Неспящие звёзды

      Так умели смеяться только они, и только после такого количества выпитого вина. Франция и Пруссия гоготали над очередной пошлой шуткой в небольшой квартирке, расположенной где-то среди узких переплетений парижских улочек; парочка уже порядком утомила всех соседей, да только те боялись тревожить двух пьянчуг, ещё и таких известных в политических кругах.       Повод для пьянки был особенный: Франция поссорился с Англией. Не просто повздорил — это был настоящий скандал, и он собирался напиться до беспамятства. И вот, когда Франциск потянулся за очередной бутылкой вина…       — О-о, бля, братан, в меня больше не влезет, — хохотнул Гилберт, отодвигая от себя теперь уже пустую тарелку из-под круассанов.       — Ну-ну, — ухмыльнулся Франция, — так выходит, старший брат тебя перепил?       — Кого, меня?! — Пруссия тут же оживился, но затем поморщился, тут же откидываясь назад в кресле. — Не-е, со мной это не прокатит, я до отвала нажрался — в смысле, и напился, и наелся, вот-вот лопну! Было бы это пиво… А вот Испания, сволочь, киданул нас, его помощь в пожирании твоих запасов была бы сейчас очень кстати!       Франция драматично вздохнул, наполняя вином только свой бокал, и вернулся на диван; какое-то время он молча смотрел на красную жидкость, слегка покачивая сосуд в своей руке.       — Гилберт, — наконец заговорил он, заставив друга вздрогнуть от неожиданности, — а ты часто задумываешься о том, как сильно мы влияем на жизни окружающих нас людей?       Пруссия несколько раз моргнул, сквозь туман опьянения пытаясь сопоставить из отдельно услышанных слов предложение, имеющее смысл. Наконец, последовал такой же глубокий ответ:       — Чё?!       Франциск вздохнул.       — Ну, посуди сам: наши жизни по сравнению с жизнями людей безумно долгие, мелочи вроде сломанной руки для нас всё равно что укус комара, но для них месяц, проведённый дома, – это очень значимый отрезок времени, который может кардинально изменить жизнь! И каждый раз, когда мы с ними сталкиваемся… мы ведь даже не запоминаем – ни лиц, ни имён, только в редких, очень редких случаях, а они… они могут запомнить; мы можем навсегда изменить их судьбу… Вот, скажем, подцепишь ты какую-нибудь мадемуазель в баре, через десять лет даже не вспомнишь, а у неё ты, быть может, был первым!..       — Всё-то у тебя к одному сводится… — Пруссия задумчиво почесал затылок. — А ты чё, сам помнишь, с кем впервые переспал?       — А ты нет? — удивленно округлил глаза Франция.       — Нет… Ну, я, конечно, был монашеским орденом, но не самым порядочным, так что, наверное, это случилось во время очередного военного похода с какой-нибудь сексапильной литовкой или жемайтийкой!       — А как же те двое?       — Кто?       — Ну, ты же вечно этим старшим орденам в рты заглядывал. Госпитальеры и Тамплиеры.       — А. Ну да, — Пруссия нахмурился. — Ну, помогал я им в Палестине, было дело. Но при них я себе ничего такого не позволял.       — «При них» или «с одним из них»? — с хитрой улыбкой прищурился Франциск. — Да ладно тебе, братец, не нужно смущаться, я же знаю, что вы с тем блондинчиком при любом удобном случае сбегали на сеновал!       Гилберт, будто бы мгновенно протрезвев, подорвался с места, резко рухнув на диван рядом с Франциском — очень, очень близко, — и заглянул ему прямо в глаза, подняв указательный палец для убедительности.       — Не смей. Не смей так выражаться в его адрес. Потому что… Потому что…       — Гилберт! — Подзатыльник, как и голос, неощутимо мягкий, но я все равно издал громкое «Ай!» ради приличия. — Не смей так выражаться в его адрес.       — А что такого! — Я смущённо погладил затылок, смотря, как Орден Тамплиеров проходит мимо и садится на каменную плиту рядом со мной. — Госпитальер совсем обалдел давать мне столько поручений! Я не лошадь, чтоб так меня!..       — Тевтонский Орден!       — Я понял, понял…       Пару мгновений мы сидели молча, слушая звуки наполненной жизнью улицы, небольшим склоном уходящей куда-то вниз. Люди сновали туда-сюда, полные своих забот, и не удивительно — день подходил к концу, и даже солнце уже почти скрылось за крышами домов, замерев за силуэтом одной из многочисленных колоколен. Я повернул голову, чтобы лицезреть своё самое любимое во всём мире зрелище — сияющие золотом глаза Ордена Тамплиеров и его пшеничные локоны, блестящие в лучах заката. Да, ради этого я мог бы и прикусить язык.       — Что-то не так, Гилберт? — спросил он, поймав мой взгляд.       Я растерянно моргнул, не находя, что ответить. Орден Тамплиеров вздохнул, качая головой.       — Тебе нужно будет обязательно сообщить Магистру о сквернословии, — он вновь спустился на мощённую камнем дорогу, поправив одежду и отряхнувшись, — и прочитать Отче Наш перед сном, хорошо?       — Да вот ещё, я не какой-то обычный солдатишка, чтобы о каждом проступке бегать к Магистру и…       — Но ты всё-таки рыцарь! Как же честь, благородство и…       — Ой-й, вот только не начинай…       — Ну, хотя бы ради меня…       Я раздражённо фыркнул и отвернулся. Я чувствовал, что Орден Тамплиеров выжидающе смотрит на меня; наконец, он спросил:       — Так что же, ты сообщишь Магистру о своём проступке?       Я демонстративно вздохнул.       — Да, да…       — Славно! — он хлопнул в ладоши и развернулся. — Тогда увидимся за ужином, Гилберт!       — Эй, эй, подожди! Альвин, — я спрыгнул с плиты и сделал пару шагов вперёд, хватая его за плащ.       — Что такое? — он обернулся, и его глаза сверкнули звёздами, на секунду заставив меня забыть о том, что я хотел сказать. А, точно…       — Хотел сказать спасибо, что не осуждаешь меня, как другие братья.       Он приподнял брови в удивлении, а в следующее мгновение мягкая улыбка озарила его лицо.       — А ты сегодня невероятно нежен, Гилберт! — сказал Альвин, беря меня за руки, так осторожно, что я почувствовал, как лицо тут же наливается кровью.       — Да иди ты! — проворчал я, вырывая ладони из его рук и уходя прочь.       — И тебе всех благ, брат мой! — услышал я в спину его смех.       — Т-ты понимаешь, Франциск? — Пруссия говорил почти шёпотом, опустившись на пол рядом с диваном и вертя в руках пустой бокал. — Он относился с добротой и искренностью ко всем, но с нежностью, такой теплотой — только ко мне. Ко мне! И ему не нужно было… Творить… Похабщину, чтобы я это чувствовал, Франция, ты это понимаешь?       — Нет, я не понимаю, mon cher, разве может простое касание до рук говорить о том, что вы были любовниками?       — В его случае — может даже больше, чем какие бы то ни было…       — По-це-лу-и!       — Поцелуи? — Я озадаченно посмотрел на торжествующего Венгрию. Тот рухнул на траву неподалёку от меня, растрёпанный, как после страшного побоища.       — Да, да! Всему-то тебя учить, глупый монах. Поцелуй — способ выразить любовь и верность, а ещё, э-э… забыл. Короче, так мужья и жёны делают! И любовницы, — на этих словах Венгрия принялся смешно дуть губы и корчить пальцы.       — Ну хватит, хватит, знаю я это всё! — Я рассмеялся, представив, как он вот так распугивает каких-нибудь девчонок.       — Ну вот! Поцелуй его, и он поймет, что ты его любишь!       — А… а как?       — В смысле?       — Я ж не умею… Я только мечом махать горазд…       — Ха! — Венгрия внезапно перестал улыбаться. — Блин, а я тоже.       Между нами повисла неловкая тишина.       — Мы могли бы научиться… — сказал я.       — Друг на друге… — закончил за меня он, придвинувшись ближе.       Мы пару мгновений смотрели друг на друга.       А затем смех взорвал поляну.       — Твоё лицо! Ах-ха! Лицо! — Венгрия с трудом мог говорить.       — А твоё! Твоё! — У меня получалось не лучше.

***

      — На Восток отплываем завтра. Есть возражения? — Орден Госпитальеров обвёл присутствующих уставшим взглядом зелёных глаз и, убедившись, что никто не против, кивнул, поставив точку в дискуссии. — На этом всё, и да хранит нас Господь.       Он поднялся из-за стола; другие рыцари последовали его примеру.       — Славно, — вздохнул Орден Тамплиеров, поднимаясь с места и накидывая свой плащ.       Он прошел к выходу, где я, совершенно точно не поджидающий окончания совещания в коридоре, тут же увязался следом за ним.       — Привет, — негромко сказал я.       — Здравствуй, Тевтонский Орден. Как твои успехи в Прибалтийских землях? — мягко спросил он, не обернувшись, и эта официальность меня насторожила.       — Эй, я что, успел тебя обидеть чем-то? — спросил я, останавливаясь.       Орден Тамплиеров тоже остановился, развернулся.       — Ох, нет, милый Гилберт, — он сделал пару шагов ко мне, взяв меня за руки, — что ты, вовсе нет. Моя голова забита делами, а они идут не очень.       Заглянув мне в глаза, он слабо улыбнулся, затем отпустил мои кисти и вновь зашагал вперед.       — Нам срочно нужна подмога из Европы. И ещё… Ох-х. Плохо дело. Нет, нет. Уныние — это грех.       Вместе мы дошли до конца зала и вышли через громоздкие двери на улицу. Уже почти стемнело, и прохладный ветер приятно остужал землю после жаркого дня. Приятно журчал фонтан во дворе, хотя его почти заглушал шум города, доносящийся из-за ограды.       — Давай пройдёмся, — предложил я, кивая на ворота.       — Дел полно, — покачал головой Орден Тамплиеров. — Нужно ещё проведать больных братьев и убедиться, что к отплытию всё готово.       — Альвин, ты устал. Они и без тебя справятся. И вообще, с ними Мартин. Госпитальеры, вроде, тоже что-то да умеют.       — Я ценю твою заботу, Гилберт, но это не оправдание.       — Ну, хорошо, — с напускной беспечностью сказал я, демонстративно медленно спускаясь по лестнице. — Пойду гулять по улицам совсем один, натворю чего-нибудь, как обычно, и опозорю всех нас, чтобы отдуваться пришлось всем троим…       Альвин глубоко вздохнул.       — Хорошо, я пойду с тобой, но только чтобы ты ничего не натворил!       Я тихо усмехнулся, радуясь своей маленькой победе.

***

      У заросшего берега речки не было никого, кроме нас. Обычно здесь полно народу утром, в основном женщин с вёдрами и корзинами с бельём, но поздним вечером — ни души. Поэтому я так любил это место.       — Лягушки расквакались, — хмыкнул я, опускаясь на землю. — Дождь будет.       Альвин тихо хихикнул, опускаясь рядом:       — Надо же, прошли через весь город, и ты даже не выкрикнул ничего, что поставило бы под сомнение репутацию рыцарей-крестоносцев. Похвально.       — Так похвали же меня! — оживился я.       — Хвалю, хвалю. Ты действительно молодец.       — Мне мало слов.       — Чего же ты хочешь, милый Гилберт? — Орден Тамплиеров слегка наклонил голову вбок, в его глазах заиграло любопытство.       — Поцелуй.       Он не успел отреагировать и что-либо сказать; я даже не увидел, изменилось ли как-либо выражение его лица, когда я ринулся вперёд и впился своими губами в его губы, и этот неаккуратный, нелепый поцелуй показался мне самым сладким, самым желанным на свете, но я не успел даже насладиться этой мыслью, когда Альвин сжал мои плечи и сначала мягко, но затем настойчивее, а потом с неожиданной силой оттянул меня от себя; глотнув воздух, я непонимающе посмотрел на него, ожидая увидеть растерянность, злость, отвращение, что угодно, но его взгляд был абсолютно спокоен, лишь брови слегка приподняты в удивлении.       — Гилберт, я…       — Не говори.       — Я принял обет целомудрия.       — Я знаю, — я отвернулся, желая провалиться сквозь землю. Схватился за свой плащ, который так некстати зацепился за корень дерева, помешав мне резко встать и уйти прочь, но тот никак не поддавался.       — И ты, кстати, тоже, — продолжал Альвин.       — Спасибо за напоминание, — буркнул я, продолжая пытаться отцепить дурацкий кусок ткани.       «Глупый, глупый… Идиот. Тевтонский Орден, ты полный идиот!»       — Гилберт, остановись, — я почувствовал, как он коснулся моей руки, и тут же одёрнул её, но всё-таки осмелился повернуться и посмотреть в лицо Альвину. Я хотел бросить какую-то колкость, но его спокойный и даже тёплый взгляд попросту не позволил мне открыть рот, заставив молча слушать. Ну вот и как он может быть таким хладнокровным в этой ситуации? Почему ему не хочется наорать на меня и сказать, какой из меня отвратительный рыцарь Христа? Послать меня к чертям в ад или чего похлеще?       Убедившись, что я его слушаю и сбегать не собираюсь, Орден Тамплиеров вздохнул, прикрыв глаза, после чего вновь обратил взгляд на меня и заговорил:       — Я понимаю, что тебя сейчас терзает буря эмоций и чувств, но, пожалуйста, пойми, что ты не сделал ничего плохого и заслуживающего осуждения.       — Но я же…       — Я знаю. Ты оступился. Но ты лишь пытался выразить свою любовь ко мне, верно? Я тоже тебя очень, очень люблю, Гилберт….       — Да какой мне толк от того, что ты меня любишь! Ты всех любишь — потому что так завещал мужик с облаков…       — Гилберт…       — …А я не хочу быть для тебя наравне с Мартином…       — Гилберт.       — Наравне с бездомной собачкой, или там, к примеру, с…       — Гилберт!       Я никогда не слышал, чтобы Орден Тамплиеров повышал голос где-либо, кроме поля боя. И почему-то решил замолчать.       — Я и не имел в виду, что люблю тебя только лишь как ближнего своего. Я люблю тебя как близкого друга, как возлюбленного — в самом романтичном смысле! Но для того, чтобы любить кого-то, не обязательно ведь нарушать обеты, данные Всевышнему.       Пару секунд я молча смотрел на него. Затем опустился на землю, неловко положив руки на колени и уперевшись в них взглядом.       — Я не понял ничего из того, что ты сейчас сказал.       Орден Тамплиеров тихо усмехнулся.       — Твоя симпатия взаимна, Тевтонский Орден. Любовь — чудесное и светлое чувство, но я не поощряю нарушение данных обетов, поэтому впредь, пожалуйста, не повторяй того, что ты решил вдруг вытворить сегодня, хорошо?       Я был в крайней степени озадачен происходящим.       — Но как же, м-м…       — Что?       — Когда люди… Когда люди любят друг друга, они ведь…       Орден Тамплиеров пару секунд непонимающе смотрел на меня, затем тихо рассмеялся.       — Ох-х, милый Гилберт, — он покачал головой. — Позволь мне показать тебе, что настоящая любовь — это не про плотские утехи.       — Венгрия меня потом… на посмешище выставил… выставила… — Пруссия приложился к бутылке, но тут же заметил, что она уже пустая — и где он вообще достал бутылку пива в квартире француза?! — Хорошо, что она уже давно про это всё забыла.       Пруссия фыркнул, отставляя бесполезную стекляшку прочь и уставился на Францию, который, лежа на животе, слушал его со взглядом, которым обычно смотрят на умирающих собак.       — Понял? Никто ни с кем не это… Не ебался.       — Mon cher, ты хочешь сказать, что юный рыцарь поверил одним лишь словам о том, что его любят?       — А чё не так-то?! — развёл руками Пруссия. — Нафиг ему врать! Если он вообще умел.       — Ну-у… Будто бы отношения без секса — это просто дружба. Хотя даже вы с Испанией однажды…       — Так! Рот свой… замолчи… Дружба, блять…       Пруссия вскочил на ноги и принялся мерить шагами комнату.       — Никакая дружба не сравнится с тем, что я пережил с ним! Эти… полные тепла объятия, эти прогулки по берегу Средиземного моря, эта забота после ранений в бою и эта ярость, с которой он защищал меня, когда мы угодили в ловушку… Десятки встреченных вместе рассветов, закатов, побед и поражений, а ещё эти… — Гилберт поднял мечтательный взгляд в потолок. – звёзды…       — Звёзды?       — Ну, понимаешь, он просто обожал смотреть на звёзды, но самыми яркими, самыми красивыми звёздами были для меня ну, понимаешь, — Гилберт неловко указал пальцем на свои глаза, и Франциск понимающе кивнул.       Какое-то время они молчали, затем Пруссия снова заговорил:       — И даже меня — меня! — он научил быть заботливым.              Стоило нашему кораблю войти в порт и пришвартоваться, как я тут же спрыгнул с борта и поспешил покинуть причал, грубо растолкав толпу зевак, лениво обсуждающих что-то на своём французском, и побежал вниз по таким непривычно узким улицам.       Я нашёл его не быстро. Там, где он, по моим данным, должен был остановиться, его не было, и мне пришлось бродить меж домов и площадей, высматривая знакомый белый плащ с красным крестом, ловя на себе неодобрительные взгляды прохожих. Не мудрено, после таких-то новостей… Если это правда. Несмотря на то, что я приплыл в самую Западную Европу, мне до последнего не хотелось во всё это верить.       Я обнаружил его, выходящим из собора вместе с другими прихожанами в сопровождении ещё двух рыцарей — видимо, служба только закончилась; и его понурый вид и потухший взгляд ранили меня больнее любого меча. Я ускорил шаг, а затем и вовсе перешёл на бег; заметив меня, он остановился, слегка удивлённый.       — Тевтонский Орден? Что ты тут…       — Я… Нам… — остановившись и уперевшись руками в колени, я попытался восстановить дыхание, — пришли известия… что вы… мы… потеряли все владения в Святой земле… Уф-ф.       Я наконец восстановил дыхание и выпрямился, чтобы посмотреть в глаза Ордену Тамплиеров, но он тут же опустил взгляд.       — Да, это так, — сказал он безэмоционально. — Мы с Орденом Госпитальеров сражались до последнего, но были вынуждены покинуть Святую землю ни с чем. Мне очень, очень стыдно это признавать, но теперь вся Палестина принадлежит неверным.       — Ух ты, — я принялся чесать затылок. — Действительно печальные новости.       Заметив, что на этих словах Альвин поморщился, будто от пощёчины, я тут же взял его за плечи — осторожно, но крепко, — и добавил:       — Но это ничего! Мы ещё соберём огромную армию и вернём всё-всё, что потеряли, да?       — Я… не знаю? Впервые в жизни я не знаю, Гилберт. Их там сотни, сотни тысяч… Боюсь, ни наших с Мартином, ни даже твоих людей не хватило бы, чтобы…       — Ха! Сотни тысяч… Да один наш рыцарь стоит десятка их бедуинов! Gott mit uns, Bruder!       Альвин наконец посмотрел мне в глаза, слегка улыбнувшись.       — Мой милый Гилберт, временами ты поражаешь меня своей наивностью, — он положил ладонь поверх моей руки. — Идём, поговорим в другом месте.       Я отпустил его плечи и последовал за ним. Было заметно, что, пока Альвин шёл по улицам, смотря прямо перед собой и никуда больше, некоторые прохожие бросали на нас странные взгляды — и мне приходилось гордо прищуриваться, бросая дерзкий взгляд в ответ, заставляя их отворачиваться. Это меня ужасно взбесило. Меня и так всегда раздражало то, как много Орден Тамплиеров делает для этих нищебродов, растрачивая свои невероятные ресурсы на лечение больных, кормёжку малоимущих и прочий бред, вместо того, чтобы стать ещё влиятельнее и богаче — хотя, казалось бы, куда уж больше. Но стоило ему разок потерпеть поражение!..       — Сюда, — вывел меня из размышлений негромкий голос.       Мы свернули с улицы на узкую тропинку между домами и оказались рядом с лестницей, ведущей куда-то наверх. Альвин принялся подниматься по ней, и я последовал за ним. Оказавшись на крыше дома, мы взобрались по ящикам на крышу следующего, более высокого, а затем по балкам перебрались на крышу соседнего. Проследовав так за ним ещё немного, мы оказались довольно высоко над землей, а затем нам открылся вид на главную площадь города и улицы, лучами уходящие в разные стороны от неё, а также огромное количество людей и торговые ряды, раскинувшиеся вдоль домов. Стоило поднять взгляд выше, как над крышами можно было увидеть гигантские облака, цепляющиеся за острые кончики колоколен и крепостей на окраинах города. А небо-то какое голубое! С земли я даже внимания не обращал…       — Ого, — выдохнул я. — Красиво…       — Да, — кивнул Орден Тамплиеров, садясь поудобнее, — когда я нашёл это место, сразу подумал, что нужно показать его тебе. Ты в детстве всегда любил взбираться повыше.       — А что, знал, что я приплыву? — Я с интересом посмотрел на него, устраиваясь рядом.       — Надеялся, — ответил Альвин чуть тише.       — Так, не унывать! Сам же знаешь, уныние — грех и всё такое!       Альвин вздохнул.       — Мне тяжело не унывать, когда кажется, будто бы я потерял саму суть своего существования, Гилберт.       — В смысле?       — Ну… — он слегка наклонил голову, — я ведь был рождён для того, чтобы защищать владения в Святой земле, а теперь мне нечего защищать. Я был создан, чтобы оберегать паломников на пути к ней, а теперь некого оберегать. Во мне больше нет необходимости, Гилберт, я не нужен людям…       Я протянул руку, обхватив его ладонь со слегка подрагивающими пальцами, и осторожно сжал её.       — Альвин. Послушай, — твёрдо сказал я. — Я всегда бесился с того, как много ты делаешь для людей, помнишь? Потому что если бы тебя любили только за то, что ты мечом машешь, как мы с Госпитальером, ты бы никогда не добился таких сказочных богатств и влияния… И всеобщей любви.       Орден Тамплиеров смотрел мне в глаза, но молчал.       — И то, что ты временно — временно! — не можешь сражаться в Палестине, не означает, что нет теперь больше смысла существовать всему Ордену! Понимаешь, да? Ты всё так же можешь заботиться об этих… о малоимущих, о нуждающихся, ты всё так же можешь… заниматься всей этой… церковной чепухой… да чёрт, будто бы тебе когда-либо было нечем заняться!       — Ну… Возможно, ты прав…       — Не “возможно”, а по-любому прав! Потому что я такой крутой и офигенный, а ты ещё офигеннее, поэтому-то тебя люди и любят, и поэтому ты такой знаменитый и классный! И вообще… Давай завтра вместе пойдём и… не знаю… беспризорных детишек покормим, да? Ты же любишь это дело. И я даже плеваться и возмущаться не буду, чесслово!       Орден Тамплиеров слабо улыбнулся, а затем подался вперёд и крепко меня обнял. Через несколько мгновений он отстранился и, улыбаясь уже искренне, бодро кивнул:       — Отличная идея. Давай так и сделаем!              — А потом?..       — А потом ты и сам знаешь.       — В смысле?       — В коромысле! Сущий ад начался, Франциск, потому что твой тупой король решил присвоить себе все владения Ордена и начал обвинять рыцарей в богохульстве, поклонении дьяволу и прочей херне, а потом…       — О боже, не продолжай…       — Я предложил ему уплыть со мной в Прибалтику, чтобы вместе сражаться против литовских язычников, но он сказал, что примет ту судьбу, которую уготовил Господь ему и другим братьям…       — Ну Гилберт…       — Нет, Франциск, ты отказался мне помогать тогда, поэтому выслушаешь меня сейчас! А потом мне пришлось прятать его от твоих солдат, наблюдая, как он мучается, чувствуя на себе смерть каждого из братьев, сожжённого ли на костре или замученного до смерти пытками, а на каждую мою просьбу достучаться до своего короля ты лишь руками разводил, и для меня до сих пор загадка, действительно ли ты не мог помочь или просто не хотел…       — Ох, Prusse…       — И когда твои солдаты всё-таки выследили, где прятались последние из них, знаешь, какими были его последние слова? Нет, он не сказал что-то сопливое вроде «Я всегда буду с тобой» или ещё чего, нет! Он сказал: «Отец, почему ты оставил меня в сердце своём?» Пиздец. И знаешь, что? Меня это до сих пор в кошмарах преследует. И я даже не хочу вспоминать сам момент казни, Франциск. Просто… просто порадуйся, что ты этого не видел.       — Ну и к чему ты мне это рассказываешь, Гил?!       — К чему я это рассказываю?! Да ты сам вечно ноешь о Жанне, а я впервые за всю свою жизнь вообще пасть открыл и высказался кому-то о единственной за всю свою поганую жизнь настоящей искренней любви, и все, что я получаю в ответ, это «ну и к чему ты мне это рассказываешь»! И вообще, нахуй ты поднял эту тему, не твое дело, кто с кем… не ебался! Да пошёл ты!       Гилберт отвернулся к стене. После долгого молчания Франциск наконец сказал:       — Prusse, mon cher, ты уж прости меня…       — Да ничё.       — Пора закругляться.       — Да…       Тишина повисла на пару мгновений.       Франция открыл ещё одну бутылку вина. Пруссия подставил свой бокал.