёня снова взметнул руки, поймал летящее яйцо – и снова услышал роковой хруст! Тёплая слизь залила его затёкшие, озябшие ладони. — А-ааргх! — застонал он, тряся руками, брызги желтка летели на куртку. «Опять! Черт! Руки как тиски!» — мысленно выругался он, чувствуя, как ярость и стыд снова накрывают его с головой.       Антон глухо хмыкнул, но в глазах мелькнуло одобрение: — Вот. — Он ловко подбросил яйцо в своей руке, поймал его кончиками пальцев, не сжимая. — Понял?       Он резко кинул следующее. Лёня среагировал, повторил дугу ладонью – поймал! Но в момент касания пальцы инстинктивно сжались от волнения! Хруст! Слизь залила пальцы. Шатен вскрикнул от досады, тряся липкой рукой. — Блядь...! Опять! — Не думай о сжатии! Только лови! — Антон не давая опомниться, уже запускает следующее! Его голос – как удар хлыста, четкий и холодный.       С перекошенным лицом Лёня вскинул руки, поймал! Держал расслабленно! Яйцо целое! Он замер, боясь дышать.. — Снова. — Антон кидает сразу ещё одно       Поймав и на этот раз, Лёня почувствовал, как спадает напряжение в плечах. В глазах зажёгся азарт. Антон наконец делает микро-паузу. Голос теряет ледяную резкость, становится ровнее, как у инструктора. — Это движение... — Он сам плавно повторил жест ловли расслабленной кистью, — ...должно въесться в подкорку мозга. До автоматизма. — Он тут же, без перевода дыхания, снова кинул!       Яйцо шлепнулось в растопыренные, но инстинктивно сжавшиеся от неожиданности пальцы. Хлюп! Лёня рычит от ярости на себя, вытирая руки о штаны. — Черт! Д-да сколько времени на это должно уйти?! — Он смотрит на заляпанные желтком брюки, потом на невозмутимого Антона.       Доставая последнее яйцо, Антон вертел его между пальцев с такой невероятной, змеиной плавностью, что оно кажется частью его руки — Это всё – мелкая моторика. У большинства вампиров... — Он вдруг замолкает, его пальцы на миг замирают. — ...она хорошо развита. Десятилетиями. — Его взор скользнул по своим же пальцам, вертящим яйцо, будто впервые видя этот автоматизм.       Лёня завороженно смотрит на этот танец пальцев. Внезапно глаза его расширяются от озарения — Ааа... я понял! — Он ткнул пальцем в воздух в сторону Антона. — Ты поэтому ручку постоянно в пальцах вертишь?! В офисе? Это... тренировка? Автоматизм? — Голос звучит громче, перекрывая шелест леса.       Яйцо в его пальцах замерло. Он поднял глаза на Лёню, медленно, как бы нехотя. Едва заметная тень нахмурила его брови, будто он пойман на чём-то сокровенном и неосознанном. — Разве?.. — Голос прозвучал странно отстраненно, почти для себя. — Не замечал раньше. — Он посмотрел на свои пальцы, сжимающие гладкую скорлупу. — Хватит болтать. Лови. И не сломай. Последнее. — Он замер, его взор стал как клинок, впивающийся в Лёню.       Лёня сглотнул, принял "стойку ловца". Ладони раскрыты, пальцы расслаблены, но вся его поза кричала о напряженной пружине внутри. Глаза прикованы к яйцу в руке Антона. Последний шанс. Не раздавить. Не сжать. Просто поймать...       Антон сделал резкий вымах рукой вправо – явная провокация, ложный бросок! Тело Лёни инстинктивно дёрнулось, руки метнулись навстречу воображаемой угрозе! Но Антон не бросил. Яйцо осталось в его пальцах.       И тут – почти небрежно, с едва заметной задержкой – он плавно швырнул яйцо пологой дугой влево! Траектория была неожиданной, обманчиво медленной, словно брошенной нехотя. Лёня с перекошенным от адреналина лицом рванулся влево, пытаясь нагнать упущенные доли секунды. Ноги спутались, он тяжело зашатался, пытаясь поймать равновесие и летящее яйцо одновременно. Споткнулся о собственную ногу!       Земля с размаху встретила его спину, выбив воздух одним коротким, оглушительным ударом. В глазах потемнело. И сквозь звон в ушах, сквозь боль, пылящую в легких, он уловил другой звук. Негромкий, но отчетливый. Хруст. Где-то рядом. Яйцо. Последнее яйцо.       Боль в лопатках, в затылке, в сбитом локте – все перестало существовать. Остался только этот звук. Он висел в морозном воздухе, как приговор. Разбилось. Последнее. Не поймал. Не удержал. Уничтожил. Мысль билась, как пойманная птица, о решетку вины. Он не видел Антона, не видел неба, не видел деревьев. Он видел только воображаемую лужицу желтка и скорлупы на темной земле. Волновал только этот факт: он упал. Он не поймал. Стыд жёг Лёню изнутри. Последнее. Раздробил. Как и все... Он лежал, уставившись в серое небо меж ветвей, чувствуя холод земли сквозь куртку и липкую гадость на пальцах.       И вдруг – грянул смех.       И этот звук — этот дурацкий, раскатистый, по-настоящему человеческий смех — обрушился на поляну, смывая стыд, боль и унижение. Лёня застыл, не в силах поверить. Он никогда не слышал, чтобы Антон так смеялся. По-настоящему. Ярости не было. Было лишь ошеломление перед этой непривычной, искренней нотой в голосе хищника.       Быстрые шаги приблизились. Антон подошел, все ещё давясь смехом, рука прижата к животу. Он остановился над Лёней, лунная тень легла на его лицо, но не скрыла нестертые следы веселья в уголках глаз и на губах. — Сильно упал? — спросил Антон сквозь остатки смеха, голос хрипловатый от натуги. Вопрос прозвучал неожиданно просто, без обычной ледяной плоскости.       Моргнув, Лёня попытался осознать вопрос. Боль и унижение отступили перед ярким пятном смеха. — Это было... — выдохнул он, и голос его звучал хрипло, но без злобы, — ...не честно!!! — Он приподнялся на локтях, уставившись на Антона. — Ты меня обманул! Фальшивым броском! Я ж... я ж повёлся! — В его тоне было больше возмущенного азарта, чем обиды.       Антон замер. Смех разом угас. Губы искривились в странной гримасе – не то виноватой, не то смущенной. Он отвел глаза, плечи поджато поднялись в универсальном жесте "я тут ни при чем, само так вышло". Пальцы нервно постучали по бедру. — Ну, ээмм... — начал он, голос вдруг потерял уверенность, стал тише. — Но в своё оправдание скажу... — Он рискнул мельком глянуть на Лёню, — ...что не думал, что ты упадёшь. Вот честно. — И тут же, словно против воли, из него снова вырвался короткий, сдавленный "хохоток". Он прикрыл рот кулаком, покачал головой, будто удивляясь собственной реакции.       Пауза. Лёня все ещё лежал на холодной земле, разглядывая вампира, который вдруг стал похож на школьника, попавшегося на шалости. Антон резко, почти порывисто протянул руку. Ладонь открыта, пальцы чуть согнуты – жест помощи, простой и понятный. Лёня взглянул на протянутое запястье чистое, холёное, с выступающими венами под бледной кожей, потом оглядел свои руки. Пальцы были перепачканы вязкой желто-прозрачной массой, смешанной с землёй и хвоей. На ладонях – грязные разводы. — Ааххх... — выдохнул он с комичным отчаянием, махнув запястьями в воздухе, будто демонстрируя масштаб катастрофы. — У меня руки грязные... — Он брезгливо сморщил нос. — Весь в... этом. Испачкаю.       Антон не отдернул руку. Вместо этого уголки его губ дрогнули, растянувшись в неожиданно мягкую, почти теплую улыбку. В его глазах мелькнуло что-то знакомое – не холодный расчет, а та самая искра, что была в смехе. — Ничего, — сказал он, и голос его звучал ровно, спокойно, без тени раздражения. — У меня есть салфетки в машине. Вставай. — Он чуть подвинул протянутую руку ближе, настаивая. Его взор был теперь не насмешливый и не аналитический, а... терпеливый. Практичный. Почти заботливый, в своей вампирской, лишенной сюсюканья манере.       Лёня колебался долю секунды. Взор скользнул с чистой ладони вампира на свои перепачканные липкой массой пальцы. Стыд кольнул снова, но сильнее было желание выбраться из этой холодной грязи. Он резко, почти решительно вцепился своей грязной, липкой рукой в запястье Антона. Контраст был разительным: теплый хаос против прохладной гладкости, желтые разводы на фоне бледной кожи.       Антон даже не дрогнул. Ему действительно "ничего не стоило" – пальцы лишь легко сомкнулись вокруг запястья Лёни чуть выше места захвата, обеспечивая стабильную точку опоры. Он потянул вверх с ровной, нечеловеческой силой. Лёня взлетел на ноги так легко, будто не весил ничего. Он пошатнулся, боль в спине напомнила о себе, но крепкая хватка Антона не отпускала, пока он не обрел равновесие. — Пойдем, — отрезал вампир, отпуская запястье Лёни. Он развернулся и короткими, решительными шагами направился к машине. Лёня последовал, потирая больную спину и чувствуя, как засохшая яичная масса стягивает кожу на пальцах.       Вампир подошел к пассажирской двери, открыл ее. Свет салона вырвался наружу, ослепив Лёню после лесной темноты. Вампир наклонился, достал из бардачка небольшую пластиковую упаковку влажных салфеток дорогих, с запахом алоэ. Резким движением вскрыл упаковку по перфорации, выдернул одну салфетку и протянул Лёне. — Мы если что ещё не закончили, — сказал он, его голос снова обрёл привычную ровность, но без прежней ледяной отстраненности. Взор скользнул мимо Лёни в темноту леса, потом вернулся к нему, и в уголках глаз затаился знакомый огонек азарта. — Тебя там ждет ещё одна упаковка. — Он кивнул в сторону машины. — Но в этот раз будет другой фокус.       Лёня кивнул, молча принимая салфетку. Запах алоэ смешался с въедливым амбре яйца. Он принялся усердно вытирать руки, скривившись от ощущения липкости под тканью салфетки и вида грязи, перекочевавшей с его рук на безупречный пластик салона. «Испачкал его машину...»— пронеслось в голове.       Тем временем Антон достал еще одну большую, точно такую же упаковку яиц. Закрыл дверь с глухим стуком и вернулся к Лёне, который заканчивал вытирать последние остатки грязи с пальцев.       Вскрыв упаковку, он положил яйцо на раскрытую ладонь. — Смотри, — тихо срезал он, кивнув на свою ладонь. Голос стал инструкторским, сосредоточенным. — Надо научиться теперь сжимать. Не прилагая усилий. — медленно, с преувеличенной плавностью, начал смыкать пальцы вокруг яйца. Мышцы предплечья не напрягались. — Кожей ладони почувствовать, как обхватываешь. Сначала медленно... — Пальцы полностью сомкнулись, скорлупа слегка прогнулась под давлением, но не треснула. — ...а потом всё быстрей. Без лишнего напряжения. — Он резко сжал кулак, яйцо осталось целым. — Давай, бери.       Протянул Лёне новое яйцо. Тот взял его осторожно, боязливо, как мину. Антон внимательно наблюдал за его хваткой. — Расслабь кисть, — тихо сказал вампир. Внезапно приблизившись, он обхватил своей прохладной рукой кулак Лёни. — Вот так... — его голос прозвучал прямо под ухом Лёни, тихо, почти интимно. Он начал мягко, но настойчиво сжимать Лёнину руку вместе с яйцом внутри, направляя давление, показывая нужную степень смыкания пальцев. — Чувствуешь? Кожей? Не мышцами. Кожей чувствуй скорлупу...       Лёня замер. Он чувствовал прохладу рук Антона, его абсолютный контроль... Но что-то переключило его внимание. Взор, который он пытался удержать на их сцепленных руках, невольно пополз вверх. По рукаву, к лицу вампира, которое было так близко.       Он видел его как никогда чётко: тонкие морщинки у глаз, обычно скрытые. Легкое напряжение в скулах. Серебристый отблеск на длинных ресницах. Полное отсутствие привычной насмешки. Вместо этого – глубокая, почти отрешенная сосредоточенность на задаче. Антон дышал ровно, его губы были слегка сжаты. Он... совсем не смотрит на меня... — пролетела странная мысль. Взор вампира был прикован только к их рукам, к механике движения, к распределению силы. — Вот так... — его голос снова прозвучал тихо, монотонно, диктуя параметры. — Давление должно быть равномерным. Кончиками пальцев...       Лёня вздрогнул от звука так близко. Он попытался сосредоточиться на ощущении. Антон медленно отпустил его руку, отступил. Его пристальный взор поднялся с кулака Лёни... и вдруг встретился с Лёниным взглядом. Задержался на мгновение – и Лёня увидел в этих глазах мимолетную искру осознания, что за ним наблюдали. Затем взор снова стал инструкторским. — Понятно? — спросил он ровно.       Лёня посмотрел на свой кулак. Сглотнул, кивнул. — Да...       Уголки губ Антона дрогнули. — Теперь сам. — Отступив, он приковал взор к рукам Лёни. — Соберись. Лёня вдохнул холодный воздух. Пальцы медленно начали смыкаться вокруг скорлупы. Он старался чувствовать кожей. Сначала медленно... Пальцы сомкнулись. Давление было другим. Не сокрушающим, а удерживающим. Яйцо слегка поддавалось, но не ломалось. — Теперь ещё несколько раз, ускоряясь.       Лёня резче сжал кулак! Пальцы соскользнули, сила приложилась неравномерно – тревожный скрип скорлупы! Он мгновенно ослабил хватку, замер. Яйцо осталось целым, но на ладони выступил пот. Не сломал. Почти.       Резким движением Антон выхватил яйцо из его ладони. — Хмм, молодец, — прокомментировал он ровно, с легким удовлетворением. — Думаю, на сегодня хватит. — Он выбросил яйцо в кусты. — Садись. Отвезу до дома.       Стоя неподвижно секунду, Лёня смотрел то на дрожащую ладонь, то на спину Антона. Слова "отвезу до дома" эхом отозвались в перегруженном сознании. Это был не приказ "идти кормиться". Это было... просто. Практично. Как салфетки. Как покупка йогуртов. Но после всего – после леса, падения, смеха, неловкости, прикосновений – эта простая фраза обрела странный вес. Он почувствовал внезапную, сковывающую усталость. Боль в спине, дрожь в руках, липкость на коже – всё навалилось разом. — Спасибо... — выдохнул он тихо, почти неслышно, не уверенный, что Антон услышит. Спасибо за урок? За салфетки? За то, что не оставил лежать в грязи? За то, что не стал пить? За эту... непонятную передышку в их личной войне? Он сам не знал.       Не ответив, Антон завёл двигатель. Ровный гул нарушил тишину. Свет фар упёрся в темноту. Открытая пассажирская дверь ждала. Глубоко вдохнув, Лёня зашагал к машине. Дрожь стихала. Шаги тяжелые, но с новой горьковатой решимостью. На сегодня хватит. Но знал – это только начало другой игры. Сев и притворив дверь, он ощутил привычный запах кожи и освежителя. Обычно душно и тишина ледяная. Сейчас тишина была иной – зыбкой, натянутой. Прислонившись к подголовнику, он чувствовал, как уходит дрожь, оставляя глухую усталость.       «Что поменялось? В Антоне? Или во мне?» — вопрос вертелся в опустошенной голове.       Он повернулся к водительскому креслу. Антон смотрел вперёд, на тёмную ленту дороги, руки лежали на руле в положении "десять-два", пальцы неподвижны. Взор скользнул на шею, к шрамам, под белым воротом рубашки была видна ещё одна полоска ткани. "Это, водолазка?" — Слушай... — голос Лёни сорвался неожиданно громко в тишине салона. Он сглотнул, сжал влажные ладони на коленях. — могу я задать вопрос? — Фраза вылетела на одном дыхании, как пуля, которую он боялся выпустить.       Антон медленно повернул голову. Взор его скользнул по лицу Лёни, задержался на его сжатых кулаках. Не было ни раздражения, ни насмешки. Была усталая готовность. — Да. — Он кивнул, коротко, один раз — Конечно.       Лёня отвёл глаза, уставившись на свои колени. Слова рвались наружу, обжигая горло: — Раз я стал "сосудом"... — Он с силой выдохнул это слово, чувствуя, как оно режет язык. — ...у меня тоже будет много шрамов? — Взор его метнулся к груди Антона, где под тканью рубашки скрывались сотни бледных точек. — Как... как у тебя? Повсюду? — Голос дрогнул на последних словах. Это был страх не перед болью, а перед клеймом. Перед вечным напоминанием. Перед превращением в изъеденную поверхность, как у старого вампира. Безмолвие. Только ровный гул двигателя. Потом Антон глубоко вздохнул, звук был похож на скрип. Когда он заговорил, голос был тихим, низким, и в нём не было ни капли привычной ледяной гладкости. — Ты не "сосуд", Лень. — Он произнёс это с неожиданной силой, почти с резкостью, будто отряхиваясь от грязного слова. — Ты – человек. — Пауза. Он нахмурился, брови сошлись в резкой, почти болезненной складке. — Человек, желающий найти защиту. — Его взор стал тяжелым, пронзительным, буравил Лёню. — И если ты почувствуешь, что более в ней не нуждаешься... — Он сделал едва заметную паузу, давая словам осесть, — ...можешь отказаться. — Ещё пауза. Он оторвал взор от Лёни, уставившись снова на дорогу. Пальцы сжали руль чуть крепче. — Я не собираюсь держать тебя подле себя все время. Лёня остолбенел. "Можешь отказаться?" Слова гудели в висках, смешиваясь со стуком сердца. Отказаться? От укусов? От страха? От этой... защиты? Надежда – острая, почти болезненная – взрезала грудь. Стены тюрьмы зашатались, открывая пугающую свободу выбора.       Антон не глядел на него. Пальцы его все ещё крепко сжимали руль. Профиль в полумраке казался высеченным из гранита, но тень чего-то – досады? Усталости? – лежала на резких чертах. Тишина в салоне густела, давя тяжелее прежней.       И вдруг он заговорил, голос низкий, с хрипотцой, будто слова давили его изнутри: — Если честно... — Он сделал паузу, будто вытаскивая каждое слово. — ...когда ты согласился на этот договор... — Его взор, упёртый в темноту лобового стекла, стал невидящим, обращенным в прошлое. — ...мне казалось, ты принял как факт действие яда. — Ещё пауза. Гортанный звук, похожий на попытку сглотнуть что-то горькое. — Возможно... — голос стал тише, почти шепотом, но от этого – ещё весомее, — ...стоило с тобой поговорить на этот счёт. Раньше.       Признание. Сухое. Без украшений. Но от этого – оглушительное.       Лёня аж подался вперёд, словно получил физический толчок. Он... он признаёт? Не оправдывается. Не виляет. Констатирует свою ошибку в расчётах. Страх перед свободой выбора смешался с новым изумлением перед этим неожиданным саморазоблачением хищника. Рот приоткрылся, но слова застряли в пересохшем горле. — Значит... — голос Лёни сорвался, хриплый и неуверенный. Он сглотнул, заставил себя продолжить, уставившись в темноту за лобовым стеклом, куда смотрел Антон. — Значит... я могу просто... сказать "стоп"? И всё? — Он рискнул повернуть голову, поймав профиль вампира в периферийном зрении. — Без последствий? Без... мести? — Без угрозы близким? — мысленно добавил он, не решаясь озвучить главный страх. — Месть? — Антон произнес слово тихо, как будто пробуя его на вкус. Голос был лишён привычной язвительности, лишь глубокая усталость. — За что? За то, что ты передумал? — Он наконец повернул голову, губы тронула тень усмешки. — Нет, Лень. Мне не за что тебе мстить. Да и дела мне до этого нет. — Он снова посмотрел на дорогу. — "Последствия" будут другие. Ты останешься... незащищенным. В мире, который теперь знаешь. Вот и всё. — Пауза. Он тяжело вздохнул. — А насчёт других... — его голос стал тише, жёстче, — ...я не бог. Не могу контролировать всех, но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить тебя. Даю слово.       Слово вампира. Когда-то это звучало бы как насмешка или ловушка. Сейчас, после смеха в лесу, после салфеток, после этого усталого признания в ошибке... оно обрело странный вес. Хрупкий, но реальный.       Молчание снова натянулось, но уже не давило так невыносимо. Она была заполнена гулом двигателя, стуком собственного сердца и грандиозностью открывшейся перед ним пропасти выбора. Отказаться? Остаться? Ни один вариант не выглядел простым или безопасным. — Я... — начал Лёня, но слова снова застряли. Что сказать? "Спасибо"? За то, что дал иллюзию выбора? За то, что признал свою манипуляцию? "Я подумаю"? Это было слишком очевидно. Он чувствовал себя ошеломлённым, вывернутым наизнанку этой неожиданной свободой и её страшной ценой. — На счет других... — вырвалось вдруг, почти против воли, подстёгнутое обещанием Антона. — Я встретил вампиршу на выходных...       Машина, наконец, тронулась с места мягким рывком. Антон не поворачивался, но его внимание стало острым, как лезвие. — Ты уверен в этом? — спросил он, голос ровный, но в нём появилась стальная нить. — Да, — Лёня кивнул, глядя на профиль вампира. — Она попыталась применить на мне гипноз... в автобусе. Но он не сработал. И она... кажется, испугалась меня?       Короткий, хрипловатый смешок вырвался из груди Антона. Плечи блондина слегка подрагивали. — Оо... — звук перешел в сдавленный смех. — Теперь ты знаешь, какими мы можем быть трусливыми на самом деле. — Но почему? — Лёня нахмурился, чувствуя, как усталость от тренировки и эмоциональной бури начинает брать верх, делая голос вялым. — Я ведь даже ничего не сделал. Ничего не сказал. — Ты её услышал, — Антон сделал акцент на слове, повернув голову на долю секунды. В его взоре мелькнуло что-то вроде... уважения? — Этого достаточно для рядовых кровососов, чтобы струхнуть. Ты теперь один из тех, кто слышит вампирскую волю. Кто может ей сопротивляться. Для многих это... неестественно. Пугающе. Как для человека — внезапно услышать шепот стен. — А есть еще? — спросил Лёня, с трудом скрывая зевок. Адреналин окончательно отступал, уступая место глухой усталости в костях и приятной тяжести в веках. — Такие, как я? — Конечно, — Антон махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Машина плавно выехала на асфальтовую дорогу, ускорилась. Уличные фонари замигали за окном. — Если так подумать, то о нас, вампирах, знает достаточно много людей. И они... — он слегка повернул руль, огибая поворот, — ...пользуются этим знанием. По-разному. Кто-то служит. Кто-то торгует информацией. Кто-то просто старается выжить, зная правду. Ты — не первый. И не последний. — В его голосе снова зазвучал знакомый, слегка насмешливый оттенок, но без злобы.       Лёня не ответил. Голова тяжело откинулась на подголовник. Уличный свет мелькал за закрытыми веками рыжими пятнами. Гул двигателя, монотонный стук колес по швам асфальта, приглушенные звуки ночного города – всё сливалось в один убаюкивающий фон. Изнеможение накрыло его, как теплая волна после долгого заплыва в ледяной воде. Физическая – от падений, сжатий, борьбы с собственными рефлексами. Эмоциональная – от смеха, стыда, страха, неожиданных откровений и этой оглушительной свободы выбора, которая теперь висела над ним, как дамоклов меч. "Слышит вампирскую волю..." — пронеслось в полусне. Он чувствовал себя одновременно уязвимым, как разбитое яйцо, и странно... сильным. Сильным от знания. Сильным от этой новой, непонятной связи с Антоном, построенной на крови, яде, смехе в лесу и тяжелом слове вампира. "Сделаю всё, что в моих силах..."       Антон бросил беглый взгляд. Фигура Лёни, размякшая в кресле, с закрытыми глазами, подрагивающими веками, говорила сама за себя. Уголки губ вампира дрогнули в едва заметном подобии улыбки, тут же погасшем. Он прибавил газу. Городские огни становились ярче, гуще. — Спи, — произнёс он тихо, почти беззвучно, больше для себя. Голос был лишен привычной колкости. — Доедем.       Машина растворилась в потоке ночных огней, увозя с поляны не только двух пассажиров, но и тяжелый груз невысказанных решений и хрупкое перемирие, выкованное под холодной луной среди запаха хвои и разбитых яиц.